Читать онлайн Наследство из Нового Орлеана, автора - Риплей Александра, Раздел - Глава 38 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Наследство из Нового Орлеана - Риплей Александра бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.22 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Наследство из Нового Орлеана - Риплей Александра - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Наследство из Нового Орлеана - Риплей Александра - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Риплей Александра

Наследство из Нового Орлеана

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 38

На другое утро после квартеронского бала, на рассвете, Вальмон Сен-Бревэн выехал из города. Он не спеша направлялся к плантации, доверив лошади самой выбирать путь на скованной инеем дороге. Сам же целиком сосредоточился на мыслях, которые беспорядочно проносились в голове.
Он знал, что эта девушка, Сесиль, достанется ему, если только он захочет взять ее, что бы там ни говорила Мари. А он желал Сесиль. Больше чем какую-либо другую женщину с самого его отъезда из Парижа.
Однако обстоятельства складывались мерзко – девушку не нужно было покорять, ее просто выставили на продажу.
Ему было вполне по средствам купить ее. Приобрести для нее один из домов возле Рэмпарт-стрит, слуг, экипаж, обстановку, одежду, драгоценности. Она могла бы стать самой роскошной, самой ублажаемой содержанкой в городе, и на это ушла бы лишь мизерная часть его средств.
Он живо представил себе удовольствие, которое получит, потакая ее прихотям, сидя напротив нее за маленьким столиком, – она с обнаженными плечами, шею украшает изумрудное колье… изысканный обед с лучшими винами…
За все уплачено. Словно она скаковая лошадь или батрак на плантации. В высшей степени прекрасное создание – и рабыня, несмотря на все бумаги, свидетельствующие о том, что она свободна.
«Но она сама выбрала такую жизнь, – возражал себе Вэл. – С ее красотой она могла бы выйти замуж за любого из сотен мужчин. Ей не обязательно предлагать себя в любовницы белому. Не обязательно являться на бал квартеронок».
Но он знал, что лжет сам себе. Сесиль была дочерью содержанки. Она была незаконнорожденной по определению. Да, это весьма родовитая незаконность, но очевидная для всех, словно левая перевязь на фамильном гербе. А это означало, что она не может вступить в брак с богатым цветным мужчиной, способным поддерживать тот образ жизни, к которому она привыкла. У свободных цветных было собственное светское общество, с не менее жесткими классовыми и фамильными различиями, чем в белом обществе.
Вероятно, Вальмон знал о жизни этой особенной части населения Нового Орлеана больше, чем любой другой белый. Мари Лаво писала ему о ней, подрастая, осознавая свое место в этом мире, задумываясь о писаных и неписаных законах, которые управляли этим миром.
Он был не в состоянии ответить на ее невинные вопросы о тех особых проблемах, которые касались жизни цветных в стране белых. О том, что эти люди могут быть скорее белыми, чем черными, по цвету кожи, но не по закону. Что по закону они свободны, но фактически нет. Свободные цветные мужчины и женщины могли владеть собственностью и сдавать ее в аренду белым; они могли открыть дело и обслуживать белых клиентов; могли подать на белого в суд и выиграть процесс. Но они не могли вступать в брак с белыми или нанимать их на службу. Более того, при появлении в публичном месте женщины должны были носить тиньоны, как рабыни. И свободную цветную женщину могли арестовать за «плохое поведение» по заявлению белой женщины, если та могла предоставить двух свидетелей. Наказанием была публичная порка.
Свободный цветной мужчина был лишен самого важного права, какое только мог иметь мужчина, – права защитить свою честь. Он не мог вызвать белого на дуэль. Хотя лучшим и самым известным учителем фехтования в Новом Орлеане был Бастиль Крокер, свободный цветной, который давал уроки юношам из самых знатных креольских семей.
Свободные цветные были частью Нового Орлеана с самого основания города. Когда принадлежавший французам остров Санто-Доминго охватило восстание рабов, тысячи богатых цветных бежали с острова, ища убежища во франкоязычном Новом Орлеане. До появления американцев они составляли почти половину населения Нового Орлеана, не считая рабов. Они владели третью всей собственности, включая плантации с сотнями рабов; у них были свои ложи в опере, непосредственно над ложами высшего креольского общества; они обучали детей в особых частных школах, причем мальчики получали дальнейшее образование во Франции. Среди них были поэты и бездельники, врачи и пьяницы, игроки и филантропы, богатые и бедные, святые и грешники – все, чем располагало и прочее человечество. Включая и предубеждение против ребенка, рожденного вне брака и не признанного отцом – незаконнорожденного.
Сесиль Дюлак не могла выйти замуж за мужчину, равного себе по образованию, культуре, воспитанию. С самого рождения она была обречена стать содержанкой.
Вальмон знал все это и внушал себе, что если Сесиль на роду написано стать содержанкой белого, то этим белым вполне может быть он, Вальмон Сен-Бревэн. Он будет лелеять ее и с большим пониманием относиться к сложности ее положения, нежели любой другой на его месте. И с ним ей будет лучше, чем с какой-нибудь скандальной скотиной вроде того торговца хлопком.
И все же… все же… Вэл никогда не навязывал себя женщине, никогда не бывал близок с женщиной, не жаждавшей его объятий. Для простого удовлетворения плоти он всегда ходил к наилучшим шлюхам. Что же до любви, то он признавал лишь любовь обоюдную. Не обязательно ту, которую воспевают поэты. Он не был убежден, что любовь, о которой они пишут, существует где-либо, кроме стихов.
Он мог любить Сесиль – в соответствии со своим пониманием любви. Мог быть неравнодушным к ее чувствам, ее благополучию, ее счастью. Ему нужен был кто-то, кого он мог бы оберегать и любить.
Но он хотел, чтобы и она была неравнодушна к нему, любила его. Однако оснований предполагать в Сесиль нечто подобное не было. И очевидно, не будет.
Она будет верна ему, внимательна к его запросам и желаниям, будет умело вести дом, который он ей купит. У него будет милый уголок, куда он сможет приходить, когда вздумается, где ему подадут ту еду и напитки, которые он предпочитает, где его будет ждать красивая и послушная любовница. Она очень скоро научится доставлять ему удовольствие в постели. Хотя она и девственница, мать несомненно научила ее, как ублажать мужчину.
У него будут все удовольствия, которые несет с собой брак, без каких-либо связывающих ограничений. Он будет величайшим дураком, если не сделает заявку на самую прекрасную, самую привлекательную женщину, которую ему доводилось видеть.
Но она не любит его. И даже не хочет его. Она, конечно, уступит. Она может оказаться достаточно искусной, чтобы изобразить и любовь, и желание.
Но он не позволит себе обмануться. Невозможно не узнать настоящее чувство, когда раскрывается не только тело, но и сердце.
И тогда он почувствует омерзение. К самому себе. К самой системе купли содержанок. К купле-продаже поддельной любви.
Вэл крепко сжал поводья – лошадь уже была готова бежать неизвестно куда.
Но тут он узнал приметные места у дороги и со смехом ослабил хватку. До Бенисона оставалось чуть более мили.
– Уже в стойло хочется, да? – сказал он. Лошадь повела ушами. Вэл похлопал ее по боку. – Ладно, едем домой. Тебе теплой мешанки, а мне горячего пуншу.


В Бенисоне на Вэла обрушилось столько забот, что ему некогда было думать о Сесиль. Было уже двадцать первое декабря, а двадцать седьмого он собирался на скачки в Чарлстон – со Снежным Облаком и еще тремя лошадьми. Чарлстонские скачки были самыми знаменитыми в Америке: участники приезжали из Франции, Англии и Ирландии, а также со всех уголков Соединенных Штатов. Вэл уже бывал на этих скачках, но никогда не выставлял собственных лошадей.
– Европейцы привозят своих лошадей за несколько месяцев до скачек для акклиматизации. Но я хочу встретить Рождество дома, – говорил всем Вэл. – Поэтому беру кусочек Луизианы с собой. Моим лошадкам не нужно будет приспосабливаться к Южной Каролине. Они и не почувствуют, что уехали из дома.
Когда все поняли, что Вэл имеет в виду, то решили, что денег у него больше, чем ума. Он купил океанский пароход, построенный специально по его заказу в Ирландии. Пароход стоял пришвартованный в Новом Орлеане уже четыре месяца. На нем побывал практически каждый горожанин, и все выражали решительное неодобрение – когда Вэла не было поблизости. Говорили, что каюты просторны и шикарны до неприличия. Вэлу, капитану, жокею Вэла, старшему конюху и даже грумам предназначались отдельные помещения. Команда размещалась в кубриках всего на четыре человека. Обитые войлоком стойла для лошадей были просто нелепы. Еще более нелепы были огромные трюмы, предназначенные для силоса и соломы из Бенисона и бочонков с водой.
Пожилой американец, когда-то изучавший историю Древнего Рима, неустанно бормотал на протяжении нескольких часов: «Калигула, Калигула…» Креолы покачивали головами, оскорбленные тем, что всю команду привезли из Новой Англии. Из того, что говорил капитан, никто не мог разобрать ни слова.
Но все признавали, что у Сен-Бревэна есть стиль, и делали колоссальные ставки на его лошадей. Неважно, выиграют они или проиграют, будет просто замечательно показать снобам из Чарлстона, что Новый Орлеан тоже есть на карте.
Судно называлось «Бенисон». Оно должно было начать двигаться вверх по реке до усадьбы в самый день Рождества, когда движения по реке не будет и можно будет свободно определить фарватер для его глубоко сидящего корпуса.
В субботу и воскресенье Вэл проверял, все ли готово к перевозке лошадей и прочего необычного груза. Он переговорил со всеми, кто занимался приготовлениями, и дважды проверил все.
Помимо того, он вновь просмотрел все планы, связанные с поместьем, вместе со своим дворецким Неемией. Ведь поездка в Чарлстон займет более месяца. И еще нужно было поблагодарить Агнес, экономку, за то, что украсила дом плющом, остролистом, омелой, сосновыми лапами, листьями магнолии и гирляндами алых и белых камелий. За день, что он провел в городе, особняк превратился в праздничный дворец. Он разговорился об этом с главным садовником и осмотрел с ним его хозяйство, – ведь того тоже следовало поблагодарить. Несмотря на необычно холодную погоду, сады цвели вовсю.
Вэл распорядился срезать самых лучших цветов. Отправляясь в город, он возьмет их с собой. Они послужат великолепной прелюдией к беседам с множеством тетушек и двоюродных сестер во время обязательных рождественских визитов. Пока каждая из дам будет рассказывать ему, какие именно просчеты допустили ее собственные садовники, надлежащие двадцать минут истекут, и он сможет отправиться с очередным букетом со следующим визитом.
Рождество обещало быть напряженным. Утром надо было раздать подарки рабам, посетить мессу в часовне плантации, съездить в город навестить родственников и заблаговременно вернуться, чтобы не опоздать к погрузке судна, которой ему предстояло руководить.
И скорее всего, спать придется не более двух часов. Он давно принял приглашение Микаэлы де Понтальба отужинать у нее в сочельник. Ужин накануне Рождества – европейский обычай, которого в Новом Орлеане не придерживались. Подавали двенадцать блюд, и гостей тоже должно было быть двенадцать, а заканчивался ужин ровно в полночь шампанским – поднимали бокалы за начало рождественского дня и рождение младенца Иисуса.
Если повезет, он возвратится в Бенисон к пяти утра.
Вэл испытывал глубочайшую симпатию к баронессе и ее сыновьям. Их присутствие в Новом Орлеане было просто даром небес. Даже когда у Вэла не было времени повидаться с ними, он знал, что где-то рядом находится частица Парижа. И тогда он меньше тосковал по Франции.
Но он проклинал себя за то, что согласился провести с ними сочельник. До отъезда в Чарлстон оставалось столько дел! А под маской беззаботного прожигателя жизни Вэлу приходилось скрывать постоянно грызущую его тревогу за предстоящее плавание, за каждый его этап, за возможность провала всех его тщательно продуманных планов.
Еще больше он злился на себя и на Микаэлу за тот портрет, который она хитростью навязала ему. Придется позировать Ринку в понедельник и вторник – в самый сочельник.


Мэри видела, как Вальмон прибыл на утренний сеанс к Альберту Ринку в понедельник. В этом не было ничего неожиданного – Ханна предупредила ее, что Вэл приедет.
– Мэри, Альберт так волнуется! Можно подумать, что он будет писать портрет с самого президента Филмора.
Мэри подумала, что у Вэла усталый вид и он явно не в духе. Она отошла от окна, прежде чем он успел заметить ее. Она тоже устала, но поддаваться усталости не могла – ее ждало шитье.


– У вас несколько утомленный вид, мистер Сен-Бревэн, – сказал Альберт Ринк. – Когда захотите ненадолго присесть, скажите мне.
Вэла раздражали нервозные, подобострастные манеры Ринка. Он хотел, чтобы тот не прерывал работу и побыстрее покончил с портретом. Он начал говорить нечто в этом роде, но тут заметил, что рука художника дрожит, с кисти брызгами разлетается краска, а глаза блестят самым подозрительным образом. Господи, что же это такое – артистический темперамент по-американски? Неужели этот несчастный сейчас бросится ему на грудь и разрыдается? В таком темпе портрет не будет закончен никогда.
Вэл заговорил самым спокойным тоном, как говорил с напуганными лошадьми:
– У меня несколько друзей в Париже занимаются живописью. Никто из них особо не блещет, но тем не менее я им ужасно завидую. Мне кажется просто чудом, когда из цветовых пятен проступает дерево или лицо. По-моему, писать людей сложнее всего. У каждого собственное представление о том, как он выглядит, и оно редко совпадает с тем, что видят другие, глядя на этого человека.
«Должно сработать, – сказал Вэл про себя. – Теперь он знает, что я не рассчитываю, чтобы этот чертов портрет был похож. Мне лично все равно – пусть нарисует хоть воздушный шарик с двумя точечками вместо глаз».
Рука Альберта наносила уверенные, быстрые штрихи.
Вэл улыбнулся.
– Мистер Сен-Бревэн, вы хотели бы улыбаться на портрете?
Вэл хотел бы послать Ринка ко всем чертям. Но ограничился замечанием, что ему предпочтительнее было бы без улыбки.
Альберт кашлянул. Это означало, что он собирается заговорить.
– Я согласен с вами насчет портретов. Это самое трудное. – Он помолчал, а затем выпалил решительно и откровенно: – Я тоже не великий мастер, как и ваши парижские друзья. Лица мне удаются, пожалуй, хуже всего. Но за картину, на которой изображена ваза с апельсинами, никто не хочет платить. По большей части люди мечтают себя увековечить… Извините, я не хотел вас обидеть, я знаю, что баронесса уговорила вас позировать мне, у вас этого и в мыслях не было. Я вам сочувствую и очень хорошо понимаю. Однажды в Филадельфии она заговорила со мной, и я опомниться не успел, как оказался в Новом Орлеане, в такой дорогой квартире, каких в жизни не только не снимал, но и не видел. – Альберт ухмыльнулся. – Она неподражаема. Никогда не пожалею, что познакомился с ней, если, конечно, не умру с голоду.
Вэл решил, что Ринк не так уж плох. С ним стоило познакомиться.
– Вы уроженец Филадельфии?
– Нет, я родился в поселке при большой дороге. Такой маленький поселочек, что у него и названия-то не было. Учился в Филадельфии. Мы с Ханной сэкономили немного денег, и несколько месяцев я мог брать уроки. Мне всегда хотелось писать лучше. Я чувствую, что вижу мир глазами художника, но не могу изобразить то, что вижу. Должно быть, я слишком тщеславен.
– Или слишком скромны.
– Нет. Скромностью я никогда не отличался. Во всяком случае, мне так говорили. – Альберт усмехнулся и принялся смешивать краски на палитре.
– По-моему, скромность – это та добродетель, которую сильно переоценивают, – сказал Вэл. Беседа начинала ему нравиться.
Альберт любил поговорить. Особенно об искусстве и о себе. Благосклонность Вэла открыла шлюзы.
Вэл позировал два часа, опершись локтем на срезанную колонну с каннелюрами, которую Альберт избрал в качестве достаточно классического атрибута. Он многое узнал о жизни Альберта и о его надеждах на будущее. Понял он, и почему Альберт никогда не станет знаменитым художником, несмотря на все свои устремления. Дело было вовсе не в том, что он не мог писать, как ему хотелось. Мастерство могло прийти со временем. У Альберта не было вкуса.
– Например, возьмем ту девушку, которая работает с Ханной в магазине, – сказал Альберт. – Пожалуй, я один из немногих, кто внимательно смотрел на нее. Большинство сказали бы, что она почти дурнушка. Но я смотрю глубже. Эта девушка, ее зовут Мэри, у нее волосы и глаза цвета хереса. В глубине глаз сияет золотой огонек, и волосы отсвечивают золотом, когда на них падает свет. Я хотел бы написать ее, написать так, как я ее вижу. Я посадил бы ее рядом со столиком, а свет падал бы сбоку, чтобы волосы отсвечивали золотом. На столик я поставил бы графин с хересом того же золотого цвета. А глаза смотрели бы прямо на вас, и в их глубине сияли бы золотые искорки… Но я знаю – у меня ничего не получится. Пожалуй, это слишком тонкая работа.
– Это замечательная мысль, – сказал Вэл Альберту. «Ты и представления не имеешь, насколько замечательная», – добавил он про себя. Эта Мэри с глазами цвета хереса, девочка Розы Джексон, – как раз то, что ему надо, чтобы отвлечься, не наживать себе забот, которые у него появились бы, если бы он взял на содержание Сесиль Дюлак. Он уже пообещал себе неделю развлечений в отеле с тремя покладистыми шлюхами. Но девица от Розы – это еще лучше. Она умна. И свидетельство тому ее уход из борделя и то, что она сумела достичь респектабельности и благосостояния. Любопытно понаблюдать, как долго она сможет разыгрывать недотрогу.
А отбросив эту позу, она проявит все те незаурядные способности, благодаря которым девочки Розы по праву считаются лучшими проститутками на Миссисипи.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Наследство из Нового Орлеана - Риплей Александра



Полный отстой не стоит даже начинать читать! 1/10
Наследство из Нового Орлеана - Риплей АлександраНата
18.03.2014, 10.05








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100