Читать онлайн Стремглав к обрыву, автора - Росснер Джудит, Раздел - Глава 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Стремглав к обрыву - Росснер Джудит бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 0 (Голосов: 0)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Стремглав к обрыву - Росснер Джудит - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Стремглав к обрыву - Росснер Джудит - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Росснер Джудит

Стремглав к обрыву

Читать онлайн

Аннотация

Американок Эммелину и Руфь, героинь романов “Эммелина” и “Стремглав к обрыву”, разделяет почти столетие, однако судьбы их во многом схожи.
Бедность, несчастная любовь, стремление встать на ноги… Эммелина, пережив все самое страшное, что может выпасть на долю женщины, умирает в полном одиночестве.
Руфь получает возможность вернуть свою первую и единственную любовь, однако жизненные обстоятельства оказываются сильнее.
Читателя ожидает встреча с нешуточными страстями, и это значит, что книга никого не оставит равнодушным.


Следующая страница

Глава 1

Я каждый раз спотыкаюсь, проходя мимо нашего дома возле церкви Св. Марка. То каблук попадет в трещину, то ногу подверну. И так всякий раз – вряд ли это случайность.
«Что ты будешь делать, когда этот паршивый дом снесут и придется ковылять после работы через весь город?» – кричала я отцу, навсегда уходя из дома четырнадцать лет назад.
Но я осталась в дураках. Дом не снесли. Наоборот, его подновили изнутри, покрасили снаружи и сдали первый этаж каким-то людям, которые повесили над входом японские фонарики и целыми днями крутят записи Рэя Чарльза, врубая аппаратуру на полную мощность. На первом этаже соседнего дома – антикварная лавка. Хозяин, стройный молодой человек, безразличным взглядом смотрит на улицу сквозь стекло витрины, загроможденной дубовыми партами, ажурными дверными петлями и стеклянными плафонами в стиле ретро. В доме с другой стороны – магазинчик под названием «Всякая всячина». Стекло витрины выкрашено в черный цвет, оставлен только небольшой прозрачный овал, сквозь который одну неделю можно любоваться единственной парой спортивных штанов из лилового бархата, другую – виниловой мотоциклетной курткой в горошек.
Дочь Уолтера, которая моложе меня всего на несколько лет, в пятьдесят втором купила в соседнем квартале дом за двадцать тысяч долларов. Сейчас он стоит вдвое дороже: во-первых, его отремонтировали, а во-вторых, весь район в целом стал намного приличнее. Раньше я думала, что Уолтер специально так часто навещает дочь и тащит с собой меня, зная, насколько мне противно туда ходить; меня и сейчас не оставляет ощущение, будто всякий раз, когда я там оказываюсь, я расплачиваюсь за какой-то грех.
Я всегда думаю, с каким удовольствием наблюдал бы за мной в такие моменты отец. Неважно, что он живет от меня за тысячу миль и мы не виделись много лет. Мне все время кажется, будто он идет рядом, поглаживая густые черные усы, и говорит с сильным еврейским акцентом: «И что мы имеем, Руфи? Так мечтала, чтоб дом снесли. И что мы теперь имеем?»
Вот почему я стараюсь как можно быстрее пройти мимо этого дома. Вот почему я спотыкаюсь. Это судьба смеется над моей жизнью с тех пор, как я оттуда ушла.


Помню, как я сидела на лекции по литературе девятнадцатого века и слушала старого профессора Робинсона, который рассказывал о Троллопе и о том, какое место отводится теме денег в романе девятнадцатого века. Я взглянула на сидевшую рядом со мной Тею: на ее бледном серьезном лице блуждала легкая улыбка, пока Робинсон снисходительно, пункт за пунктом, доказывал, как повезло тем, кто родился в этой стране, – даже тем, кому не хватило ума родиться богатым. Помню, мне захотелось обернуться и посмотреть на всех остальных: выражение лиц у всех было в точности как у Теи, и я вдруг поняла, что, пожалуй, одну меня почему-то не забавляют истории о целеустремленных и напрочь лишенных фантазии героях и героинях Троллопа.
После лекции Тея и я помчались в спортзал на последний урок. Тея ворчала из-за того, что физкультура для всех обязательна, а мне это даже нравилось: я всегда была рада немного размяться. Уолтер сказал как-то, что я люблю гольф и теннис, потому что это спорт богатых, но не смог ответить, когда я с вызовом спросила его: почему же тогда именно я всегда первая бросаюсь догонять укатившийся мяч, хожу за покупками пешком, хотя можно заказать продукты по телефону, или с удовольствием плаваю?
– У меня точно что-то неладно с головой, – сказала я Tee, когда мы вернулись из зала в раздевалку. – Идти на физкультуру после всех занятий. У меня же всего час двадцать, чтобы доехать до дома, принять душ, переодеться, поесть и добраться до работы.
Я захлопнула дверь кабинки, защелкнула замок и взглянула в зеркало. Я симпатичная. У меня большие темно-карие глаза и вьющиеся волосы и хороший цвет лица, который становится еще лучше, когда после физкультуры появляется румянец. Причесываться было некогда, я сгребла книги, перебросила сумку через плечо и сказала Tee, которая тщательно расчесывала перед зеркалом прямые и тонкие темно-русые волосы:
– Давай, давай скорей.
– Я почти не вижу тебя, с тех пор как ты устроилась на работу, – ответила она и начала собирать вещи.
Я рассмеялась:
– Зато другие видят чаще, чем надо.
Схватила ее за руку и потащила мимо растрепанных, разгоряченных, натягивающих на себя одежду девушек из раздевалки, сначала на первый этаж и затем на залитую солнечным светом 68-ю улицу. Навстречу шел бывший солдат с кучей учебников, которые как-то не вязались со всем его обликом. Он смерил меня взглядом.
– Не думаю, что Хантер
type="note" l:href="#n_1">[1]
сильно выиграл оттого, что сюда стали принимать этих демобилизованных, – сказала я Tee.
– Им же надо где-то учиться.
В этом вся Тея; иногда она не может заниматься, стоит ей только вспомнить лица бездомных стариков, а в морозную ночь вскакивает с постели, чтобы впустить кошку, жалобно мяукавшую на улице.
– Давай помедленнее, – сказала она, задыхаясь. – Не все же такие длинноногие, как ты.
– Извини.
Сделав над собой усилие, я пошла медленнее, хотя и предпочла бы в этот яркий весенний день до самого дома бежать бегом, а не ехать в надземке. Но я степенно шла с нею в сторону Третьей авеню и лишь у самой станции вырвалась вперед, взлетела вверх по лестнице на платформу, а потом виновато ждала, пока она, пыхтя, взбиралась по ступенькам и в гордом молчании покупала билет.
Мы сидели на своих обычных местах в первом вагоне и говорили главным образом о занятиях. Время от времени я вставала и, подойдя к переднему окну, смотрела, как убегают рельсы. И тогда, и сейчас это одно из лучших воспоминаний детства: поездки с отцом в вагоне надземной железной дороги, когда было бы проще сесть на автобус, и радость оттого, что стоишь у окна вагона, а поезд с грохотом покоряет пространство, развивая головокружительную для сороковых годов скорость.
Мы с Теей молча дошли до церкви Св. Марка, где я здорово сбавила темп, чтобы приспособиться к ее шагу, и даже задержалась на минутку возле ее дома: мне, как всегда, не хотелось расставаться с ней. Трудно объяснить, что значила для меня Тея. Она была моей первой и, наверное, единственной близкой подругой. Когда на меня нападало плохое настроение, оно становилось чуточку лучше, если рядом была она – живое доказательство того, что не все в мире отвратительно. Когда же мне было хорошо, ее чистота и безмятежность делали меня вдвойне счастливой. В разные годы я виделась с Теей то очень часто, то от случая к случаю, но мысленно она всегда была со мной: я никогда не забывала о ее великодушии и любви. Из всего, что произошло со мной за этот год, едва ли не самым знаменательным стало то, что образ Теи неожиданно потускнел.


В парадной было темно. Миссис Адлер с первого этажа уверяла, что хозяин заменяет перегоревшие лампочки такими же перегоревшими. У меня был свой ключ на тот случай, если мать отлучится из кухни и не сможет открыть мне дверь.
В кухне, как всегда, вкусно пахло рагу, которое мать готовила на воде из костей, увядшей зелени и, возможно, кусочка жесткой говядины. По части еды она проявляла недюжинную смекалку и изворотливость, и ей доставляло огромное удовольствие подать на стол блюдо, которое казалось не тем, чем было на самом деле: фаршированную рыбу из цыпленка, рубленую печень из фасоли, голубцы с начинкой из одного риса, отваренного в мясном бульоне. Ей всегда было немного стыдно за обман: от природы не способная ни на что дурное, она стала рассматривать некоторые свои добродетели как пороки, а потом сама же из-за этого переживала.
Услышав, как хлопнула дверь, мать вышла в кухню. Маленькая, худенькая, с седеющими волосами, хотя и на одиннадцать лет моложе отца, шевелюра которого была все еще черна как смоль.
– Руфи? Руфи, дорогая, – сказала она, направляясь к леднику, – что-то ты сегодня припозднилась. Садись, еда готова.
– Некогда, мама, – ответила я, схватив с тарелки кусок хлеба с арахисовым маслом и вареньем. – Съем, пока буду переодеваться.
Прежде чем они успела возразить, я бросила учебники на стол и прошла в комнату, где, кроме меня, обитали мой брат Мартин и отцовские цветы. В то время я любила отца и ничего не имела против его цветов. Наша комната, выходившая окнами на улицу, была единственной, куда попадал солнечный свет. Растения, большие, с сочной зеленью, заливавшие водой и грязью подоконник, пол и столик, специально поставленный перед окном для горшков, не помещавшихся на подоконнике, были главной заботой отца. Они являлись предметом зависти всех цветоводов-любителей по соседству, вознаграждая таким образом отца за его труды. В этой области он был признанным авторитетом. Он знал, как исправить растение, у которого стебель непомерно вытянулся и листья растут только на самой верхушке. Он сразу мог определить, какие растения заливают водой, а какие поливают недостаточно, какие любят свет, а какие лучше растут в тени, какие требуют ухода, а какие чувствуют себя лучше, если на них меньше обращать внимания, каким нужен хороший дренаж, а у каких почва должна быть постоянно влажной. Вообще-то отец считал, что знает обо всем, но, поучая восхищенную соседку, как обращаться с цветами, он действительно знал, что говорит.
Кроме цветов, в комнате стояли две кровати: Мартина, покрытая солдатским одеялом, и моя – незастеленная, что никак не украшало убогую комнату. Я следила только за тем, чтобы края одеяла не касались пола. (Я всегда спала под шерстяным одеялом – до самого лета, даже в жару не могла уснуть, не укрывшись как следует.) На это красное одеяло из тонкой шерсти ушло все мое жалованье за первую неделю работы у Арлу. У оставшейся свободной стены громоздился наш с Мартином комод – четыре уродливых скрипучих ящика, которые заклинивало каждый раз, когда их выдвигали: два с одеждой Мартина и два с моей. Из-за этого комода ноги у нас вечно были в синяках, но другого места для него в комнате не нашлось. Мартину для его немногочисленных рубашек, нескольких пар носков и белья двух ящиков было более чем достаточно. Мне же явно не хватало места для вещей, которые я стала покупать, начав работать у Арлу. Не считая редких подарков, которые делал мне отец в годы, когда прилично зарабатывал, это были первые в моем гардеробе неподержанные и несамодельные вещи.
Я быстро разделась и в купальном халате (нововведение последнего времени) прошла в душ, устроенный в углу кухни; туалет находился в коридоре и был один на всех соседей. Если бы мне потребовалось изобразить все убожество детства и юности в виде какого-нибудь символа, им, наверное, стал бы этот кухонный душ, расположенный почти напротив входной двери и завешенный старой простыней, которая, однако, не защищала от холодного воздуха, врывавшегося в кухню каждый раз, когда открывалась дверь; этот душ с цементным полом (настолько потрескавшимся, что матери никак не удавалось его отмыть); этот душ – рассадник тараканов, мокриц и прочей твари, любящей сырость.
Я включила воду и немного подождала, чтобы вся эта мерзкая живность разбежалась по щелям. Мать, которая понимала обуревавшие меня чувства, хотя и не разделяла их, сделала вид, что слишком занята и не замечает, как я подтащила к душу стул и бросила на спинку халат и полотенце. Несмотря на то что вода была ледяная, я, вымывшись, продолжала стоять под душем. И поэтому не услышала, как открылась дверь и вошел Дэвид, пока мать не крикнула мне, что он в кухне, – чтобы я не выходила без халата. Я улыбнулась, но ничего не ответила и высунула руку из-за простыни, чтобы взять халат. Дэвид схватил меня за руку, и я поняла, что мать не смотрит в нашу сторону.
– Мама, мне не достать халат, – крикнула я. Его рука разжалась, прежде чем я успела закончить фразу.
– Могу ли быть вам полезен, мадам? – спросил он, передавая мне халат.
Выходя из душа, я чуть не наткнулась на него. Он широко улыбнулся. Словно мое собственное зеркальное отражение, только слегка увеличенное и мужского пола. Красивый. Уверенный в себе. Мне нравилось быть с ним рядом, я любила, когда нас видели вместе; он прекрасно это понимал и умело играл на этом. Встречая нас втроем – Дэвида, брата и меня, – люди обычно смотрели на Дэвида и говорили: «Сразу видно, это твой брат». У брата волосы были светлее, чем у меня и Дэвида, и, в отличие от нас, он казался нескладным везде, кроме баскетбольной площадки.
– Ну и видок, – сказал Дэвид. В ответ я показала ему язык.
– Руфи, – сказала мать, отрываясь от плиты, – я на тебя поражаюсь.
– Она не шутит, – объяснила я Дэвиду. – Она и правда поражается. – Подбежала к матери и обняла ее за плечи. – Маме вредно читать газеты. Ее просто возмущают сообщения о малолетних преступниках, о мужьях, которые бьют своих жен, и о женах, изменяющих мужьям. От одного слова «грабеж» она чуть не падает в обморок: «Как могут люди так поступать?» – Я, конечно, рисовалась, и он это знал, но все равно было приятно, потому что ему нравилось на меня смотреть. Я бросила взгляд на будильник, купленный несколько месяцев назад: мне теперь приходилось постоянно помнить о времени. – Ого! Пять минут до выхода.
Помчалась в свою комнату и быстро натянула темно-синее летнее платье, одновременно заглатывая бутерброд. Вообще, когда в квартире был кто-то посторонний, одеваться полагалось в чулане, но сейчас мне было не до условностей и нас с Дэвидом разделяла лишь тонкая перегородка. Когда я вышла в кухню, он сидел за столом перед тарелкой супа. Я залпом выпила стакан молока, который мать оставила для меня, и поцеловала ее на прощание. Открыла дверь и начала спускаться по лестнице.
– Эй! – крикнул Дэвид. Раздался сначала звук отодвигаемого стула, затем быстрых шагов. – Куда ты так бежишь?
– Я, между прочим, работаю, – не оглядываясь, ответила я.
– Погоди-ка. Хочу кое-что спросить.
Я остановилась и посмотрела на него снизу вверх, всем своим видом показывая, что очень спешу.
– Ну что?
– У меня на сегодня контрамарка в кино. Как ты на это смотришь?
Его дядя работал на киностудии, и ему несколько раз в год полагались бесплатные билеты, которыми по очереди пользовались все родственники.
– А что у нас сегодня в Музыкальной академии?
– Если ты у нас такая разборчивая, позову кого-нибудь другого, – ответил он.
Я достала из сумки кошелек и принялась искать пять центов на трамвай.
– Так ты пойдешь или нет?
– Пойду, – сказала я, нежно улыбнувшись. – Если шеф не задержит. – И выскочила из дома, пока он не отменил свое приглашение, – еще передумает!
Как все-таки удобно вечно спешить. В ту пору Дэвид еще не поступил на юридический и у него было значительно больше свободного времени, чем у меня. Я пользовалась тем, что ему приходилось меня ловить. В этом заключалось мое единственное преимущество. Кроме внешности.


С часу до двух я замещала Сельму в приемной, которая не могла похвастать изяществом обстановки, но благодаря белым стенам и линолеуму на полу имела все же более респектабельный вид, чем темные складские помещения с деревянными полами. После обеденного перерыва мы вместе обрабатывали счета, Сельма называла мне фамилии и цифры, подсчитывала общую стоимость, а я печатала. Совсем необязательно было делать это именно таким образом, но Сельме хотелось с кем-нибудь поболтать: было межсезонье, Лу редко приходил в контору, единственным собеседником Сельмы был телефон. Телефон да еще бесконечный поток журналов – «Женский домашний журнал», «Мак-Коллз», «Домашнее хозяйство», «Ваш дом и сад», «Молодой семье», «Домашний уют», – которые она самоотверженно изучала каждый месяц, хотя ее собственная квартира давно была обставлена в стиле, представлявшем собой мешанину из современного Бронкса и французского провинциального. При виде этой квартиры редактор любого из журналов упал бы в обморок.
Мы дошли до буквы «Т», Сельма позвонила в кафе на первом этаже и заказала кофе с пирожными; их принесли, когда мы заканчивали список, и она, как обычно, заплатила за все: на этот счет у нас был негласный договор. Я прекрасно могла обойтись без кофе и пирожных и не стала бы тратить двадцать пять центов плюс чаевые на это удовольствие. Сельма же хотела кофе, но еще больше она хотела сделать перерыв и поболтать с кем-нибудь, главным образом о своих регулярных походах к гинекологу, который, как уверяла ее подруга, поможет ей вылечиться от бесплодия.
Сельма хотела ребенка так же, как я хотела разбогатеть, – это была всепоглощающая, мучительная страсть. Она не сомневалась, что, как только достигнет цели, ничто в этом мире уже не сможет причинить ей горе. Как и я, она невольно оценивала людей с точки зрения их полезности для достижения своей главной цели. Гинеколог внушал ей почтение и благоговейный страх: этакий снисходительный мэтр, во власти которого дать ей то, что она по праву заслуживает. Ее муж Джерри – очень хороший человек. Так почему же он отказывает ей в том, чего ей больше всего хочется? Ведь и нынешний врач, и предыдущий сказали, что все в порядке и она вполне может иметь от него ребенка. У Джерри приличная зарплата и неплохая работа – по крайней мере так всегда считалось; но в прошлом месяце, когда термометр показывал, что приближается самое подходящее для нее время, Джерри, как назло, вдруг начал задерживаться на работе и приходил домой такой усталый и разбитый, что от него не было никакого толку, и Сельма опять осталась без ребенка, несмотря на предчувствие, что на этот раз ей обязательно должно повезти. Вот она и платила за мой кофе, чтобы иметь возможность разглагольствовать на эту тему.
Хотя, возможно, были и другие причины. Она ведь сначала ждала от меня неприятностей – и ошиблась. Бесконечное число девушек, нанимавшихся на несколько часов в день, прошло через контору за те восемь лет, что она здесь проработала. Большинство из них – студентки, одни хорошенькие, другие умненькие. Многие открыто не желали ей подчиняться, хотя Лу, принимая их на работу, специально подчеркивал, что она для них такой же начальник, как и он сам. Поэтому Сельма ждала и с моей стороны обычных штучек: откровенный зевок во время какого-нибудь ее объяснения; нагловатая улыбочка (пусть видит, что, в отличие от нее, я не намерена проводить в такой дыре по восемь часов в день); отказ разбирать почту; нахальное заявление, что, если ее что-то не устраивает, она может жаловаться мистеру Файну. И она была трогательно благодарна мне за то, что эти штучки не начались. Мне кажется, она не задавалась вопросом, почему я охотно выполняю за нее все нудные обязанности; она просто решила, что я хорошая девушка, и даже два раза в месяц приглашала меня к себе на обед, от чего я обычно отказывалась под предлогом, что мне нужно заниматься. Возможно, я в самом деле была хорошей девушкой, и неважно, что, безропотно выполняя ее просьбы, я действовала почти бессознательно, как во сне, не задаваясь никакими вопросами.
Лу Файн пришел около четырех, когда мы раскладывали счета.
– Как тебе мои подружки? Ничего? – спросил он лифтера, который подмигнул мне.
– Здравствуйте, мистер Файн, – сказали мы. Улыбаясь, он прошел в приемную. Седовласый, красивый, вспотевший, в измятом костюме, хотя разгар летней жары был уже позади, как всегда настороженный – он был из тех, кто, едва сорвав куш, уже начинает беспокоиться о налогах, поэтому он все еще опасался, что в конце концов Сельма скажет ему, что на поверку я оказалась такой же, как все предыдущие девушки. Позади него громко захлопнулась дверь лифта. Сельма затараторила о делах: звонили два поставщика по вопросам доставки; какой-то неизвестный, который по ошибке набрал этот номер; рекламный агент; ну, и Лилиан. Что нужно Лилиан? Лилиан просила его купить по дороге домой четверть фунта копченой колбасы, потому что завтра приходит прислуга.
Лицо Сельмы хранило бесстрастное выражение, Лу и бровью не повел, а мне было не по себе: я еще не научилась спокойно воспринимать Лилиан, которая шестнадцать лет не вставала с инвалидного кресла, хотя ни один врач не мог найти этому объяснения; Лилиан, которая меняла прислугу чаще, чем фирма Арлу – временных служащих, отчасти из-за того, что, когда приходящая по пятницам прислуга собиралась пообедать, она обнаруживала пустой холодильник и единственный приготовленный для нее сэндвич с копченой колбасой, а отчасти из-за того, что Лилиан целый день раскатывала за ней на своей коляске, делая замечания и громко сокрушаясь, что люди утратили способность гордиться хорошо выполненной работой, как было когда-то, в дни ее молодости.
Сельма отдала Лу обработанные счета, он взял их и пошел на склад. Когда пробило пять, Сельма собралась идти домой. Я осталась в приемной, а она зашла к Лу попрощаться. Через некоторое время она ушла, оставив мне подписанные счета, а Лу появился в приемной со страницей из модной женской газеты.
– Взгляните, Руфь, – сказал он, сдвигая в сторону гору счетов и коробку с конвертами. – Как вам эта реклама?
Он разложил газету на моем столе. Реклама занимала весь разворот. Под фотографией крупными буквами было набрано: «Стройная по моде при любой погоде». Лу сделал шаг назад и принялся внимательно рассматривать страницу. Не оборачиваясь, я прекрасно представляла себе выражение его лица: задумчивое, глубокомысленное, оценивающее. Он никогда не вникал в колонки биржевых цен на товары или недвижимость, но без устали изучал всевозможную рекламу, отмечал оригинальность художественного решения, интересовался моим мнением относительно текстов (как специалиста-филолога), вежливо спрашивал Сельму, что ей нравится, а что нет, чтобы она не обижалась, и складывал в специальную папку все самое интересное.
– Что скажете?
– Неплохо, – ответила я. – По-моему, ловко придумано.
– Да? А что особенного? Примитивная рифма, и все.
– Вообще-то, конечно.
– То-то. А что бы вы предложили?
– Не знаю, – ответила я, продолжая раскладывать счета в конверты. – А вы сами что предложили бы?
– Задачка не из легких. Ну, может, что-нибудь вроде «Чем стройней, тем бодрей». – Я не выразила восторга, и он быстро добавил: – Сам знаю, что это не высший класс. Но все-таки лучше, чем у них.
Я кивнула. Он схватил со стола газету и забегал взад-вперед по приемной.
– Надо же, какое рвение, – заметил он вслух. – Ни на минуту не может оторваться от счетов!
– При чем тут рвение? – ответила я. – Просто-напросто хочу закончить, чтобы уйти вовремя.
– И какая искренность вдобавок!
«Искренность тоже ни при чем», – подумала я, сама не знаю почему. Мне всегда казалось, что меня считают хорошей и честной по одной простой причине: те, кто так думают, недостаточно меня знают. Из этого, впрочем, не следует, что они хотели бы узнать меня лучше; людям важно не то, какая ты на самом деле, а лишь то, какая ты по отношению к ним.
Лу снова посмотрел на рекламу и сложил газету.
– Итак, у нас все хорошо, – сказал он.
– Прекрасно.
– И все довольны.
– Да – пока.
Имелось в виду: пока у Сельмы не начались месячные. Ее месячные становились событием для всей фирмы – от Лу до экспедитора. И дело тут было не только в беспокойстве за ее здоровье. В такие дни к ней лучше было не подходить. Из-за этого и еще из-за того, что цикл ее без конца сбивался, все находились в постоянном напряжении. Ее поведение было непредсказуемым: то она замолкала на целый день и отвечала исключительно по делу, то вдруг разражалась рыданиями в ответ на самую обычную просьбу перепроверить какой-нибудь фрахтовый счет.
Я ушла домой ровно в шесть. После пятичасового сидения в конторе я не переносила городской транспорт. Иногда, правда, заставляла себя сесть в автобус, но чаще шла пешком вдоль Пятой авеню, через парк у 23-й улицы, пересекала ее и выходила на Вторую авеню. На Пятой были прелестные магазинчики: армянская ковровая лавка и магазин восточных художественных изделий, где были выставлены всевозможные резные шкатулки и богато украшенная медная утварь. А вот магазины на Второй авеню меня совсем не привлекали. Продукты, стекло, концентраты, лавочки со сластями, химчистки, кинотеатры, опять продукты. Когда я читаю в книгах о Нижнем Ист-Сайде, мне кажется, что я сама никогда там не была. Богатство окружающей действительности – яркая ткань, в которую любят драпироваться наши писатели, – если я и воспринимала его, то отчужденно, как хозяин фирмы воспринимает известие о болезни матери своей секретарши. Я встречала множество сделанных с любовью описаний «сладких» магазинчиков на Второй авеню: бутылки с газированной водой и самыми невероятными сиропами, горы грошовых леденцов в стеклянных витринах… Для меня эти лавчонки – место, где собиралась шпана со всей округи подразнить проходящих мимо девчонок, громко или не слишком, в зависимости от того, как ты им понравишься и сколько их самих (чем больше, тем они нахальнее).
По пути я на минуту заглянула в бакалейную лавку, чтобы повидаться с отцом. Он сидел за прилавком и читал «Пост». На меня не взглянул. Он никогда не отрывался от газеты, если заходил покупатель. Так он мстил судьбе за то, что он – большой и видный – сидит за крошечным прилавком (тогда отец казался мне крупнее, чем на самом деле), что он – мужчина с головой – вынужден тратить силы на работу в жалкой лавчонке, принадлежащей его младшему брату, который далеко не так красив, не так умен, не так энергичен, но каким-то образом умудрился скопить несколько тысяч в первые годы после эмиграции, пока еще не обзавелся семьей. Я попросила упаковку сушеного инжира, и тогда он поднял глаза от газеты и вышел из-за прилавка, чтобы поцеловать меня.
– У тебя усы чересчур длинные, – сказала я.
– А моя дочь, похоже, становится чересчур нахальной, – ответил он.
Выйдя из лавочки, я прибавила шагу, но за квартал до дома пошла медленнее: вдруг Дэвиду вздумается выглянуть в окно. Отца не было, поэтому брат скорее всего дома.
Он сидел за столом в кухне и читал какой-то журнал. Половина стола накрыта к ужину (для меня и для брата; он обычно ждал меня, а мать ела с отцом перед тем, как тот уходил к пяти в лавку). На другой половине лежала куча вещей для починки, которые поставлял матери так называемый друг семьи – владелец магазина поношенной одежды «Старое – как новое», получавший за каждую вещь впятеро больше, чем платил матери. Ее в кухне не было.
– Привет, старушка, – сказал Мартин, отложив журнал в сторону. Брат был высокий, как Дэвид, только потоньше, и красивый, в отца. Мать утверждала, что Мартин в свои восемнадцать выглядит совершенно так же, как отец, когда она с ним познакомилась, но они оба яростно это отрицали.
– И тебе привет. – Я шлепнулась на стул, впервые за весь день почувствовав усталость. – Где мама?
Он показал глазами на комнату родителей.
– Что, опять?
Он кивнул.
– Из-за чего?
– Неважно. Такая глупость, что и говорить не стоит.
– Не сомневаюсь. Но все-таки расскажи.
Он отодвинулся от стола вместе со стулом и качнулся назад, к стене.
– У меня сегодня в школе был разговор с нашим идиотом-куратором. Я рассказывал об этом маме. Отец читал. Я не думал, что он слушает, иначе и говорить бы не стал. Ты ведь знаешь, я никогда…
– Знаю-знаю. Дальше.
– А что дальше? Ни с того ни с сего он вдруг влез в разговор и стал на меня орать. Ну, сама знаешь, старая песня про…
Он замолчал, потому что вошла мать. Она уже не плакала, но глаза у нее были красные и припухшие, хотя держалась она так, словно ничего не произошло, в отличие от миссис Ландау, которая после каждой ссоры с Дэвидом напускала на себя вид великомученицы. Мать подала нам ужин – рагу с ржаным хлебом, – потом села к столу и принялась за штопку. Она не собиралась вмешиваться в разговор; она всего лишь, справедливости ради, хотела, чтобы точка зрения отца тоже стала известна.
– Продолжай, Мартин, – сказала она. – Мне ведь все слышно из спальни, и выходит, будто я подслушиваю.
Он покраснел.
– Так зачем тебя вызывал куратор? – спросила я его.
– Да ни за чем. Обычная бодяга в конце года: «Вы уже решили, какую выберете специализацию? Судя по вашим оценкам, если я не ошибаюсь… Может, вам нужна помощь, чтобы определить сферу ваших основных интересов?» Ну что, не чушь?
– Что ты ему ответил?
– Предположим, сказал, что пока не знаю и вообще мне некуда торопиться.
– Достойный ответ!
– Не умничай! – раздраженно бросил он. – Ты же прекрасно понимаешь, что я не мог ему так ответить. Просто сказал, что у меня разносторонние интересы и мне не хочется ограничиваться какой-то одной областью. – Он со злостью набросился на рагу, словно это был идиот-куратор.
– Зачем надо было заводить при отце этот разговор?
– Во-первых, – сердито заметил он, – я разговаривал не с ним и понятия не имел, что он слушает.
– Ты мог заметить, что он слушает, – негромко вставила мать.
– Во-вторых, – продолжал Мартин, не обращая на нее внимания, – беседа с куратором на этом не закончилась. Он сам сказал мне, что необязательно ограничиваться чем-то одним, если я этого не хочу. Он сказал, что, если я получу приличные оценки и прослушаю курсы, подходящие для любого диплома, необязательно выбирать конкретную специальность сейчас. Только это я и хотел сказать – вы же с ума сходите из-за того, что я не знаю, чего хочу.
Мать посмотрела на него:
– Но ты этого не сказал.
– Да он же не дал мне сказать! Как только услышал, что я ответил этому типу, вскочил, швырнул книгу и стал орать на меня. Можно подумать, я собираюсь грабить банки! Или намерен стать жиголо, или Бог знает что еще!
– Но ты же ничего этого не сказал. Как же отец мог догадаться? – спросила мать.
– Черт возьми, действительно, как? – ответил Мартин. – Он вообще ни о чем не догадывается и никого не слушает. По крайней мере меня.
– Ты не прав, – сказала мать.
Но он был прав, и мы все это знали: и она, со своей убежденностью в том, что, хотя, с ее точки зрения, Мартин не бездельник, отец все же умнее и, стало быть, имеет основания так думать; и Мартин, с его бессильным гневом, из-за которого он с каждым днем все больше замыкался в себе, как в раковине, что только усиливало его ярость, когда он в очередной раз взрывался; и я, со своим беспомощным пониманием того, что отец в большинстве случаев не прав, и растущим недовольством собой, потому что, несмотря на это, любила его ничуть не меньше.
– Отцу одно надо, чтобы Мартин понял, кем он хочет стать, – обратилась ко мне мать.
– Ради Бога, мама, ему же всего восемнадцать лет, – раздраженно возразила я.
– Дэвиду Ландау было десять, когда он решил, что станет юристом, – с горечью передразнил отца Мартин.
– Но это действительно так, – сказала мать.
– Ну и что? – стараясь говорить спокойно, спросила я. – Кому-то нужно для этого больше времени, кому-то меньше. Мартин ведь не какой-нибудь лоботряс, который целыми днями торчит у витрин со сладостями.
– Все равно, – помолчав, ответила мать, – надо понимать, что отец беспокоится. Тут его не в чем упрекнуть.
Мартин выскочил из кухни. Мы остались вдвоем и еще немного поговорили на эту тему почти без эмоций: мы никогда не ссорились, хотя меня не раз охватывало отчаяние от граничащего со слабоумием тупого обожания, с которым она относилась к отцу, но я старалась этого не показывать. Два упорных законника, оба со стороны защиты, ведущих вежливый спор в судебном заседании, которое никак не может вынести окончательное решение. Я пыталась ненавязчиво закрыть тему, когда раздался стук в дверь, затем вошел Дэвид и, обнаружив, что я еще не готова, сделал недовольную мину. Но, увидев, в каком настроении мы обе сидим за столом, тут же перестал изображать недовольство.


Мы взяли Мартина с собой в кино. Дэвид пригласил его, а я заплатила за билет, потому что по бесплатному пропуску могли пройти только двое. Денег у Мартина никогда не было. Он несколько раз пытался найти вечернюю работу, но безуспешно, а отец, согласившись выдавать ему небольшую сумму на карманные расходы, как правило, об этом забывал. Мы смотрели фильм с Джоном Гарфилдом, идолом домашних хозяек. Очень красивая девушка, мерзкий злодей – все как положено; на следующий фильм с Дороти Мак-Гуайр в главной роли мы не остались, поскольку Мартин должен был вернуться домой и лечь спать до возвращения отца.
Мартин трогательно благодарил нас за подобные вылазки. Не стоило благодарности: во-первых, мы оба любили его, во-вторых, его присутствие было нам на руку. Часто один из нас приглашал Мартина, чтобы подразнить другого: это стало частью глупой игры, в которой очки набирал тот, кто лишал другого удовольствия, даже если сам терял не меньше. Так что в тот вечер я сидела между ними в кино и делала вид, что не замечаю руки Дэвида, лежащей на спинке моего кресла. Потом мы зашли в кафе выпить кофе. Мартин был по-прежнему очень спокоен – такое взвинченное спокойствие, которое ни на минуту не позволяло нам забыть о происшедшем, хотел он этого или нет. Дэвид сделал попытку вывести его из уныния, заговорив о спорте – единственном, что могло расшевелить моего брата. Упомянул команду пловцов, в которую Мартин уже входил, и университетскую сборную по баскетболу, в которую тот надеялся войти в будущем году. В конце концов настроение Мартина улучшилось, но совсем не из-за того, что сказали Дэвид или я.
Девушка по имени Вивиан Мандель, в которую он был когда-то недолго, но безумно (очень характерно для него) влюблен, подошла к нашему столику, представила своего спутника и тут же, забыв о нем, принялась флиртовать с Мартином. Брат держался холодно и отстраненно, как только он один умел держаться с девушкой, если она его больше не интересовала. Но минуты через две-три после их ухода, когда мы вышли на улицу, его словно подменили. Он рассказал пару сальных анекдотов, слышанных в школе, посмеялся сначала над ними, потом над нами, поскольку нам было не смешно, а потом принялся насвистывать, поминутно спрашивая, не можем ли мы идти немного быстрее. Мы подошли к дому почти в одиннадцать. Дэвид спросил, не устала ли я. Я покачала головой, потому что это тоже входило в условия игры и, кроме того, я действительно не чувствовала такой усталости, как несколько часов назад. Мартин попрощался и отправился наверх, громко топая по ступенькам, как будто была не ночь, а день. Мы на всякий случай подождали немного: хотели удостовериться, что наверху все обошлось, затем пошли назад по Второй авеню, снова пересекли 14-ю улицу и направились к Хералд-сквер. Оба длинноногие и заядлые ходоки, мы не желали признаться друг другу, что устали, и продолжали молча идти, то держась за руки, то порознь, то в обнимку, пока не достигли 57-й улицы, а потом направились в сторону Центрального парка, с безразличием нищих глазея на редких счастливцев, подъезжавших к ночным клубам в дорогих автомобилях. В парке мы, вконец измученные ходьбой, опустились на землю под большим темным деревом. Если вокруг и был кто-нибудь, мы никого и ничего не слышали, кроме шума машин, проносившихся по Парк-драйв, и стрекотания кузнечиков в траве.
– Не понимаю, за каким чертом ты меня сюда притащила, – сказал Дэвид, обнимая меня и притягивая к себе, чтобы мы оба могли опереться на толстый шершавый ствол дерева.
– Бедняжка Дэвид! Вечно над ним издеваются!
– У меня нет денег даже на трамвай.
– Ничего, у меня есть. Он рассмеялся.
– Почему тебе вечно не дают покоя мои жалкие доллары?
– Сам не знаю. А сколько у тебя?
– Не помню, – ответила я, хотя помнила – с точностью до пенни. – Доллара три-четыре.
– Прекрасно. Хватит на такси.
– Конечно, – согласилась я нарочито небрежно, потому что он хотел меня разозлить, и это ему удалось. Я уже истратила больше, чем предполагала, из тех одиннадцати долларов, что откладывала из недельного жалованья на одежду и мелкие расходы. (Из двадцати одного доллара жалованья пять я отдавала матери, а пять переводила на счет в банк.)
– Ладно, не дуйся, сегодня больше не буду тебя дразнить, – лениво сказал он.
Я отодвинулась от него и села прямо.
– Ну, давай, иди ко мне, – протянул он так же лениво.
– Что-то не хочется.
– Ну же, иди, я буду тебя любить, как зверь. А ты представь себе, что я Джон Гарфилд.
Как будто в этом была необходимость!
– Мне неудобно опираться ни дерево – голове больно.
– Ох уж эти мне капризы, – вздохнул он. – Ладно, садись ко мне на колени.
Я резко обернулась и посмотрела на него. Увидев, что я по-прежнему сижу не двигаясь, он улыбнулся и призывно протянул ко мне руки. Я только того и ждала – и в ту же секунду бросилась к нему в объятия; он крепко прижал меня к себе и поцеловал. Сразу стало тепло и уютно, я забыла обо всем на свете и только успела удивиться, чего же мы так долго ждали, зачем дразнили и мучили друг друга, ведь с самого начала было ясно, зачем мы сюда пришли.


Не помню, сколько прошло времени; наконец мы уснули от усталости и охватившего обоих чувства безысходности, все еще обнимая друг друга. Дэвид проснулся раньше меня, и, когда я открыла глаза, он курил. Небо начинало светлеть. Я поднялась и стряхнула приставшие к платью и волосам травинки и сухие листья. Он смотрел на меня не двигаясь, потом отбросил сигарету и поднялся с земли. Выходя из парка, он обнял меня, и ко мне вернулось ощущение тепла от нашей близости. Я взглянула на него – его лицо было бесстрастным. Вот так всегда. Я никогда не могла понять, что он чувствует, о чем думает; может быть, если бы я это поняла, все было бы иначе, а может быть, и нет. Мои собственные мысли перескакивали с одного предмета на другой, но так или иначе возвращались к Дэвиду. Сначала я подумала, что он меня слишком возбуждает и я легко поддаюсь, и это неправильно, потому что во всех книгах и фильмах героини уступают искушению лишь тогда, когда совсем готовы – после жарких поцелуев и сильных объятий настойчивого героя их благородное негодование перерастает в неукротимую страсть. Потом я принялась размышлять о нелепых обстоятельствах, которые мешали нам быть вместе. Какая-то ерунда – отношения людей вообще не должны от нее зависеть. Вечные «где и когда». Попросту говоря, необходимы нормальные условия и побольше времени. А не те жалкие двадцать минут в комнате у Дэвида, пока его мать покупает в соседней лавке мясо к обеду.
В конце концов нам все-таки пришлось поймать такси, потому что ближайшие часы, на которые мы наткнулись, показывали без нескольких минут пять. В машине я опять уснула, и Дэвиду пришлось крепко меня встряхнуть, чтобы я проснулась и заплатила таксисту. (Я в таких случаях старалась незаметно сунуть деньги Дэвиду, чтобы он сам заплатил, но тот не признавал подобных уловок.) Он попросил шофера остановиться на углу Второй авеню, не доезжая до дома. По улицам уже сновали машины, развозя товары. Наш квартал пока спал и во сне выглядел еще уродливее, чем днем, потому что ни одно яркое пятно не оживляло его серого однообразия. В парадной мы поцеловались на прощание и молча двинулись дальше. Дойдя до нашего этажа, Дэвид бесшумно прошел мимо нашей двери и стал подниматься выше. Я вставила ключ, открыла дверь, на цыпочках вошла в квартиру, осторожно заперла дверь и направилась в свою комнату, даже не умывшись, потому что у отца сон был чуткий, а я боялась его разбудить.
Мартин спал как убитый. Я натянула ночную рубашку и немедленно уснула, успев подумать, что, к счастью, это суббота и мне не придется рано вставать.


Я была слишком занята своими делами, чтобы интересоваться тем, что пишут в газетах. Но если бы я и читала газеты, вряд ли бы это что-нибудь изменило; многие из тех, кто их читал, удивились не меньше, чем я, узнав, что в стране под названием Корея идет какая-то война. К тому же очень странная: чтобы вспомнить, когда она началась или когда мы узнали о ней, нужны некоторые усилия. Это произошло за неделю до того, как я поступила на работу к Уолтеру, летом того года, когда мне исполнилось двадцать. В пятидесятом. Саму ту неделю я помню прекрасно. Мартин решил записаться в армию.
Тея собиралась работать в летнем лагере, а Дэвид – у своего дяди, оптового торговца. Когда я сообщила, что, возможно, уеду на все лето вместе с Теей, он не выказал ни малейшего огорчения от предстоящей разлуки. Тогда я решила, что непременно уеду, – пусть поскучает, и стала искать работу, которая позволила бы уехать из города и при этом прилично оплачивалась.
Многочисленные объявления в «Таймсе», приглашающие няню, я отвергла сразу. «За паршивую десятку вынут душу без остатка», – сострил Дэвид. Объявление Штаммов привлекло меня тем, что им требовалась учительница и компаньонка, к тому же подчеркивалось, что жалованье высокое. Я решила разузнать все поподробнее.
Они жили на углу Пятой авеню и 96-й улицы. Я должна была явиться в половине шестого, то есть уйти от Арлу пораньше. Незадолго до того я купила свой первый костюм, черный, строгий, английского покроя, и в тот день надела его с белой блузкой и туфлями на шпильке. Вероятно, я хотела выглядеть как типичная английская гувернантка, но ничего не вышло. Во-первых, мешали непослушные короткие волосы. Во-вторых, не было шляпы и перчаток.
К своему удивлению, я так волновалась, что на лекциях не могла сосредоточиться. Шла последняя неделя семестра, и профессор Робинсон заканчивал курс творчеством Мередита. Признаться, меня никогда особенно не привлекал его Ричард Феверел, я скорее симпатизировала его отцу, хотя поначалу и сочувствовала Ричарду, пока из-за всей этой романтической белиберды в конце романа мое сочувствие не сменилось скукой; помню, как разочарована была Тея, что я не проронила ни слезинки, читая сцену смерти Ричарда.
Может быть, предстоящая встреча казалась мне авантюрой и именно поэтому я не сказала Tee, куда иду. Может, дело было в том, что прежде мне не приходилось бывать в домах на Пятой авеню. С богатыми людьми я уже встречалась, например с родственниками Дэвида, владевшими большими магазинами одежды, а у некоторых клиентов Арлу денег было столько, что при желании они могли бы засадить деревьями весь Израиль и увековечить свои имена на стенах Еврейского университета в Иерусалиме, и еще осталось бы. Но Штаммов я представляла себе совсем другими, хотя бы потому, что они жили на Пятой авеню, а не в Скардейле или на Лонг-Айленде. И потому, что они были не евреи.
Дом был простой, но отделанный со вкусом, с мраморным полом и новой обивкой на диванах в вестибюле. При входе меня внимательно осмотрел швейцар, но старик лифтер даже не повернул головы в мою сторону, когда я сказала, что мне нужно на четырнадцатый этаж. Выйдя из лифта, я очутилась в небольшом холле с единственной квартирой на площадке. Дверь открыла девушка, казавшаяся всего на несколько лет моложе меня. Ничем не примечательное хорошенькое личико, одета аккуратнее, чем большинство старшеклассниц, которых я знала. Длинные темно-русые волосы стянуты на затылке в хвост.
– Штаммы здесь живут? – спросила я.
– Да, – ответила она, смутившись. – Входите, пожалуйста. Я прошла вслед за ней в прихожую, которая могла бы вместить всю нашу квартиру. Стены белые, на полу восточный ковер, вдоль стен стулья – все это придавало комнате вид официальной приемной.
– Пожалуйста, садитесь, – сказала девушка. – Отец скоро освободится.
Она вышла, а я села на стул. За дверью раздавался высокий женский голос. Я вспомнила, что забыла причесаться. Через минуту-другую дверь открылась. Оттуда вышли девушка примерно моего возраста и красивый стройный мужчина, который кивнул мне, провожая девушку к выходу. У двери он поблагодарил ее за приход и сказал, что о решении ей сообщат через несколько дней, после чего закрыл дверь и повернулся ко мне. Лицо без единой морщинки, но волосы совершенно седые, и, несмотря на то что держался он очень прямо, что-то в его внешности выдавало слабое здоровье или возраст. Я представилась.
– Пожалуйста, прошу вас, мисс Кософф, – сказал он. – Я Уолтер Штамм.
Он провел меня в библиотеку, устроенную по всем правилам: деревянные панели, темно-зеленый ковер на полу, громадный письменный стол, обитые кожей стулья и стеллажи от пола до потолка, заполненные рядами книг настолько плотно, что напоминали театральные декорации. В углу, за письменным столом, – вращающееся кресло, напротив – два стула. Он указал мне на один из них, а сам сел на другой. На столе лежал открытый блокнот с какими-то записями. На чистой странице он записал мое имя, адрес и номер телефона. Когда я объяснила, что это номер соседей, которые обязательно передадут мне все, что нужно, он не сразу сообразил, что у нас нет телефона, а сообразив, смутился. Затем попросил меня рассказать о себе. Я сказала, что мне скоро исполнится двадцать, что учусь на младшем курсе в Хантере, моя основная специальность – английский, вторая – педагогика, после окончания колледжа (в будущем году) хочу стать учительницей – это не вполне соответствовало действительности, потому что вторую специальность я выбрала для подстраховки, если не удастся найти работу в университете. Я рассказала ему, где работаю сейчас, а в прошлом году была воспитателем в летнем лагере, к тому же целый год занималась с девочкой, родители которой переехали в Нью-Йорк из Флориды, – та сильно отставала почти по всем предметам. Он подробно расспросил меня об этих занятиях, после чего сказал, что, если у меня есть время, он хотел бы представить меня миссис Штамм.
«Которой я не понравлюсь», – подумала я и ответила:
– Конечно, с удовольствием.
Он извинился и вышел, добавив, что я могу пока посмотреть книги. Чем я и занялась, но не потому, что искала что-нибудь почитать, а просто чтобы осмотреться. На полках в основном были издания в кожаных переплетах: «Британская энциклопедия», своды законов, атласы, путеводители, книги по искусству, множество справочников и книг по истории, особенно русской и немецкой. На одной из верхних полок стояли книги современных авторов в слегка потрепанных мягких обложках. Когда у меня за спиной открылась дверь, я почему-то испугалась, как человек, пойманный на месте преступления, хотя я всего лишь воспользовалась разрешением хозяина.
– И что же говорит о хозяевах наша библиотека? – раздался низкий женский голос.
Я обернулась. Я представляла ее себе совсем иначе. Она оказалась маленького роста, крепко сбитой; лицо с мелкими правильными чертами и короткие русые волосы с челкой до бровей выглядели странно, учитывая невысокую плотную фигуру. Этакий кутила средних лет. Или карлица из цирка с морщинистым лицом. Улыбка насмешливая, решительная и, как все в ней, включая костюм из твида и простую нейлоновую блузку, совершенно бесполая.
Я улыбнулась в ответ:
– Только то, что она у вас есть.
– Осторожный ответ. – Теперь она улыбалась лукаво, словно нарушила какой-то запрет. – Правильно. Осторожность никогда не помешает. – Достала из кармана жакета пачку сигарет и спички, закурила, протянула пачку мне.
– Нет, спасибо.
– Не нравится?
– Мне это не по карману.
– Прекрасно. Предпочитаю нанимать людей, которым нужны деньги. По крайней мере, они не уйдут, если на них разок-другой косо посмотрели.
Она пересекла комнату и села в кресло у стола, предложив мне занять место напротив. Пока я шла к столу, она не сводила с меня своих необычно маленьких глазок.
– Для бедной девушки вы хорошо одеваетесь.
– Я работаю. – Я постаралась выдержать ее взгляд, надеясь, что она не заметит, как я покраснела.
– И все тратите на тряпки?
– Не все. Часть отдаю матери, часть откладываю.
– А о порядке в вашей комнате заботитесь так же тщательно, как о своей внешности?
– Нет.
Я ответила так, предполагая, что ей понравится любой ответ, если она сочтет, что я говорю правду. И не ошиблась: она издала короткий одобрительный смешок. Достала вторую сигарету из кармана и прикурила ее от первой.
– Но не довожу ее до свинского состояния, – добавила я из осторожности.
– Наш загородный дом убирает женщина из соседней деревни, – сказала она, раздавив окурок в мраморной пепельнице невероятных размеров. – Приходит раз в неделю. Вам тоже придется поддерживать порядок. Мистер Штамм и я проводим большую часть лета в городе. Я юрист. У меня большая практика. Мы оба много работаем, но у нас может возникнуть желание приехать без предупреждения, и нам не хотелось бы, чтобы дом был похож на помойку. Особенно мистеру Штамму. Он в этом отношении более строг, чем я. – Она вопросительно посмотрела на меня. Я кивнула. – Стирка тоже будет входить в ваши обязанности, но там прекрасная стиральная машина с сушилкой, так что это не составит труда. Если вдруг белья накопится слишком много и некогда будет его гладить – не беда, заберем с собой, ведь мы будем вас навещать. Городская прислуга все равно летом спит полдня, и не мешает ей иногда напомнить, что жалованье зря не платят. Вы умеете готовить?
– Самые простые блюда.
– Этого достаточно. Я только не хочу, чтобы без меня дети три раза в день жевали бутерброды.
Я улыбнулась.
– Между прочим, Лотта хорошо готовит. Я сама готовлю прекрасно и ее научила. Но, как и все, она предпочитает запихнуть в рот кусок черствого хлеба, лишь бы не возиться с обедом, если никто не приглашен. – Она замолчала и аккуратно стряхнула пепел с сигареты.
– Лотта – ваша дочь?
– Господи, разве Уолтер… – начала она и осеклась. – Впрочем, неважно. Да, Лотта моя дочь. Ей шестнадцать. Борису одиннадцать. И вот мы наконец подошли к самому главному. Мистер Штамм, насколько я понимаю, ничего вам не сказал.
– Нет.
Она открыла ящик стола, достала пачку маленьких коричневых сигарок и закурила, смяв в пепельнице еще недокуренную сигарету.
– Борис учится в пятом классе. Он милый, приятный мальчик, но не слишком способный. – Должно быть, мне не удалось скрыть удивления, потому что она одарила меня своей язвительной улыбочкой и продолжила: – Вижу, вас шокировало мое признание. А причина в том, что родители редко оценивают своих детей хоть сколько-нибудь объективно. Как бы то ни было, способностей Бориса вполне хватило бы на то, чтобы окончить обычную школу и поступить в один из третьеразрядных колледжей, которых у нас более чем достаточно. Но для мальчика из нашей семьи подобное образование равносильно смертному приговору. В любой приличной фирме, взглянув на его анкету, заметят несоответствие между тем, где он живет, и тем, какое получил образование: везде есть люди, знающие нас и представляющие себе, какой университет Борис должен был бы окончить. В лучшем случае ему предложат ужасное, хотя на первый взгляд и вполне приличное место мелкого чиновника, о котором мечтают многие, не желающие заниматься физическим трудом, значительно более подходящим для них.
Она объяснила мне суть дела. Борис учится в прекрасной частной школе, где ему удается держаться на должном уровне благодаря репетиторам, которые занимаются с ним летом и во время учебного года. То, что к нему домой ходят учителя, не Бог весть какая тайна, но мальчику все-таки объяснили, что не стоит лишний раз говорить об этом в классе. Таким образом, моя задача состояла в том, чтобы за лето подготовить его к программе следующего учебного года и, если понадобится, повторить пройденное раньше. Основное внимание следует уделить английскому и общественным наукам, так как с арифметикой он в общем справляется, но если я смогу помочь ему и с арифметикой, тем лучше. Ее приятно удивило то, что я в ладах с математикой, поскольку обычно филологи не могут этим похвастать; она не выносит женщин, которых пугают цифры, хотя, по ее собственному признанию, сама не питает к цифрам большой любви. Лотте, которая значительно способнее брата, математика дается труднее, чем ему.
Я слушала ее вполуха, зная, что сумею вспомнить все, когда понадобится. Про себя я думала о том, как она некрасива, как богата и как фальшива ее псевдоакадемическая грубость. И еще о том, как мне не хочется у нее работать. Наконец она замолчала и выжидательно посмотрела на меня, явно рассчитывая, что я в смятении.
– Хотите о чем-нибудь спросить?
– Скажите, пожалуйста, сколько я буду получать?
Она рассмеялась и оценивающе взглянула на меня.
– Сколько вы бы хотели?
– Я не могу назвать точной цифры, – с раздражением ответила я.
– А приблизительную?
– В городе я могла бы заработать шестьдесят долларов в неделю, – солгала я.
– А стол и квартира?
– Дома я за это не плачу.
– Транспорт. Обеды.
– На это уходит не так много.
– Вряд ли можно сравнить лето в городе и на свежем воздухе.
Заметив, что эта игра доставляет ей немалое удовольствие, я возненавидела ее еще сильнее.
– Я ищу работу не ради того, чтобы любоваться природой.
– Верно. – Она опять закурила. – Сорок вас устроит? Это больше, чем я собиралась предложить.
– Мне очень жаль. – Я поднялась. – Я не могу принять ваши условия.
Она поднялась вслед за мной:
– Какова минимальная сумма, которая бы вас устроила?
– Не знаю. Пятьдесят – пятьдесят пять. Опять эта улыбочка.
– Вы ставите жесткие условия, мисс Кософф. Я пожала плечами:
– Мне это не доставляет ни малейшего удовольствия.
– Ну что ж, – сказала она, провожая меня до двери. – Давайте договоримся так. У мистера Штамма есть ваши рекомендации. Если они в самом деле настолько хороши, что дают вам право держаться так самоуверенно, и нам не удастся найти девушку с такими же рекомендациями, но не столь меркантильную, – она помолчала в ожидании моей реакции, но я от злости не могла произнести ни слова, – тогда вы получите очень неплохую работу. Надеюсь, это решится в течение недели, чтобы девушка, которую мы наймем, успела подготовиться к отъезду. – Она открыла дверь библиотеки, и мы вышли в прихожую. – Если мы остановимся на вас, я бы хотела, чтобы на следующей неделе вы встретились с детьми и составили план занятий. Согласны? Я кивнула:
– Прекрасно.
Она протянула мне руку, и я инстинктивно сжала ее сильнее, чем обычно, и правильно сделала, иначе она раздавила бы мою ладонь, как в тисках.


Мой гнев был неуместен и скорее всего вызван сознанием полного бессилия перед этими людьми: мне не под силу изменить что-либо в своем положении и даже задеть их чувства. Ведь они защищены богатством, как броней. Все это ужасно напоминало романы Троллопа. Я написала эссе о Троллопе для профессора Робинсона – попыталась доказать, как неверно мнение, будто он изображал какую-то другую жизнь. Профессор поставил мне пятерку, но рядом приписал своим мелким изящным почерком «Господи, прости!», тем самым перечеркивая все, что я написала, и признавая лишь мастерство, с которым это было сделано.
Я пересекла Пятую авеню и присела на скамейку в парке, но была слишком взбудоражена, чтобы долго оставаться на одном месте. Поэтому встала и пошла вверх по Пятой, стараясь забыть о разговоре, но любой лимузин с шофером, любая ухоженная собака, любая темнокожая служанка снова и снова напоминали мне о нем. В конце концов я устала бороться с собой и направилась к станции надземки на Третьей авеню. Выйдя из вагона, пошла не домой, а заглянула в лавку, чтобы повидаться с отцом. Он обслуживал покупательницу, но, когда я появилась, извинился и вышел из-за прилавка поцеловать меня.
– Подожди в подсобке, Руфи.
Я услышал, как он сказал женщине: «Еще раз извините. Моя дочь».
– Красивая девушка, – заметила она.
– Не в красоте счастье, – серьезно ответил он, – была бы голова на плечах.
Я усмехнулась про себя, вспомнив, как несколько лет назад упала и рассекла губу, и в ту ночь он дважды вскакивал с кровати и подходил ко мне убедиться, что все в порядке: ему приснилось, что я на всю жизнь изуродована.
– В темноте сидишь? – спросил он, входя и зажигая свет. – Денежки Дэниела бережешь?
– Боже сохрани, – ответила я, поскольку беречь деньги Дэниела считалось самым страшным грехом. Отец внимательно следил за тем, как мать составляет список продуктов, которые надо взять в лавке, подозревая, что она экономит на еде, только бы не вводить в лишние расходы Дэниела.
– Четверть фунта американского сыра, – громко читал он, – добавляет двенадцать центов к моему недельному жалованью. Ты уверена, что Дэниел может себе это позволить? – Его раздражало еще и то, что брат купил бакалейную лавку, а не большой магазин, где можно было бы брать все необходимые продукты, включая мясо.
– Ты такая нарядная, – сказал мне отец.
– Встречалась с работодателями. – Плохое настроение, от которого мне почти удалось избавиться, снова вернулось. – Некими Штаммами.
– Тебя не взяли?
– Не в этом дело.
Я махнула рукой, не собираясь ничего больше говорить, но не удержалась. И стала рассказывать ему все с самого начала, расхаживая из угла в угол и разглядывая коробки с товарами: томатным соком, консервами, мацой, печеньем, мылом, туалетной бумагой. С ним я могла быть откровеннее, чем с матерью, которая посочувствовала бы мне, но сказала бы, что я огорчаюсь из-за пустяков, а передай я ей слова миссис Штамм, заметила бы, что люди часто говорят не подумав. Я все подробно описала: дом, лифтера, Штаммов. Дважды приходили покупатели, и я была вынуждена силой заставить его обслужить их, уверяя, что могу подождать. Возвращаясь в подсобку, он каждый раз дословно повторял фразу, на которой я остановилась. Иногда перебивал меня, чтобы посетовать на несправедливое устройство общества, в котором только такие люди и имеют деньги, или чтобы спросить о какой-нибудь подробности, которую я упустила: что сначала сказал мне мистер Штамм и предложила ли мне миссис Штамм сигарету, когда закурила сама.
Он ужасно переживал из-за того, что мне пришлось выступать в роли просителя; я еще не дошла до последней колкости миссис Штамм, а он уже принялся ерошить волосы, перебивать меня, хотя ему и нечего было сказать, и в ярости бегать вокруг стула, на котором я сидела до его прихода; я замолчала – мне стало страшно, что кто-нибудь неслышно войдет и увидит двух сумасшедших, исполняющих в полутемной подсобке танец гнева.
– Все? – спросил он, когда я закончила рассказ. Я рассмеялась:
– А что бы ты еще хотел услышать?
– Я думал, у тебя есть гордость. Ничего не ответить им! Позволить себя так оплевать! Проклятые немцы!
– А впрочем, папа, – спокойно заметила я, видя, как он возмущен, – это было не так уж страшно. Признаюсь, меня задели не столько ее слова. Весь вид. Весь этот дом. И вообще…
– Ну?
– Ну и ничего, дорогой, – сказала я. – Да глупости это, потому что скорее всего я их никогда больше не увижу.
– Так они таки не хотели тебя взять?
– Мне кажется, хотели. Но не хотели прилично платить.
– Даже если бы они предложили миллион долларов, я бы тебе не позволил работать у них.
– Не зарекайся. Вдруг предложат?


Хелен Штамм дала о себе знать через четыре дня, предложив приступить к работе. Я спросила, сколько мне намерены платить. Она ответила: пятьдесят в неделю, на что я сказала, что, к сожалению, меня это не устраивает. Она сказала: пятьдесят пять. Я ответила, что подумаю и позвоню ей. Она сказала, что согласна на шестьдесят, если я дам ответ немедленно. И напомнила, что у меня не будет практически никаких расходов, да и одежды понадобится намного меньше, чем в городе, добавив, словно между прочим, что Лотта, как все девицы ее возраста, часто выбрасывает совсем новые вещи и я смогу ими воспользоваться, если захочу. Больше всего мне хотелось послать ее к черту. Вместо этого я дала согласие.
Через неделю я снова поднималась на лифте к ним на четырнадцатый этаж, чтобы взять школьные учебники и познакомиться с детьми. Борис оказался серьезным застенчивым мальчиком, светловолосым и очень похожим на отца. Лотта тоже выглядела спокойной девочкой, только я не поняла – от застенчивости или от полного безразличия. С детьми я говорила так недолго, что ради этого вообще не стоило приходить; Хелен Штамм почему-то решила, что лучший способ познакомить меня с детьми – это без умолку о них рассказывать, сначала в их присутствии, а потом и без них. Было уже довольно поздно, когда, угостив меня кофе с тортом, она вручила мне все необходимые учебники и заметила, что «грабеж среди бела дня» (как она выразилась) удался мне исключительно благодаря блестящим рекомендациям. Она предложила прислать шофера за моим багажом накануне отъезда. Я поблагодарила и ответила, что в этом нет необходимости. Это показалось ей забавным. Она даже не могла себе представить, как мало у меня багажа, и сказала, что в таком случае я должна прийти к ним утром, в девять. Домой я отправилась на такси, убеждая себя, что подобное расточительство не имеет никакого отношения к Хелен Штамм, просто мне не терпится увидеть Дэвида.
Открыв дверь квартиры, я сразу поняла: что-то произошло. Еще в парадной я услышала перебранку, потом, когда я поднималась по лестнице, голоса ненадолго смолкли. Войдя в квартиру, я застала на кухне отца, который в это время должен был находиться на работе. Рядом с ним, ухватившись за край душевой кабинки, стояла мать. Она с мольбой и надеждой повернула ко мне свое страдальческое лицо. Я прикрыла за собой дверь. Возле нашей комнаты с угрюмым и вызывающим видом стоял Мартин. На меня он даже не взглянул.
– Руфи, – сказала мать, – останови их.
Отец, будто только этого и ждал, снова раскричался, обращаясь уже ко мне:
– Паразит! Вот кто твой братец!
Я положила сумку и папку на стол.
– Руфи! – опять взмолилась мать.
– Не трогай ее, – продолжал отец, – при чем тут Руфи? Речь не о ней, а об этом паразите!
– Если ты намерен повторить все еще раз специально для нее, – встрял брат, – то я лучше уйду. Я уже наслушался.
Отец двинулся к нему и замахнулся, чтобы ударить, но мы с матерью повисли у него на руке.
– Да что случилось? – спросила я ее.
– Отец очень расстроился, – с готовностью принялась она объяснять. – Дело в том, что Мартин…
– Ваш Мартин – бездельник, – сказал отец, вырывая руку, но не делая больше попыток напасть на него. – Натуральный бездельник. Ничего не может – ни работать, ни по дому помочь, спасибо, хоть еще в школу ходит, так и то экзамен завалил.
Я посмотрела на Мартина. Он с удивлением уставился на отца.
– Что?..
– Вот тебе и что! – снова закричал отец, доставая из кармана брюк какие-то почтовые открытки. – Вот, полюбуйся. Мистер Мартин Кософф, ваш вундеркинд. Три по английскому, два по истории.
Воинственность Мартина как рукой сняло, он моментально сник. Мне захотелось подойти к нему и обнять, но я знала, что отец тогда еще пуще разъярится.
– Господи, – выдохнул Мартин. Он прислонился к дверному косяку, закрыл глаза, и лицо у него сделалось совсем несчастным. – Если все дело в этом, почему ты мне просто сразу не сказал?
– Ну вот, я сказал, – ответил отец. – И дальше что? Пойдешь исправлять оценки?
– Подожди, папа, – вмешалась я. – Сядь-ка. Успокойся. Внизу ведь слышно, как ты кричишь.
– Ну и что? – возмутился отец. – Мне стыдиться нечего.
– Эйб, – сказала мать. – Пожалуйста, сядь. Ты себя до приступа доведешь.
Мартин рухнул на стул, оперся на стол локтями и спрятал лицо в ладонях.
– Позаботься лучше о своем сыночке, – с издевкой ответил отец. – А то он устал бездельничать целыми днями.
Я села к столу рядом с братом. Он поднял голову и посмотрел на меня.
– Я же тебе рассказывал про экзамен по истории, – тихо сказал он. – Этот недоумок целый семестр вещал о греках, а на экзамене дал письменную про римлян.
Я кивнула.
– Интересно знать, кого это ты называешь недоумком? – раздался за моей спиной голос отца.
Мартин весь напрягся.
– Эйб! – сказала мать.
– Это, между прочим, уважаемый человек, – нарочито медленно выговорил отец. – С высшим образованием. И работу имеет приличную.
Раньше, когда ему казалось, что кто-то из этих высокообразованных педагогов меня недооценивает, он высказывал о них другое мнение.
– Так кто недоумок? И кто болтается по городу и опаздывает на два часа к обеду, как будто у матери без того мало забот?
– Это ничего, Эйб, – сказала мать. – Руфи тоже ведь собиралась задержаться.
– Ничего! Он об тебя ноги будет вытирать, а тебе все ничего!
– С этого и началось? – спросила я Мартина.
Он растерянно кивнул.
– Вот-вот, – сказал отец, – спроси у сестры, что тебе делать. Мужчина!
Я спиной почувствовала, что он приближается к нам. Мартин встал и прислонился к стене. Я повернулась к отцу:
– Папа, пойдем погуляем. Прошу тебя. Мне надо с тобой поговорить. – Я видела, что Мартин, словно загнанный зверь, бочком пытается проскользнуть в нашу комнату.
– Полюбуйтесь на него, – продолжал издеваться отец. – Что, сестренка не может помочь? Как же так? Ты же у нас такой самостоятельный мужчина: и плаваешь, и играешь в баскетбол и в разные другие болы…
Мартин пятился к двери комнаты. Отец наступал, я старалась остановить его, но сумела лишь ненадолго удержать. В комнате было темно, только из кухни проникал слабый свет.
– Руфь, – попросил брат дрожащим голосом. – Не впускай его в комнату.
– Что такое я слышу? – взревел отец. – Это чей дом, по-твоему?
– Руфь, – повторил Мартин, опираясь о стол. – Руфь, лучше останови его. – Его фигура отчетливо вырисовывалась на фоне темного окна в обрамлении цветочных горшков.
– Руфь, – передразнил отец злобным фальцетом, – помоги, спаси меня, Руфь.
Я держала отца за руку, но казалось, меня саму держит какая-то сила. Разрывает на части. Пополам – между ними обоими. Я не успела сообразить, что Мартин собирается делать: он резко обернулся, схватил первый попавшийся под руку горшок и швырнул его в отца; сначала я услышала громкое проклятие, когда горшок пролетел рядом с отцом, задев его плечо, потом грохот – горшок разлетелся вдребезги, ударившись о дверной косяк, и осколки вместе с землей рассыпались по полу.
– Эйб! – отчаянно закричала мать, бросаясь к нему. Он стоял не двигаясь. Брат тоже застыл на месте.
– Мартин! – плачущим голосом сказала мать. – Что ты наделал?
– Папа, – спросила я, – ты как? В порядке?
– Эйб, подойди к свету, я посмотрю, – всхлипнув, сказала мать. Ошеломленный, он позволил развернуть себя и вывести в кухню. Ни Мартин, ни я не могли пошевелиться, пока мать суетилась вокруг отца, поила его водой и потом увела в спальню. Только тогда Мартин шатаясь подошел к кровати и упал на нее лицом вниз. Мать почти сразу вышла из спальни, поставила чайник на огонь, достала жестянку с чаем. Я стояла в дверях, но мы избегали смотреть друг на друга. Пока вода закипала, она принесла щетку и совок. Я отобрала их у нее, подмела мусор и выбросила его в ведро у раковины. Мать заварила чай и понесла чайник, стакан и ситечко в спальню. Я убрала совок и щетку. Она вернулась за ложкой и ломтиком лимона. Войдя в спальню, она плотно прикрыла за собой дверь.
Я подошла к стене, чтобы выключить свет, и заметила на полу под стулом открытки. Подняла. Их оказалось не две, а четыре. Одна была адресована мне; я получила свою пятерку у профессора Робинсона. Две – те самые – для Мартина и третья ему же, о которой отец не упомянул, – с четверкой с плюсом по экономике. Я выключила свет и ощупью прошла в комнату, по дороге засунув открытки в свой ящик, затем подошла к кровати Мартина, присела на край и почувствовала, что он весь дрожит. Я обняла его, положила голову ему на плечо и прижалась щекой к насквозь мокрой дешевой рубашке. Он долго не мог успокоиться. Наконец повернулся на бок. Я провела ладонью по его лбу – он был мокрый, мокрыми были щеки, уши, подушка.
– Ну-ну, мой маленький, – прошептала я.
– Я ходил сегодня в школу с ребятами, – сказал он, и голос у него тоже был как будто мокрым и прерывался, – специально, чтобы узнать, отправили ли уже открытки с оценками. Мой профессор по экономике – у меня четыре с плюсом по экономике, но именно этой открытки он не заметил, – так вот, он как раз собирался их отправить, и кто-то из ребят заговорил с ним, а потом он спросил, не подвезти ли кого-нибудь из нас до Бруклина. Оказывается, у него в заливе яхта стоит. И взял нас с собой, всех четверых. У него там две удочки, он ловил одной, а мы по очереди – другой. Сэмми Мейера укачало, и он растянулся на палубе, а мы бросали рыбин прямо на него. Так здорово было! Нам не хотелось возвращаться, и, когда стемнело, мы сложили удочки и просто разговаривали. Я даже не помню о чем. Здорово. Домой совсем не хотелось.
Я почувствовала, что он снова начинает дрожать, крепко прижала его к себе, и через некоторое время дрожь прошла. Потом его дыхание стало ровным, и, убедившись, что он уснул, я разделась и легла в постель.
Я забыла завести будильник, и утром меня разбудила мать, Сельма хотела взять две недели из своего месячного отпуска в июне, пока я не уехала, и я должна была работать полный день. Постель Мартина была уже убрана. Я вопросительно взглянула на мать, когда та вошла в кухню. От нее я узнала, что брат ушел из дома очень рано, – она слышала.
Так целых несколько дней я его почти не видела. Казалось, он избегает и меня, и родителей. Отца тоже не было видно. Он ужинал после работы у себя, а не в кухне. Мы обходили друг друга, словно призраки в старом доме. На следующий день после скандала я ночевала у Теи. А через день, вечером, перед тем как идти домой, поднялась наверх к Ландау и попросила миссис Ландау передать Дэвиду, что я прошу его спуститься к нам. Миссис Ландау, поджав губы, уведомила меня, что, во-первых, ее сына нет дома, а во-вторых, жить в доме стало совершенно невозможно из-за некоторых жильцов, которые устраивают ужасный шум. Я спустилась вниз и постояла немного на нашей площадке, стараясь взять себя в руки, чтобы не объяснять матери, отчего я так взбудоражена. Но мать сидела склонившись над штопкой, с заплаканными глазами; оказалось, что миссис Ландау два дня с ней вообще не разговаривала, а на третий, когда они встретились у мусорного бака во дворе, заявила, что наша семья позорит весь дом.
– Да это же курам на смех! – Мне хотелось ее утешить. – Подумать только, мы позорим весь дом! Может, хотя бы тараканы возмутятся и наконец съедут.
– Руфи, – с упреком сказала мать, но все же на ее лице промелькнула улыбка.
– Миссис Берта Ландау. Ее величество супруга Продавца соленых огурцов…
– Ш-ш-ш, Руфи. Могут услышать.
– …выразила сегодня озабоченность тем, что высокие моральные устои, которыми отличается ее почтенный дом…
Раздался стук в дверь. Мать в ужасе посмотрела на меня.
– Кто там? – рявкнула я.
– Дэвид.
– Входи, – разрешила я и добавила, когда дверь открылась, – если тебе еще не запретили с нами знаться.
– Не обижайся, Дэвид, – сказала мать, – она устала после работы.
Зря волновалась – я его ничуть не обидела.
– Мать передала мне, что ты заходила.
– Я совершила непростительную ошибку. Забыла, какое чувствительное создание твоя мамаша. Забыла, что малейший шум оскорбляет ее тонкий слух.
– Но согласись, – ответил он с ухмылкой, – шум был будь здоров, на весь квартал.
– А ты согласись, – закричала я, не удержавшись, – что, если этот раскисший соленый огурец, твой папаша, посмел бы возразить ей, шума было бы ничуть не меньше!
Он перестал улыбаться и удивленно уставился на меня, а я задержала дыхание, испугавшись, что, стоит мне вздохнуть, я тут же расплачусь… Потом он развернулся и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Я сдвинулась с места, только когда услышала, как в парадной хлопнула дверь. Тогда я села к столу, уронила голову на руки и впервые за много лет расплакалась.


Конец недели я прожила как в тумане. В конторе мы с Лу приходили в себя после недельной ярмарки. Он обещал оставить место за мной, если я захочу вернуться осенью. Я сказала, что скорее всего вернусь. В пятницу, после работы, я случайно встретила однокурсника, с которым когда-то ходила на лекции по истории. Он предложил пойти в кино. Я согласилась, втайне надеясь, что встречу Дэвида. Мы перекусили в кафе-автомате, и я призналась, что не помню, как его зовут. Оказалось, он давно хотел подойти ко мне, но я всегда была не одна… Я сказала, что если мы пойдем в кино, то пора идти, потому что я не могу возвращаться домой слишком поздно. В кинотеатре я нервничала и не могла сосредоточиться, но умудрилась просидеть спокойно почти до конца первого фильма, пока парень не попытался меня обнять. Я задохнулась от отвращения – не столько к нему, сколько ко всей дурацкой ситуации; сказала, что мне нужно в туалет, вышла через фойе на улицу и пешком пошла домой. Весь вечер я чувствовала себя виноватой перед ним и думала, как бы узнать его адрес, чтобы написать ему и извиниться. А на следующий день убедила себя, что это ни к чему, тут же опять забыв, как его зовут.


Воскресенье я провела с Теей. Она уезжала через несколько дней в лагерь (и Мартин тоже), и это был последний день, который мы могли провести вдвоем. Мы поехали на Кони-Айленд и днем, прогуливаясь по набережной, наткнулись на Джерри Гликмана с компанией, но без Мартина, хотя обычно они везде бродили вместе. Пожалуй, впервые мне захотелось, чтобы Дэвид был в их дурацкой команде, тогда бы я сейчас оказалась рядом с ним, и среди общего и напускного веселья нам стало бы легко, как прежде, и мне не нужно было бы просить у него прощения.
День был жаркий, парило, и мы с Теей устали. Отвязаться от ребят нам не удалось, и мы позволили им купить нам по сосиске в тесте и проводить нас до пляжа. Боб Кросс включил портативный приемник и поймал какую-то музыку. Мы растянулись на песке, принялись за сосиски и под музыку стали слушать предназначенные для нас рассказы мальчишек об их успехах на баскетбольном поле, о школьных проделках и победах над одноклассницами. Когда музыка сменилась новостями, они начали громко выражать свое недовольство, но потом кто-то сказал: «Тише».
– А что такое?
«Коммунистические радиостанции, – говорил диктор, – сообщают о военных действиях, начавшихся после официального объявления войны в одиннадцать утра».
– Где? – шепотом спросил Джерри. – Где это?
– Черт его знает, – ответил кто-то. – Вроде в Корее.
– Никогда не слышал про такую страну, – сказал Джерри.
– Это потому, что голова у тебя не тем занята, – сказал Боб Кросс.
– Ладно, умник, – ответил Джерри. – Все-таки где же это?
– Заткнись. Дай послушать.
– Рядом с Китаем, – объяснил кто-то. – Или с Японией. Где-то там.
«…Президент Трумэн в интервью, данном сегодня у себя дома в Канзас-Сити, заверил американский народ, что мы ни с кем не воюем».
– Откуда же тогда известно, что воюем? – спросил кто-то.
Боб стал насвистывать мотивчик песенки «Мы сейчас в армии», но кто-то из ребят посоветовал ему не валять дурака. Потом они уговорили нас с Теей искупаться. Когда мы вышли из воды, солнце уже зашло и пляж опустел. Мы немного поиграли в волейбол, потом опять включили радио: передавали сообщение об отступлении северокорейской армии. Мы с Теей начали замерзать и скоро, не обращая внимания на глупые предложения погреться, поднялись и пошли домой.


Родителей дома не было. Мартин уже лежал в постели, хотя часы только что пробили восемь. Он спал или делал вид, что спит. Я включила свет и попыталась сообразить, что у меня есть из одежды и что нужно купить на лето. Оказалось, нет практически ничего. Я решила купить только самое необходимое в надежде, что Хелен Штамм не забыла о своем обещании отдать мне вещи Лотты. После этого я уснула и видела сон, который наутро не могла вспомнить: в памяти остались только Дэвид и осколки бутылок на пляже Кони-Айленда.
Я совершенно забыла о Корее и вспомнила, лишь когда пришла на работу и увидела заголовки в газете, которую читал мальчишка-лифтер.
– Слушай, – ответил он, когда я спросила его, о чем пишут, – у меня своих забот по горло.
Во вторник, вернувшись домой, я увидела, что Мартин лежит на кровати, а вокруг разбросаны какие-то брошюрки.
– Привет, хулиган.
– Привет. – У него был скучающий вид.
Я пошла в чулан переодеться и спросила оттуда:
– Что читаешь?
– Ничего.
– По-моему, на «ничего» и времени жалко.
Ответа не последовало. Выглянув из-за дверцы, я встретилась с ним взглядом. Он отвел глаза. Я бросила джинсы и футболку на пол, подбежала к его кровати, протянула руку и вытащила из-под подушки брошюрки; он не успел мне помешать. Я сделала это не столько из любопытства, сколько для того, чтобы разрядить атмосферу, и была поражена тем, с какой злостью он их у меня выхватил, но все-таки успела прочесть заголовок «Что даст тебе армия». Я не сразу сообразила, в чем дело, хотя тут и дурак догадался бы. Лишь заметив, с каким вызовом смотрит на меня Мартин, не пытаясь больше отобрать свои брошюрки, я поняла, что он настроен серьезно.
– Ты шутишь. – От растерянности я не придумала ничего умнее.
Он промолчал.
– Мартин, ты на меня злишься?
– Не мели чепухи.
– Ты всю неделю прячешься от меня.
– Ничего подобного. – Он поднял одну из брошюр и начал перелистывать. – Просто был занят.
– Конечно, занят тем, чтобы не попадаться мне на глаза. Он повернулся ко мне спиной.
– Мартин, я что-то не так сделала?
– Все так.
– Тогда почему ты со мной не разговариваешь? Почему уткнулся в эту чушь и даже не хочешь ничего объяснить?
– А что тут объяснять?
– То есть все это попало к тебе случайно?
– Я этого не сказал.
– Тогда, может, поговорим?
Молчание. Затем тусклым голосом, не без сарказма:
– Бедная крошка Руфи Кософф. Думает, стоит ей захотеть – и дело в шляпе. Маленькая, да удаленькая.
Меня как ударили.
– Ничего не понимаю.
– Не обращай внимания.
– Как это не обращай внимания? Мне что, перестать быть твоей сестрой?
– Нет, – ответил он. – Оставайся моей сестрой. Только перестань делать вид, что ты мне и сестра, и мать, и отец, и черт знает кто еще – и все в одном лице.
– Когда это я делала такой вид? – спросила я, стараясь говорить спокойно.
Он сел и повернулся ко мне лицом:
– Всегда. Всю жизнь. Ты поступаешь так же, как отец, только наоборот. Думаешь, все может измениться по твоему желанию. Вот ты не хочешь, чтоб он меня ненавидел, и все время талдычишь ему, что я хороший мальчик, а потом сама удивляешься, что он не верит. Не хочешь, чтоб мы дрались, загораживаешь ему дорогу и начинаешь что-то там объяснять, как будто он нормальный, разумный человек. А после всего этого поешь мне колыбельную, чтоб успокоить, и на следующий день удивляешься, что я, оказывается, все помню.
Он замолчал так внезапно, что я некоторое время сидела и ждала продолжения. Потом попросила у него прощения – непонятно за что – и вышла. Он позвал меня, но за мной не побежал. Я поднялась этажом выше и постучала в квартиру Ландау. Открыла миссис Ландау. Руки в муке, сама вот-вот лопнет от благочестия.
– Дэвид дома? – спросила я.
– Да.
– Мне надо с ним поговорить.
– Он отдыхает, – ответила она, отряхивая муку с рук. В воздухе повисло легкое белое облачко. – Некоторые молодые люди много работают, чтоб вы знали, мисс.
– Знаю, знаю, – громко сказала я, сообразив, что она говорит почти шепотом, чтобы он не услышал из своей комнаты, – но мне нужно с ним поговорить.
– Ма, кто там? – крикнул он. Она не ответила.
– Это я, Руфь! – крикнула я. – Мне нужно поговорить с тобой.
Я услышала, как он вышел в кухню, и вдруг поняла, что не знаю, с чего начать.
– Когда человек устал, – заметила его мать, поворачиваясь к нему, – он должен отдыхать.
– Да ладно, перестань, – ответил он.
Она отошла от двери, и он появился на пороге. Я заколебалась. Я не заходила в эту квартиру открыто, с тех пор как мне исполнилось четырнадцать.
– Можем поговорить у меня в комнате, – сказал он.
У Дэвида – идола этой семьи – была своя комната и дверь с защелкой. Мы прошли туда через кухню, где его мать враждебно уставилась на меня сквозь мучное облако над столом: она раскатывала тесто для лапши. Я села на постель, смятую, потому что перед моим приходом он лежал; Дэвид придвинул к ней стул и сел, ожидая, что я скажу. Я, как последняя идиотка, потерла руки, потом вдруг попыталась вспомнить, во что одета, но не хотела опускать глаза, чтобы посмотреть на себя.
– Жаль, что я не курю, – наконец выдавила я из себя. Он ободряюще улыбнулся.
Интуиция мне подсказывала, что надо бы извиниться, но вместо этого я выпалила:
– Мартин собирается пойти добровольцем. – И с облегчением увидела, что Дэвид ошеломлен, – я боялась, что это известие он не воспримет всерьез.
– Ты шутишь.
– Ничуть. То есть точно не знаю, но я пришла домой с работы, а он…
– Эй, – негромко сказал он, – ну-ка, расслабься. Давай без паники.
Взял мои ладони в свои и сжал их. Когда я снова открыла рот, велел мне замолчать и сделать паузу. Я несколько раз глубоко вздохнула и начала сначала:
– Уверена, ты с ним ни разу не говорил за всю неделю.
– Я его даже не видел.
– Да, он почти не бывал дома, – сказала я и, вспомнив, что и сама пропадала целые дни и мы с Дэвидом не виделись, отвела глаза. – Он от всех прятался. После того скандала.
– С чего все началось? Как обычно?
– Приблизительно. – Я рассказала ему об открытках из школы. – Только на этот раз все было хуже, чем обычно. Думаю, ты можешь себе представить. Отец довел его до бешенства, и он – Мартин – швырнул в него цветочный горшок. – Я заметила, что Дэвид пытается сдержать улыбку: он не испытывал особой симпатии к моему отцу.
– Попал?
– Нет. Так, слегка задел. Но отец просто онемел от неожиданности. По-моему, они с тех пор так и не разговаривают. Собственно, никто ни с кем не разговаривает, только мы с матерью. До сегодняшнего вечера я видела Мартина один раз, и он притворился, что спит. А сегодня застала его с этими чертовыми брошюрами, и он пытался их от меня спрятать.
– Армейскими? Я кивнула.
– Бедняга дошел до ручки, – сказал Дэвид. – Наверное, газет начитался?
– Ты имеешь в виду Корею? Но там же нет американцев? – спросила я.
– Теперь уже есть. Но это не значит, что его непременно отправят на передовую.
– О Господи, что этот дурень задумал? С него ведь станется – сам туда попросится.
– Не знаю, что и сказать, – ответил Дэвид. – А ты не пробовала его отговорить?
– Не смогла. – Я встала, прошла между кроватью и стулом, подошла к окну. Было еще светло, и люди вышли на улицу погреться на первом летнем солнышке. – Он ведь и на меня тоже злится. Он…
– Да? Я слушаю.
А я молчу, Дэвид. Неужели ты не понимаешь, как мне трудно говорить с тобой о своих заботах? Разве ты не заметил, что я никогда не просила у тебя помощи? Я всегда боялась, что если ты начнешь меня жалеть, то скоро разлюбишь.
– Он считает, что я пытаюсь руководить его жизнью.
Дэвид фыркнул:
– Кто-то же должен его опекать. Без этого ему не обойтись.
– Дело не в этом.
– Да, знаю. – Раздался звук отодвигаемого стула. Он подошел и встал рядом, глядя в окно.
– А почему он так сказал? Думаешь, была какая-нибудь особая причина?
За дверью раздавались демонстративно громкие шаги: миссис Ландау хотелось узнать, чем мы занимаемся, но подглядывать в замочную скважину она не решалась.
– Я пыталась их остановить, – сказала я шепотом, сгорая со стыда. – Мартин сказал, что не надо было вмешиваться. После скандала я… я укачивала его, как ребенка, чтобы он уснул.
Дэвид помолчал. Потом спросил, чего я хочу от него.
– Не знаю, – шепнула я. – Обними меня, пожалуйста. Он притянул меня к себе. Вздохнув с облегчением, я положила голову ему на грудь.
– Дэвид, – раздался из-за двери настырный голос миссис Ландау. – Ты не голоден?
– Нет, – ответил он.
– Ты почти не ел за ужином.
– Я занят.
Она разочарованно отошла от двери. И Дэвид поцеловал меня.
– Пойдем попробуем вместе с ним поговорить, – сказал он.


Мартин сидел у кухонного стола и пил молоко из пакета. Мне показалось, что он хотел что-то сказать, но, увидев за моей спиной Дэвида, передумал. Матери все еще не было дома.
– Где мама? – спросила я.
– Ушла к Хартманам. Сказала, что вернется поздно.
– Умираю с голоду. – Я открыла холодильник и увидела две тарелки с едой, прикрытые сверху другими тарелками. (В то лето мне предстояло узнать, что есть на свете люди, которые закрывают тарелки вощеной бумагой или алюминиевой фольгой и, всего раз использовав ее, выбрасывают.) Я накрыла на стол для себя и Мартина. Дэвид сел против Мартина, я сбоку. Мартин сделал большой глоток из пакета.
– Ну что, – спросил он Дэвида, – пришел помочь справиться с трудным ребенком?
Я принялась ковырять вилкой рыбный салат.
– Хочу тебя кое о чем спросить, – начал Дэвид.
Мартин осторожно кивнул.
– Предположим, отцу на тебя наплевать. Матери, возможно, нет, но она не хочет вмешиваться.
Я сидела чуть дыша, не отрывая глаз от тарелки.
– Таким образом, остается только Руфь и, может быть, еще я, – продолжал Дэвид. – Ты хочешь, чтобы мы тоже оставили тебя в покое?
– Руфи привела своего адвоката, – негромко сказал брат. Он улыбнулся, и, хотя улыбка сразу же исчезла, вид у него был уже не такой мрачный. – Нет, я этого не говорил. Я не хочу, чтобы вы оставили меня в покое.
– Ладно, допустим, – сказал Дэвид. – Тогда что это за история с армейскими брошюрами?
– Не такая уж плохая идея. Когда вернусь, у меня кое-что будет на счете. Смогу учиться вечерами, днем работать и жить отдельно.
– Идея первоклассная, – сказал Дэвид. – По-твоему, армия – рай земной.
– А по-твоему, я здесь как в раю?
– Но, Мартин, – вмешалась я, – ты же на этой неделе уезжаешь. На два месяца. Зачем сейчас-то записываться?
– Два месяца в летнем лагере, – ответил он. – Просто мечта! Два месяца мыть грязные тарелки и получать двусмысленные предложения от жирных старух.
– И играть в баскетбол.
– Ну да, если останутся силы после всех этих радостей жизни.
– Ты прекрасно знаешь, для баскетбола у тебя всегда найдутся силы.
– А сборы осенью? – вставил Дэвид. – Ты ведь так мечтал об этом.
Мартин не ответил: ему нечего было возразить. Сколько мы его помнили, он всегда мечтал играть в университетской сборной.
– Допустим, – сказал он мне, – два месяца грязной посуды и баскетбола. А в сентябре вернусь – и все начнется сначала. Кроме того, – добавил он, помолчав, – идет война, хотя тебе это, может, и неизвестно. Ты ведь у нас не читаешь газет. – Он подмигнул. – Не понимаю, почему не ты, а я завалил историю. Видно, потому что преподаватель – мужчина.
– Моих знаний вполне достаточно, чтобы понять: тебе нечего делать на этой войне.
– Что значит «на этой войне»? – возмутился он.
– Она хочет сказать, – объяснил Дэвид, – это не вторая мировая. Всем известно, что тогда творили с евреями.
– Идиотское объяснение. На войну идут не из-за того, что творят с евреями, а из-за того, что творят со всем миром.
– Ты имеешь в виду Корею? – спросила я. – С каких это пор Корея – весь мир?
– При чем тут Корея? – ответил он, стараясь выглядеть спокойным. – Это борьба между Россией и Америкой. Надо уметь читать между строк.
– Но воюют-то они из-за Кореи! Из-за дурацкой крохотной страны, о которой сроду никто не слышал. Ты хоть сможешь найти ее на карте?
– Давай покажу.
– Ну ладно. Значит, подготовился. Неделю назад ты бы не смог мне ее показать. И никто не смог бы. А теперь ты рвешься туда, чтобы подставить голову под пули.
– Не драматизируй, – сказал он. – До тебя не доходит, что дело не в Корее?
– Для меня – именно в ней. Раз ты туда собираешься…
– Послушай, Руфь, – вмешался Дэвид. – Тут он прав. Бессмысленно спорить.
– Кларенс Дэрроу
type="note" l:href="#n_2">[2]
приходит на помощь, – пробормотал Мартин.
– Действительно, дело не в Корее. Но мне кажется, именно поэтому и не стоит идти на войну, – сказал Дэвид.
– Ну-ка, ну-ка, – прервал Мартин.
Мне оставалось только надеяться, что Дэвид пропустит его саркастический тон мимо ушей и не уйдет.
– Продолжим, – сказал Дэвид, помолчав. – Корея – всего лишь опытный полигон. Россия хочет посмотреть, как далеко Запад позволит ей зайти. Согласен?
– Согласен.
– Так какого же черта рисковать жизнью ради эксперимента? – Он подождал, но, видя, что Мартин молчит, продолжил: – Тем более что цель примитивная: выяснить, кто сильнее. Парень, отправлявшийся на вторую мировую войну, мог тешить себя сказками о защите демократии. Если ему от этого было легче. Или гражданская война в Испании – они там действительно верили, что умирают за свободу. Эта же война – даже на самый поверхностный взгляд – не война идей. Если мы ее выиграем, это не значит, что демократия сильнее тирании: просто мы приняли вызов и утерли им нос. Погоди, это еще не все, – сказал он, заметив, что Мартин хочет его прервать. – Сейчас целая куча политологов утверждает, что в ближайшие десятилетия события будут развиваться именно в этом направлении. Супердержавы не станут бомбить друг друга, вместо этого начнутся мелкие войны в маленьких странах, и ты даже не будешь знать, где эти страны находятся, пока их карту не напечатают в «Таймсе». Я не хочу сказать, что такие войны не имеют значения. Я даже не хочу сказать, что, если тебя призовут, надо надуть медкомиссию или притвориться голубым. Я только хочу сказать, что в такой ситуации пусть в армию идут те, кому не отвертеться или кто больше ни на что не годен. Незачем рисковать головой. Игра не стоит свеч!
– Вас послушать, – раздраженно сказал Мартин, – так все, кто идет в армию, непременно погибают.
– В военное время, – заметил Дэвид, – смертность среди военнослужащих несомненно выше, чем среди гражданских лиц. Это факт.
Мартин оттолкнул тарелку с нетронутой едой:
– Ну, допустим, погибну. Ну и что с того?
– Ай, брось.
– Легко тебе говорить «брось». У тебя есть парочка домашних рабов, которые на тебя вкалывают. И дверь, которую можно закрыть.
– В казарме тоже нет дверей.
– Но там хоть папаши не будет. А когда вернусь, смогу снять жилье и закончить учебу.
– Мартин, – сказала я, – через год я заканчиваю. Возможно, мне удастся найти работу и жилье, и, если дома ничего не изменится, ты сможешь жить со мной.
– Знаешь, сколько лет ты угробишь на вечернем? – спросил Дэвид. – В этом году там полно ребят, которые поступали еще в сорок пятом. Даже если они и не засыпают на занятиях после работы, больших успехов в учебе тоже не делают. Уж поверь мне.
– А я и сейчас не делаю больших успехов. Может, через пару лет по крайней мере пойму, чего хочу.
– Не исключено, что поймешь и через пару месяцев, но будет поздно.
– О Боже, – взмолился Мартин, – к чему вообще этот разговор?
– Мартин, – сказала я, – послушай меня. Прошу тебя, подожди хотя бы до осени. Лагерь можно пережить. Если там будет совсем плохо, я тебе что-нибудь подыщу за городом. Что-нибудь придумаем. Пожалуйста, потерпи. Может, осенью все будет по-другому. По крайней мере попробуй. Ну пожалуйста.
– Ты влезла локтями в салат.
Я отодвинулась от стола. Он встал, потянулся.
– Ладно, – сказал он, широко зевая, – так и быть. Подожду.
– Честное слово?
– Мне что, перекреститься и сплюнуть через плечо? Сказал подожду, значит, подожду.
Я прислонилась к спинке стула и закрыла глаза.
– Кто одолжит мне пару монет? – спросил он. – Что-то в кино захотелось.
Я открыла глаза. Он по-идиотски ухмылялся, как тогда вечером в кафе, когда мы натолкнулись на его бывшую подружку.
– Уф, – вздохнул Дэвид с чувством исполненного долга.
Я принесла из комнаты сумку и достала из кошелька два доллара.
– Премного благодарен, мадам, – сказал Мартин с низким поклоном, когда я протянула ему деньги. Непременно дайте знать, если я вам еще понадоблюсь. – Небрежно махнув нам на прощание, он ушел.
Некоторое время мы молча сидели у стола. Я попыталась что-нибудь съесть, но смогла проглотить только немного молока. Выбросила еду с обеих тарелок в ведро, чтобы мать не узнала. Потом вымыла и вытерла посуду.
– Эй, – вдруг спросил Дэвид, – а что это Мартин говорил про твою маму? Где она?
– У Хартманов. В Квинсе. – Я посмотрела на часы и не поверила своим глазам: была только половина седьмого. – Она сказала Мартину, что вернется поздно.
– Хм-хм, – промурлыкал он, – начинают вырисовываться кое-какие возможности.
– Я переоденусь, – сказала я. – Я хотела переодеться, когда вернулась, но тут заварилась эта каша. Я мигом.
Прошла в комнату и, стоя у чулана, расстегнула молнию на платье. Лязгнул засов на входной двери, и, стягивая платье через голову, я услышала, как в комнату вошел Дэвид. Когда я сняла платье и открыла глаза, он лежал, вытянувшись на моей кровати поверх одеяла.
– Чувствуй себя как дома, – шутливо заметила я.
– Моя мать говорит, что женщины специально носят черное белье, чтобы пореже его менять, – ответил он.
– Когда я в следующий раз соберусь к вам в нижнем белье, надену белое.
Он кивнул с серьезным видом. Я стояла посреди комнаты слишком далеко, чтобы он мог дотянуться до меня, с платьем в руках, которое мне нужно было повесить.
– Чего ты скромничаешь? – спросил он. – Ты же слышала, я закрыл дверь на засов.
Помню, я ответила: «У этой комнаты есть одно достоинство: тут всегда темно».


Я не знаю, в котором часу он встал, вытащил из-под меня одеяло, укрыл меня и ушел. На следующее утро я чувствовала себя как обычно, но на работе, пойдя в туалет, обнаружила, что начались месячные, и настроение у меня резко испортилось – не знаю почему.




Следующая страница

Читать онлайн любовный роман - Стремглав к обрыву - Росснер Джудит

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10Глава 11Глава 12

Ваши комментарии
к роману Стремглав к обрыву - Росснер Джудит


Комментарии к роману "Стремглав к обрыву - Росснер Джудит" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100