Читать онлайн Чарлстон, автора - Риплей Александра, Раздел - 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Чарлстон - Риплей Александра бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.75 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Чарлстон - Риплей Александра - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Чарлстон - Риплей Александра - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Риплей Александра

Чарлстон

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3

Едва Пинкни перешагнул порог, его обступили родные и домочадцы.
– Привет, привет! – восклицал он смеясь. – Дайте хоть дух перевести. Счастливого Рождества!
Несмотря на протесты Мэри, он настоял на том, чтобы чай подали в детской. Мэри, Джулия и Стюарт устроились прямо на полу. Лиззи передавала кукольные чашки с чаем, принесенным Джорджиной. Когда чайник опустел и все наговорились, Пинкни потянулся и зевнул.
– Все, что мне теперь нужно, – это ванна и чистая одежда. В том вагоне, в котором я ехал, наверняка раньше перевозили скот. – Он взял Мэри за руку. – А потом мне нужно пойти проведать Эндрю. Как он?
Мэри крепко сжала руку сына.
– Совсем не плохо, – сказала она. – Настроение у него прекрасное, он счастлив.
– Понятно, – спокойно ответил Пинкни. Он пожал руку матери и затем отнял свою. – Так что насчет ванной?
– Все готово, мистер Пинкни. В комнате мистера Эшли.
– Спасибо, Джорджина. И спасибо тебе, тетя Джулия. Я всегда мечтал спать на дедушкиной кровати.
– Не уходи, Пинни, – заплакала Лиззи. Пинкни поцеловал сестричку.
– Я скоро вернусь. И почитаю тебе книжку.


Вымывшись и переодевшись, Пинкни почувствовал, что справится с любым делом. Даже с визитом к Эндрю. Мать сообщила ему в письме о случившемся, и он пытался написать Эндрю, но нужные слова не приходили. Ему доводилось видеть раненых и даже убитых, но он все никак не мог привыкнуть к этому. А ведь Эндрю был его лучшим другом. Пинкни наполнил серебряный портсигар тонкими сигарами, сунул его в карман и сбежал вниз по лестнице.
– Я скоро вернусь! – крикнул он всем, кто мог его услышать.
Пинкни постучался в парадную дверь дома Энсонов, стараясь припомнить имя их дворецкого. Когда дверь распахнулась, его глаза расширились от изумления.
Эндрю помнил Лавинию с косичками, с красноватыми прыщиками на лице. От красоты девушки, стоящей перед ним, у него перехватило дыхание. Сияющие волосы, разделенные пробором, ниспадали на плечи, завиваясь на концах золотыми кольцами; напоминавший сердечко овал лица с чуть вздернутым носиком, пухлыми алыми губами и широко распахнутыми глазами – синими, как зимнее небо… Ее прозрачная, как фарфор, кожа была молочно-белого цвета, и только щеки нежно розовели.
– Входите, – сказала девушка и, отступив на шаг, вежливо присела.
Пинкни вошел в прихожую и поклонился.
– Лавиния? Счастливого Рождества.
Лавиния выпрямилась и улыбнулась. В углу ее рта появилась маленькая серповидная ямочка.
– Рада тебя видеть, Пинкни. – Она говорила тихо, почти шепотом. – Эндрю ждет тебя. Я провожу тебя наверх.
Поднимаясь за ней по лестнице, Пинкни заметил, что тонкая талия девушки опоясана кушаком из полупрозрачного переливчатого шелка. Лавиния шагала двумя ступеньками выше, и их головы находились на одном уровне. От волос девушки исходил тонкий аромат жасмина.
Прошелестев юбками, Лавиния скользнула в коридор, ведущий в комнату Эндрю, и распахнула дверь.
– Эндрю, милый, Пинкни пришел.
Отступив на шаг, чтобы дать ему дорогу, девушка придержала кринолин. Край платья спереди завернулся, открыв кружевную пену нижних юбок, маленькие бархатные башмачки и обтянутые шелком аккуратные лодыжки.
– Ах Боже! – воскликнула она и одернула подол. Смущенно опустив длинные ресницы, девушка упорхнула.
Пинкни рухнул в кресло и покачал головой:
– И это малышка Лавиния! Глазам своим не верю. В последний раз, когда я ее видел, она еще носила детский фартучек.
Эндрю хмыкнул:
– Не знаю, где были твои глаза, Пинкни. В последний раз ты видел ее на моей свадьбе. Но ты был слишком обеспокоен, как бы свидетели не перепились, прежде чем мы доберемся до церкви. Зато Лавиния разглядела тебя хорошенько. Разве ты не помнишь, как она поймала букет и продела цветок тебе в петлицу? Она уже тогда положила на тебя глаз.
Пинкни засмеялся:
– Ну конечно! Проклятый сок закапал весь мой костюм. Мне хотелось придушить противную девчонку. Я и не понял, что это была Лавиния.
– Я не скажу ей. Это разобьет ей сердце. Она не прочь надеть чепец.
– Ей больше пойдет детский чепчик..
– Ладно. Только не говори, что я тебя не предупреждал.
Пинкни улыбнулся, затем посерьезнел. Оглянувшись на дверь и убедившись, что она плотно прикрыта, он придвинулся в кресле поближе к кушетке Эндрю:
– Как ты, старина?
Эндрю рассматривал свои руки, которые были аккуратно сложены на краю шерстяного пледа, накрывавшего его колени.
– Я не чувствую боли, – сказал он. Они помолчали.
Эндрю уныло взглянул на Пинкни:
– Можешь считать меня помешанным, но лучше бы они хоть чуточку болели. Я бы помнил о болезни. А так я забываю. Господи, помилуй, Пинкни, я просыпаюсь утром, в окно светит солнце, и я на чистой постели, а не в грязной палатке… Какое счастье, думаю я, – будто в отпуске… Пытаюсь вскочить – ноги не слушаются меня. Это происходит вновь и вновь. Думаю, все еще прояснится, но не знаю, с чем бороться. Нет врага, которого нужно одолеть. Я сумел бы проявить твердость, вытерпеть боль… Но тут… совсем ничего. – Сжав правую руку в кулак, Эндрю стал колотить безжизненные подпорки под одеялом.
– Эй, не дури! – Пинкни схватил его за запястье. Эндрю пытался вырваться, его рот перекосился от ярости. Вдруг он обмяк. Пинкни отпустил его руку.
– Впервые ты не справился со мной в индейской борьбе. Давай попробуем, две попытки из трех.
Минут через пять Лавиния, осторожно постучавшись, вошла, неся поднос с графином и бокалами. Она пришла в ужас при виде мужчин, которые, сцепив руки, изо всех сил напрягли мускулы. Лица друзей были красны.
– Что вы делаете? – воскликнула Лавиния. – Эндрю, тебе нельзя так!
На нее не обратили никакого внимания. Девушка выбежала с подносом в руках, бокалы опасно позвякивали. Когда Лавиния вернулась с Люси, рука Пинкни была плотно прижата к кушетке. Эндрю сжимал ее, вдавливая в волосяную обивку. Оба улыбались, как мальчишки.
– А ты точно мне не поддался?
– Не будь ослом. В следующий раз я одержу верх. Но они не успели начать: обе женщины бросились к кушетке. Лавиния, притворившись сердитой, распекала Пинкни, и ямочка ее розовела; Люси утирала пот со лба Эндрю крошечным платочком, обшитым кружевами.
По джентльменской традиции мужчины подчинились. Пинкни взял у Лавинии поднос и разлил по бокалам виски. Эндрю улыбнулся Люси. Румянец борьбы уже сошел с его лица.
– Люси, – сказал он, – ты ведь знаешь – не принято пить в присутствии дам.
Просительно взглянув на Эндрю, Люси вместе с Лавинией вышла из комнаты.
Пинкни протянул другу бокал. Эндрю, осушив его, поставил обратно, чтобы наполнить вновь.
– Они собираются убить меня, – мрачно сказал Эндрю. – Они заласкают меня до смерти.
Пинкни отставил свой бокал в сторону.
– Я хочу отыграться, – заявил он. – Мы договорились, две из трех.
Эндрю покачал головой:
– Попробуем завтра. Если женщины куда-нибудь уйдут. Я не хочу расстраивать Люси.
Его бокал снова был пуст. Пинкни поставил графин на столик перед кушеткой.
– Я буду свободен к четырем. Если дамы уйдут, пришли сказать мне. Я зайду и задам тебе жару. Ты должен дать мне возможность сравняться.
Пинкни подмигнул Эндрю и вышел. Как он и ожидал, Люси вертелась подле комнаты Эндрю. Пинкни отвесил поклон и попрощался. С вымученной улыбкой Люси устремилась в комнату мужа.
У ворот дома Джулии Пинкни на минуту задержался. Солнце садилось. Алое небо на западе было испещрено пурпурными полосами. Осадная артиллерия умолкла с полудня на время необъявленного рождественского перемирия. Было очень тихо. Пинкни достал длинную, тонкую сигару и не спеша выкурил ее. В доме одно за другим загорались окна – слуги зажигали газовые лампы. Затем полосы света сужались и исчезали – на окнах задвигали занавески. Наступила темнота. Пинкни, стряхнув уныние, вошел в дом.
Канун Рождества считался семейным праздником. В очаге постреливали искрами сосновые шишки. Пинкни уселся в большое кресло с крылатым навершием над изголовьем и посадил Лиззи к себе на колени. Мэри, Джулия и Стюарт устроились на стульях.
Когда все уселись, Пинкни откашлялся и открыл толстую книгу в кожаном переплете, которая уже лежала на столе.
– Наступила рождественская ночь, и все в доме… Но вот чтение закончилось, и Лиззи с неохотой согласилась отправиться спать, а то не придет Санта-Клаус…
Девочка медленно, насколько могла, обошла взрослых. Сделав книксен, она пожелала каждому доброй ночи.
Когда Лиззи ушла, Пинкни высыпал из корзины в огонь остаток сосновых шишек и, снова устроившись в кресле, вытянул ноги к теплу. Мэри принялась пересказывать сплетни, накопившиеся за два года его отсутствия. Распростертые над спинкой кресла крылья осенили Пинкни своей тенью. Он смежил веки…
Стюарт разбудил его:
– Мама велела мне растолкать тебя. Ты еще успеешь поужинать, а потом мы отправимся в церковь.
– Который час?
– Начало одиннадцатого. Ты проспал целых три часа. Мы тебя опередили и уже поужинали. Тетя Джулия сказала, что ты больше нуждаешься в отдыхе, чем в еде.
Пинкни встал и потянулся:
– Ох! У меня шея затекла и в животе пусто. Приходи поболтать, пока я буду ужинать.
Разделываясь с куриным пловом, он отвечал на нетерпеливые вопросы Стюарта о том, как сражаются на войне. Рассказывал в основном о лошадях. Наскоро поев, Пинкни пошел переменить помятый костюм.
Когда он вернулся, все уже собрались в холле, готовые выходить. Рядом с Мэри стояла Лавиния.
– Надеюсь, вы простите мое вторжение, – сказала она. – Мама и Люси остались с Эндрю, и я упросила кузину Мэри взять меня с вами. Не стоит приказывать Джереми запрягать лошадей ради меня одной.
Епископальная церковь Святого Павла на Энн-стрит была набита битком. Ее конгрегация пригласила прихожан других церквей присоединиться к ним, едва город стали обстреливать. Старики теснились внизу на фамильных скамьях, молодежь отослали на галереи, где она толпилась вместе со слугами. После службы прохладный вечерний воздух приятно бодрил. Из-за множества свечей и сгрудившихся тел внутри было одуряюще душно. Люди, выбравшись на воздух, задерживались на ступеньках и на дорожке, обмениваясь рождественскими приветствиями. Пинкни был в центре внимания. Юноша отвечал на вопросы о сыновьях и мужьях и ободряюще отозвался о фронтовом житье-бытье в Виргинии. Несколько молодых девиц, побудивших своих маменек протиснуться сквозь толпу, чтобы «узнать о папе», были удивлены и раздосадованы, увидев рядом с Пинкни Лавинию. Девушка радостно улыбалась каждому. Она не сводила широко открытых глаз с Пинкни, когда он говорил, и порой легко касалась его руки. Но Пинкни, увлеченный разговором, ничего не замечал.


Рождественским утром все в доме поднялись спозаранок. Лиззи от волнения крутилась волчком. Повсюду был слышен ее тоненький голосок:
– Могу я спуститься вниз, Джорджина? Санта Клаус уже приходил?
Взрослые улыбались и торопились одеться.
Когда таинственное содержимое было извлечено из подвешенных чулок вплоть до последнего мандарина, все, кроме Лиззи, отправились завтракать.
– Я покормлю мисс Лиззи позже, – решительно сказала Джорджина, – завтрак не уляжется в животе, пока она не успокоится.
Ясный неяркий зимний свет падал отвесными лучами сквозь окна столовой. Он рассеивался в рыжих волосах юноши и мальчика и бросал темно-алые блики на столешницу красного дерева. Слуги в белых перчатках под наблюдением Элии чинно двигались вокруг стола. Они разносили серебряные кубки и плоские блюда с яйцами – яичницы-болтуньи и глазуньи, яйца вкрутую и пашот, а также груды хрустящего бекона и пухлых сосисок, пирамиды тоненьких сладких креветок и жареных устриц, горы блестящей белой мамалыги. Перед каждым были поставлены подставки в виде филигранной работы лодочек. Льняные салфетки, вложенные в них, свисали над дымящимися горячими оладьями, дрожжевыми рулетами и сухим печеньем на пахте. Полупрозрачные сырники с яйцом и хлебной крошкой громоздились подле стоящего рядом масла. Это был обычный чарлстонский завтрак.
Пока дамы беседовали между собой, Стюарт хвастался перед Пинкни собственными подвигами. Вместе с другими чарлстонскими парнями, которые были слишком молоды, чтобы идти на войну, Стюарт после школы должен был дежурить при новой артиллерийской батарее конфедератов, возведенной на берегу реки Эшли.
– Собачья работа, надо сказать. – Стюарт разыгрывал скромность. – Мы доставляем почту, приносим воду и пересчитываем снаряды, защитные мешки с песком и прочее. Если янки изловчатся и соорудят батарею на противоположном берегу залива Ваккамау, они выбьют нас с моста к дороге на Саванну. Мы готовы к тому, что поблизости вот-вот начнут рваться ядра.
– Стюарт, отложи бекон и возьми вилку, – перебила Мэри.
Стюарт, нахмурившись, повиновался.
– Пальцы были созданы раньше вилок, – пробормотал он.
Пинкни прибегнул к салфетке, чтобы скрыть улыбку.
– Далеко ли от огневой точки ипподром?
– Она прямо на ипподроме. Хватает места и для повозок с провизией, и для свалки, а конюшни пригодились для армейских лошадей.
Стюарт вдохновенно описывал находчивость генерала Борегара.
Пинкни слушал его краем уха. Мать писала ему о разрушенном центре города, о сгоревших домах, об улицах, полных битого стекла, о садах, заросших сорняками; но он не думал, что Чарлстон пострадал непоправимо.
Дома можно подправить или вновь отстроить. И жалобы Мэри на отсутствие бальных зал не производили на него впечатления. Жизнь города текла почти как всегда. Но потеря ипподрома, конечно, огорчила его. Величайшим событием в его жизни до войны была неделя скачек. Пинкни любил обсуждать с владельцами достоинства их животных, привезенных из Саратоги, Англии и Ирландии. И волнение состязаний, несмотря на то, что его ставки были значительно меньшими, чем ставки взрослых, производило на его душу сильнейшее впечатление, с которым ничто не могло сравниться, даже устраиваемые отцом визиты в изысканно благоухающий дом на Чалмер-стрит, который обслуживал только джентльменов. Пинкни не успел выиграть ни одного приза, тогда как его отец много раз бывал победителем, и все же юноша возлагал большие надежды на жеребца по кличке Гордость Мэри. Но война разочаровала его. Жеребец находился теперь где-то в Виргинии – один из сотни чистокровных скакунов, переданных чарлстонцами кавалерии конфедератов. Пинкни удавалось не думать о том, что происходит в Чарлстоне. Но сейчас это захватило его. Война изувечила все то, за что он ушел сражаться.
– Ты готов, Пинкни? – Голос Джулии вывел его из мрачной задумчивости. – Будут приходить с визитами.
– Сейчас, тетя Джулия. – Пинкни положил на стол салфетку и пошел вместе со всеми в гостиную.
Круглый год чарлстонцы были заняты тем, что наносили и отдавали визиты: поздравляли молодых матерей и молодоженов с новосельем, обменивались новостями о детях и родственниках, сплетничали, выражали взаимное восхищение садами и делились друг с другом горем. Перед ежегодными поездками в деревню соседи приходили попрощаться. Вернувшись с плантаций, заходили сообщить о своем приезде и расспросить о городских событиях за месяц отсутствия. Каждый знал, в какие дни та или иная семья дома и ждет визитеров. В некоторые дни, как, например, на Рождество, взаимные посещения были менее упорядочены. Иные наносили визиты утром и принимали визитеров днем. Другие поступали наоборот. Когда посетители не заставали хозяев дома, они оставляли визитные карточки и рождественские открытки – залог того, что визит будет возвращен. Не сегодня, так завтра или послезавтра.
Трэдды и мисс Эшли принимали рождественские визиты утром. В течение трех часов приходили и уходили люди. Порой человек тридцать гостей пили в большой гостиной чай или херес с сырным печеньем. Отчетливая мелодия чарлстонского говора звучала чинным бедламом, который пронизывал легкий английский акцент Пинкни.


Обед был, как обычно, в половине третьего. Лиззи позволили сесть вместе со взрослыми по случаю Рождества, но она угощалась недолго. Девочка с обожанием смотрела на Пинкни, она заткнула ладонями уши, а он взорвал ее хлопушку. Призом оказался браслет из поддельного жемчуга. Пинкни помог Лиззи надеть браслет на руку. В хлопушке Пинкни было ожерелье, под пару браслету. Пинкни дал его девочке, Лиззи восторгалась так шумно, что мать пригрозила отослать ее из комнаты:
– Леди говорят спасибо, а не визжат, как поросята. Обед продолжался. Как и повсюду в Чарлстоне, блюда предлагались на выбор. И всегда подавали рис, основу плантаторской экономики. Все чарлстонцы ели рис каждый день, иногда даже два раза в день. Когда слуги принесли суфле, фруктовый торт и ореховый пирог, Пинкни отрицательно помотал головой.
– Сладкое оставлю на ужин, – сказал он. – А теперь, леди, я должен посоветоваться с вами относительно своего распорядка. Могу ли я завтра не пойти на танцевальный вечер к Уоллерам?
– Нет, нет! – Мэри была непреклонна. – Мы идем ради Луизы, я уже обещала ее матери, что ты там будешь. Мужчин так мало, что даже не с кем танцевать. Ты ей понадобишься, Пинни.
– Хорошо. Тогда я прямо сейчас отправлюсь на плантации. Я предполагал поехать туда завтра утром, но никогда не удается вернуться вовремя.
Мэри начала выдвигать весомые причины, почему Пинкни должен сопровождать ее в дневных визитах, но Джулия перебила сестру:
– Хватит болтать, Мэри. Мне нужно кое о чем поговорить с Пинкни. – Она взглянула сквозь дверной проем на кладовую для столовой утвари. – Мы пойдем в библиотеку. Он и я.
В комнате с высоким потолком, уставленной книгами, Джулия подошла к письменному столу с двумя тумбами, обитому сверху кожей, и отперла один из выдвижных ящиков. Пинкни почувствовал еще большее обожание к своей тетушке, когда увидел документы, которые она оттуда достала. Это были приходо-расходные книги Карлингтона, плантации Трэддов. Джулия пояснила основные пункты: порт, который является основным источником дохода, блокирован, и невозможно вывезти тонны риса. Операция обходится слишком дорого.
– Посмотри, Пинкни. Ты живешь на основной капитал. А вот мой капитал на сегодняшний день. По мере необходимости я продавала железнодорожные акции. Вот список того, что ты мне должен, заверенный нотариусом. Тебе следует доверить мне ведение твоих дел. Я уже велела твоему управляющему Инграму не сеять рис в следующем году. Я тоже не буду сеять рис. К чему выращивать культуру, за которую ничего нельзя выручить? Все склады уже переполнены. И потом, твои люди развратились от болтовни о свободе. Пусть попробуют, что значит жить, ничего не делая.
Под его людьми Джулия подразумевала рабов в Карлингтоне. Чарлстонцы никогда не употребляли это непривлекательное слово, считая чернокожих как бы членами одной большой семьи. Они предпочитали не замечать, что подразумевают отношения, при которых один человек владеет другим. Так было всегда, и никто над этим не задумывался.
Джулия рассказала о нескольких случаях побега из дома слуг, дотоле считавшихся преданными. Они изменили своим хозяевам, едва началась бомбардировка. Рассказывала она спокойно, но Пинкни был догадлив и понял ее опасения. На одного белого приходилось пятеро чернокожих в городе и сто на плантациях. Страх восстания был постоянным, хотя такой возможности никогда не допускали. Чарлстон за всю свою историю пережил два восстания рабов, завершившихся потерями с обеих сторон. Многие семьи, носившие французские фамилии, бежали в Чарлстон от кровавой резни на Гаити. Существовали вещи, над которыми не подобало размышлять.
– Джон Инграм усердно работает на тебя, Пинкни. Он ведает зерном, идущим на корм, и посылает нам лодки с провизией. То же делает мой управляющий в Барони. Я послала Инграму все необходимое для рождественских подарков твоим людям. Тебе вовсе не обязательно ехать в Карлингтон.
Пинкни возразил ей. Он еще помнил, как ходил с отцом от хижины к хижине, беседуя с работниками, восхищался подрастающими ребятишками, выслушивал жалобы и поздравлял с успехами.
– Нет лучшего удобрения, чем башмак хозяина, – сказал он.
Джулия раздула ноздри:
– Что ж, поезжай, если решил. Но с твоей матерью случится удар.
– Тетя Джулия, это нечестно.
– Зато справедливо.
Пинкни, обезоруженный, пожал плечами.
– Откуда ты научилась так хорошо управлять имением? – спросил он, переходя на более безопасную почву.
– От твоего дедушки. Когда родилась твоя матушка, доктора велели ему оставить мечты о сыне. И он старался сделать мальчишку из меня. Потом он умер, и я унаследовала имение. Меня учила жизнь. Это не так уж трудно. Я всегда имела хорошего управляющего из белых. Кроме того, у меня есть Исайя, который знает больше любого управляющего. Я посылаю распоряжения им обоим.
– Как? Ведь Исайя не умеет читать.
– Еще как умеет. Я научила его и читать, и писать. Он заслуживает доверия более, чем кто-либо другой. Исключая, конечно, плотника Соломона. Я и его обучила грамоте. Он пишет мне, как идут дела на стройках.
– Но, тетя Джулия, ведь закон запрещает учить чернокожих…
Джулия засмеялась, и смех ее прозвучал отрывисто, будто лай. Она нечасто так смеялась.
– Мой дорогой племянник, – сказала она, – что мне закон? Я Эшли… а ты Трэдд. Осознай свою новую роль и перестань рассуждать, как мальчишка.
– Сказать правду, тетя Джулия, эта роль пугает меня. Барони в десять раз обширней Карлингтона, а ты даже не бываешь там. А я вот все беспокоюсь, как управиться с имением.
Джулия ткнула пальцем в бумаги на письменном столе.
– Ты отлично это сделаешь. – Ее голос звучал тускло. – Во-первых, ты мужчина, и с тобой не будут разговаривать, как с идиотом. Во-вторых, я стану помогать тебе, если захочешь.
Пинкни приблизил руку тетушки к своим губам и поцеловал ее.
– Я буду тебе очень благодарен, – сказал он. – Где перо? Я выпишу чек. Пусть нотариус подтвердит доверенность как можно скорее, пока ты не передумала.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Чарлстон - Риплей Александра


Комментарии к роману "Чарлстон - Риплей Александра" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100