Читать онлайн Следы на пляже, автора - Райс Луанн, Раздел - Глава 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Следы на пляже - Райс Луанн бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.94 (Голосов: 50)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Следы на пляже - Райс Луанн - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Следы на пляже - Райс Луанн - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Райс Луанн

Следы на пляже

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 3

Условное название книжки Стиви, над которой она работала, было «Красный нектар», и она рассказывала о крохотных колибри и их пристрастии к красным цветочкам. И хотя она была почти доведена до конца, в это утро Стиви отложила ее и начала серию акварельных рисунков про маленького бурого крапивника.
Тилли взирала на это, в общем, неодобрительно. Она знала каким-то образом – Стиви, в течение долгого времени пытавшаяся понять мистическую связь между собой и этой кошкой, прекратила свои попытки прорваться через туманную пелену, существующую между человеком и кошками, – что ее хозяйка увиливает от серьезной, хорошо оплачиваемой работы в пользу вдохновения, которое не только не принесет денег, но, вероятно, принесет горечь и страдания.
В целом Стиви предпочитала рисовать или, по крайней мере, делать наброски с натуры. Каждая из ее книг описывала действительные истории из жизни птиц, которые встречались ей, хотя бы и недолго. Она любила рисовать у себя на заднем дворе, позади ограды, и зарисовывала птиц, ронявших для нее перья, долбивших клювами деревья в ее дворе, садившихся на ее крышу. Но теперь было темно, бодрствующих крапивников поблизости не было, и к тому же именно этот задуманный ею крапивник был не совсем реальным.
Тилли недовольно заворчала. Когда Стиви оглянулась на нее, кошка показала зубы – спереди четырех не хватало.
– Тилл, дай мне закончить, ладно? А потом мы пойдем ловить мышей.
Она использовала альбом для акварелей и краски от Сенелье, с набережной Вольтера в Париже, своего любимого магазина. Мягкая зеленая акварель, тонкие мазки, наводящие на мысль об обсидиановой листве, – цвет, сравнимый с глазами Нелл. Птица, орехово-коричневая, глянцево-каштановая, глаза осторожные и любопытные. Стиви знала, за что ее критиковали, – за наделение птиц человеческими чертами. Разве она могла избежать этого, если таково было ее видение мира? Большой антропоморфный и полный заблуждений роман о животных и людях, о их всегда печально заканчивающихся поисках любви?
Она набросала силуэт птенца крапивника в гнезде. Пробующего летать. Садящегося на ветку. Расправь свои крылышки… Ты можешь это сделать… Мать смотрит на него, одобряя.
Потом следующий кадр: птенец один, мать улетела. Стиви затопил поток эмоций, и она выплеснула его.
– О, это Эмма, – сказала она. – И Нелл.
Стиви держала кисть, не дыша, будто сама училась летать. С колонковой кисточки капнуло на рисунок. «Слезы», – подумала она. Плач по улетевшей матери, по одинокому детенышу.
Дети, брошенные в мир, – что чувствуют они, чьи матери бросили их или умерли молодыми, – их жизнь всегда проходит в поисках утраченной гармонии. Большие утраты – много чувств. Стиви подумала о горестях, испытанных ею и другими. Усталая и изуверившаяся, она и посвятила себя сочинительству и рисованию. Но что у нее действительно было, так это безоблачная дружба с пляжными девочками.
Как она потеряла эту дружбу? Прекрасные подруги, которые знали и ее, и друг друга так хорошо. Стиви закрыла глаза, и перед ней предстал моментальный снимок Эммы: подстриженные под эльфа каштановые волосы, купальник в синюю и белую полоску, сережки в ушах, веселье такое бурное, какое она позволяла себе только в своей компании. Она могла заставить хохотать Стиви и Мэдди до упада своей речью или ужимкой.
Стиви никак не могла понять, каким образом она потеряла самых близких подруг. Может быть, они помогли бы ей уберечься от саморазрушения безумными страстями. Ее поиски ярких взаимоотношений, безудержных страстей привели к теперешнему состоянию: заключению в одиночестве в тихом доме на берегу. Она стала такой отшельницей, что даже не могла вспомнить, когда до Нелл у нее были последний раз гости. Она немного удивилась, узнав о том, что Эмма вышла замуж за Джека, и понадеялась, что он стал хорошим отцом.
Два испорченных слезой крапивника – в сущности люди – почему-то напомнили ей императорских пингвинов. Ей вспомнилось путешествие, научная экспедиция в Антарктику, с Лайнусом Мерсом, ее вторым мужем. Она вспоминала слабый свет, плотное одеяло темноты, густоту звезд на небе – они висели на низком небе подобно фонарям, и казалось, их можно срывать и собирать. Она воскресила в памяти меховые одеяла, и как она горько плакала, потому, что жизнь на севере была слишком суровой для животных и без того, чтобы их убивали из-за их меха.
Лайнус пытался успокоить ее, но не мог ничего понять. Как странно для него было любить женщину с таким мягким сердцем, которая могла скорбеть по мертвым животным с такой страстью, что она предпочитала замерзать, но не заворачиваться в их шкуры. Уже тогда – а это был их медовый месяц, а заодно и научная поездка – Стиви знала, что сделала ошибку, выйдя за него замуж. Страсть, которую она испытывала к Лайнусу, оставалась такой же сильной, как и прежде, но она отступала перед зарождающимся пониманием того, что разделяло их, – трещины в их отношениях превращались в пропасть, разделявшую их миры, и это было непреодолимо.
Лайнусу всегда приходилось смотреть на нее несколько отстраненно, чтобы уберечься от ее своеобразного юмора, увлечений и оценок. Но фатальный недостаток Стиви был в ее страстном желании стать единым целым с человеком, которого она любила, желанием целиком слиться с его сердцем и душой. Лайнус был ученым, она – художником. Его мировидение было аналитическим, направленным на большее понимание удивительной приспособленности пингвинов к невероятно трудной окружающей среде. Ее мировидение, тоже не чуждое анализу, заставляло ее видеть эмоциональное, таинственное, поражающее ее тепло сердец птиц жестокого холодного климата.
Стиви встретила доктора Лайнуса Мерса в Вудхолле при морской биологической лаборатории, где он представлял свою работу про императорских пингвинов – Aptenodytes foresten. Она в это время собирала материал для своей следующей книги «Добрый отец», основанной на жизни птиц.
Она сидела восхищенная, когда Лайнус рассказывал о самых крупных видах пингвинов. Не способные к полету, они проводили всю свою жизнь на паковых льдах в Антарктике, согреваясь своим жиром и слоем перьев, которых на квадратном дюйме было целых семьдесят пять, то есть больше, чем у всех других птиц.
– Они собираются вместе, в плотную кучу, – говорил Лайнус, стоя перед темной аудиторией, показывая на экране фотографии, сделанные во время последней экспедиции.
Свет за экраном освещал резкие черты его лица: коричневые волосы с оттенком меда, нуждавшиеся в стрижке, высокие скулы, длинный прямой нос, решительный подбородок. Сидящая в первом ряду Стиви подумала, что он похож на профессора из Оксфорда.
Каковым он и был.
Их движения подобны танцу, а балетмейстер – холод. Постоянно двигаясь, кружась, они совершают повороты, обращенные к центру круга. Март в Антарктике – это начало зимы, в это время все живое покидает этот материк, но Aptenodytes foresten остаются для размножения.
Стиви вздрогнула на своем кресле, в снабженном кондиционерами зале маленького театра, подумав о любовных отношениях пингвинов, их танцах на льду и брачных ритуалах. Доктор Мерс пошутил над ней – она была совершенно уверена, что он сделал это в тот самый день, когда сказал: «У них есть нечто подобное ухаживанию. Это длится несколько недель, пока это всем им не покажется достаточным».
Мог ли он разглядеть в темноте, как она вспыхнула? Это невозможно, подумала Стиви, но он не сводил с нее взгляда. Держа в левой руке записную книжку, она видела, как его взгляд остановился на ее пальце с кольцом. Тогда она была замужем – что было немаловажным, хотя и не всегда, в глазах окружающих, за человеком, с которым познакомилась в художественной школе. Кевин Лесситер. Художник, музыкант, кулинар, алкоголик. Доктор Мерс уставился на ее обручальное кольцо – кстати, сделанное самим Кевином, – и Стиви подумала: «Боже, помоги мне не делать ошибок, ведь я замужняя женщина».
– После ритуала ухаживания, – продолжал доктор Мерс со своим великолепным английским акцентом, – самка откладывает только одно яйцо, одно-единственное яйцо. И потом… она уходит. Она – настоящая феминистка, говоря по-простому, и в том же самом смысле, хотя я обычно обманываю ожидания своих студентов, делая такое антропоморфное сравнение, он является отцом, мужчиной, совершенно свободным от дискриминации женщин.
В то время, как она преодолевает до семидесяти километров, чтобы добраться до открытого моря, где она кормится, он вместе со своими приятелями остается и оберегает яйцо. Уравновешенное на его ногах, которые постоянно перемещаются, поскольку пингвины делают повороты к центру стаи, яйцо стоит спокойно в его специальном мешке для высиживания. Поистине свободный отец!
Ученые засмеялись. Стиви съежилась в своем кресле. Теперь, когда она утвердила свой замужний статус – для Доктора, но в большей степени для себя самой, – она почувствовала, что ее окатывает волна эмоций. Благодаря этой части лекции она выбрала императорского пингвина как главную тему своей следующей книги: сильная, защищающая любовь отца к своему единственному ребенку.
Стиви и ее папа, Джонни Мур. О, она могла с трудом вынести эту следующую часть, когда доктор Мерс продолжил лекцию своим мягким, интеллигентным голосом, представляя себе его сильные, облеченные твидом руки. Отец Стиви тоже был профессором, в Тринити-колледже, в Хартфорде. Он родился в Ирландии и приехал оттуда, знаток английского языка, профессор ирландской литературы. Он был хорошо известен своими статьями о Джеймсе Джойсе и его дочери-шизофреничке Люси. Беспомощную любовь, которую мужчина может чувствовать к своей психически неполноценной дочери, он сделал достоянием всего мира…
Слушая доктора Мерса, Стиви еще глубже вжалась в кресло.
– И вот отец стоит, в жестокий холод, семьдесят два дня. Ужасные шторма, с ветрами до ста пятидесяти километров в час, неистовые удары снега и льда. Отец все это время ничего не ест, хотя кормит птенца жидкостью молочной консистенции, которая производится железой в его пищеводе.
Думая о жертве своего отца, которую он принес, воспитывая ее, Стиви оставила свои заметки и стала смотреть на слайды.
– В конце концов, самки возвращаются после двух месяцев рыбалки, – говорил профессор, – они находят своих супругов и детей среди сотен других по соответствующему крику. Видите ли, нет двух пингвинов, которые издавали бы совершенно одинаковые крики. И однажды пара воссоединяется, поскольку голос друг друга совершенно точно запечатлен в их…
– Сердцах, – Стиви услышала свой голос, громко произнесший эти слова.
– Я хотел сказать, в мозгах, – произнес Лайнус Мерс.
Группа ученых захохотала.
– Но, разумеется, еще ничего не ясно, – продолжал профессор. – Мир жесток для животных всех видов, и так естественно для нас, людей, то есть Homo sapiens, видеть эмоциональную сторону в отношениях биологических. Особенно если, как это нередко случается, мать не возвращается с моря. Ее возвращение не менее героическое, чем поведение отца, охраняющего яйцо в течение этих семидесяти двух дней. Ведь он не сталкивается ни с такими опасностями южного океана, которые она должна преодолеть, ни с такими хищниками. Иногда она не возвращается. – Глаза Стиви наполнились слезами.
– Поэтому я считаюсь с мнением дамы из первого ряда. «Сердце» – это тоже правильно. Так как тело любого животного – это карта-схема всего его жизненного опыта, то звук голоса Aptenodytes foresteri может быть зафиксирован в сердце второго партнера. И когда на этот звук нет ответа, это вызывает ощущение несчастья, как у человека, это мы можем хорошо себе представить, – он остановился, глядя вниз, на нее.
Когда лекция закончилась, профессор подошел к Стиви. Хотя глаза ее уже успели высохнуть, он протянул ей тщательно накрахмаленный, аккуратно сложенный льняной носовой платок, точно такой же, какими пользовался ее отец.
– Я в порядке, – сказала она. – Но все равно спасибо.
– Вы, кажется, очень заинтересовались лекцией.
– Я пишу книгу для детей об императорских пингвинах, и вы дали мне прекрасный материал.
– Я сказал бы… что вы интересуетесь любовными романами.
– Любовными романами?
Профессор был очень высок. Его твидовый пиджак был теплого желтовато-коричневого цвета, из плотной шероховатой пряжи с пятнами верескового оттенка, и напомнил Стиви о поездке с отцом в Слайго, Голуэй и на острова Аран. У него были глаза орехового цвета с мягкими коричневыми ресницами. Из его нагрудного кармана далеко высунулась пара золотых очков, и она осторожно подвинула их внутрь.
– О любви отца к своей половине. И их отпрыску, – пояснил он.
– Я полагала, что ученые отрицают любовные романы у птиц.
– Мы ничего не отрицаем. А вот ученые отрицают. Но мне думается, что вы верите в любовь у птиц.
– Да, верю, – сказала она.
– Это честно с вашей стороны сознаться в этом здесь, в крепости биологии, ведь то, что вы говорите, – настоящее кощунство для орнитолога моего типа.
– Простите, – сказала она. – Художники не всегда мыслят прямыми линиями.
Беспокойный взгляд из-под бровей. Это длилось несколько секунд, а потом он поднял глаза к потолку и вздохнул с огорчением. Она усомнилась, так ли он прямолинеен, как хочет казаться.
– Мне хотелось бы забыть… некоторые вещи, – сказал он. – Консервативность мышления – это тоже западня, в которую попадают многие из нас…
– Консервативность – это всегда плохо, – прошептала она, глядя на его палец без обручального кольца и одновременно думая о Кевине, который дома в эти минуты лежал на диване с пивом и виски, щелкая кнопками телевизора в испарениях отчаяния.
– Обоснуйте свой тезис, – сказал профессор.
– Мой муж был самым талантливым художником на нашем курсе, – произнесла Стиви. – Но потом он оставил живопись, сказав, что у него нет вдохновения. Я много раз говорила ему, что дисциплина важнее вдохновения. Иди к себе в студию, и картины будут выплывать из-под твоей кисти. Это так и происходит – это алхимия быть художником. Яд, понимаете? Но для этого ты обязан подойти к мольберту.
– И он послушался вас?
Она покачала головой:
– Теперь он вообще больше не пишет. – Она чувствовала себя в полном одиночестве, будучи замужем за человеком, напивавшимся до предела.
– Простите.
Стиви кивнула.
– Вы действительно верите в то, что сказали? Что дисциплина важнее вдохновения?
– Да. Я это знаю. Мой отец говорил мне…
– А как это узнал ваш отец?
Стиви судорожно сглотнула:
– Мой отец был профессор, как и вы. Доктор Джон Мур. Он к тому же был поэтом. У него было все – степень доктора философии, должность и душа ирландца. А моя мать… покинула нас, как мать пингвина. Она поехала во Францию на экскурсию по музеям, этот тур ей подарил отец на ее тридцатипятилетие, и больше никогда не вернулась.
– Что с ней случилось?
– Она погибла в автокатастрофе.
– Мне очень жаль, – сказал он и, увидев, что теперь ей действительно нужен платок, предложил его опять.
Она высморкалась.
– Звук любви, – сказал он. – Он непременно зафиксируется в моем сердце.
Она рассмеялась, возвращая ему вновь свернутый льняной квадратик.
– А дисциплина – это часть вашей истории? – спросил он, потом покачал головой. – Что я за болван! Врываюсь в ваш чувствительный рассказ с единственной целью – сбить вас с курса. Видите, что я имею в виду под мышлением прямыми линиями?
– Это ничего. Я собиралась сказать, что мой отец с тех пор взял на себя все заботы обо мне. Ничто более не имело для него значения. Ни его преподавание, ни его поэзия. Он перестал публиковаться с тех пор, как мама умерла – я думаю, что он отдавал мне слишком много времени. Он перестал быть начальником департамента, потому что возил меня на уроки верховой езды и совершал со мной поездки вдоль Фармингтон-ривер.
– Он создает впечатление удивительного человека.
– Он таким и был, – сказала Стиви, – и таким же отцом.
– Вы различаете эти два понятия? Разве это не одно и то же? – спросил он, жадно глядя на нее. – Разве одно может быть без другого? Удивительный человек, удивительный отец?
Думаю, это одно и то же, – сказала она.
Черт возьми, я рад, что вы это сказали, – произнес он. – Что до меня, то я же был самым ужасным отцом для моего сына. Разве я смог бы простоять с ним на льду семьдесят две минуты, не то, что семьдесят два дня? Не смог бы.
– Я уверена, что он забыл вас.
– Забыл меня? Да он чертовски обожает меня! Земля, по которой я хожу, кажется Уильяму золотом с тех пор, как я бросил его мать. Разве это справедливо?
– Ваш сын любит отца. По мне, так это звучит справедливо.
Профессор улыбнулся:
– Ну, разве не мило, что вы сказали мне это? Очень, очень мило. Теперь пойдемте – я возьму вам выпить у Лэндфолла, и вы можете поучить меня преимуществам возвышенного или как не думать прямыми линиями. Как вас зовут?
– Стиви Мур.
– А я Лайнус Мерс. Пошли, ладно? Полагаю, вы знаете вещи, которые мне необходимо услышать.
– О вашем сыне?
– О моем сердце.
– О!
Она подумала о Кевине. Он не поест, пока она не вернется домой, и либо накормит его, либо заставит его позвонить и заказать еду в китайском ресторане. Впрочем, он вполне может уйти еще до того, как она вернется. Ее собственное сердце было жестоко ранено браком, которого она когда-то жаждала всей душой. Глядя на симпатичное, угловатое лицо Лайнуса, полуприкрытые ореховые глаза, она ощутила первые проблески зарождающегося чувства.
Теперь, в полном безмолвии своего дома в Хаббард-Пойнте, она провела кистью по шершавой поверхности бумаги. Птенец крапивника остался один.
Стиви потерла брови. Визит Нелл расшевелил ее. Она снова подумала об Эмме. Стиви, Мэделин и Эмма. Хаббард-Пойнт был отрезан от пляжей Коннектикута железнодорожной эстакадой, проходившей над шоссе. Проезд через ворота был подобен входу в волшебное королевство, в котором подруги становились близкими, как сестры. В те три года, когда они превратились из девочек в юных женщин, они валялись на своих полотенцах под солнцем, пропитываясь теплом, и обещали, веря в эту жизнь и в свою дружбу, сохранить ее навсегда. Они обещали стариться вместе, вместе становиться похожими на тех сухих леди, которые располагались в своих пляжных шезлонгах с пяльцами и не снимали в воде ожерелья своих бабушек.
«Как легко люди отказываются от всего, – думала Стиви, рисуя. – И почему я не подумала, на каком оттенке лучше остановиться?» Покрывая перьями крылышки маленького крапивника, она думала обо всем, что она делала в жизни, и о чем не знали пляжные девочки. Она вспомнила, как они лечили ее впервые разбитое несчастной любовью сердце – поездкой в «Парадиз Айс-Крим» за сливочным мороженым и тайным ритуалом закапывания мараскинового шерри в песок.
Она могла бы совершить эту церемонию и много времени спустя. Отложив кисть, она отодвинула рисунок с крапивником в сторону. Потом, поскольку она обещала Тилли пойти с ней на охоту, она открыла кухонную дверь и выпустила кошку в ночь. Босиком пройдя через двор, она остановилась на скале, обращенной к берегу. Она слушала волны и любовалась резкой белизной их гребней, колышущихся в чернильной синеве.
Друг за другом мелкие волны южного Лонг-Айленда ударялись в берег, в равномерном ритме. Стиви пыталась уловить их дыхание, достичь синхронности биения своего сердца с волнами. Тилли шуршала где-то в кустарнике. Почти беззубая кошка в поисках добычи. Это вызвало у Стиви улыбку – в самом деле, надеяться поймать кого-то при реально отсутствующих зубах.
– Пойдем, Тилли, – сказала Стиви, спокойно и пристально глядя на берег, на то место, где она и ее подруги провели столько счастливых дней много лет назад.
Она посмотрела на звезды и выбрала одну для Мэделин и другую для Эммы.
– И для Нелл, – сказала Стиви, глядя на яркую звезду, мерцавшую бело-голубым светом в бездонной ночной черноте неба.
Теплый бриз дул сквозь ширму, пение сверчков и крики ночных птиц звучали, как колыбельная. Нелл лежала в кровати, у нее болел живот из-за того, что она съела слишком много омара, и она старалась успокоить его звуками природы. Но это не удавалось.
– О-ох! – застонала она.
– Давай спать, Нелл, – донесся голос отца.
– Я пытаюсь! – ответила она.
– Пытайся сильнее.
Она высунула язык. Что это за ответ? «Пытайся сильнее!» Господи, отец ничего не понимает. Неужели не понятно, что чем сильнее пытаешься заснуть, тем быстрее сон уходит? Мама сказала бы… Нелл крепко, как только могла, зажмурила глаза, стараясь вспомнить, что сказала бы мама.
Память молчала. Нелл могла бы заполнить словами матери целые страницы, но вдруг они все исчезли. Их не было! Она попыталась вызвать в воображении голос матери, но он не приходил тоже!
– О-о-о! – закричала она громче. Внезапно боль в желудке стала намного острее. – Папочка!
Он вошел в маленькую комнату. Она увидела его высокий силуэт в дверном проеме. Потом он сел на край ее кровати. Дом был маленький, и она чувствовала запах плесени. Шторы были такие уродливые. Нелл ненавидела здешние шторы. Живот болел. Она потеряла свою маму. Стиви представлялась ей то маленькой, то большой. Все эти чувства кружились в ее сознании, резали ее крошечными ножами, заставляя кричать и кричать.
– Все хорошо, Нелл, – сказал ей отец, обвив ее своими руками.
«Нет, и никогда больше не будет хорошо», – хотелось ей сказать, но она так сильно всхлипывала, что слова не произносились.
– Может быть, не надо было приканчивать этого омара, – сказал он. – Он был слишком большой.
Нелл вспоминается сцена в ресторане: отец и Франческа рассуждают о каком-то мосте, который они строят, стол такой праздничный, блюда с лобстерами и моллюсками и обсыпанные зернами булочки, и Нелл подворачивает рукава и макает розовое мясо омара в соус, чувствуя себя все более сытой, и Франческа, сдерживая смех, говорит: «У некоторых глаза больше желудка»…
– Она уехала, – сообщает отец.
– Я знаю, – вскрикивает Нелл. Она закрывает глаза, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками.
Она слышала, как Франческа прощалась некоторое время назад. Ей далеко ехать до Бостона – и Нелл говорит теперь, что надо было предложить ей остаться.
– Не беспокойся о ней, Нелл, – отвечает он, – она доедет.
– Отец Мэри Донован женился на своей подружке, – рыдает Нелл.
– Я не отец Мэри Донован.
– Мама любила омаров.
– Я знаю.
– Она говорила мне, что пляжные девочки часто вместе ели омаров.
– Может, они так и делали. Я не знаю.
– Можно мы спросим об этом тетю Мэдди? Тишина.
Руки отца теснее сжимают ее голову. Нелл ждет, что он что-то ответит, хотя знает, что он никогда этого не сделает. Каждый раз, когда она говорит о тете Мэдди, он умолкает до того, как последует следующий вопрос. Мысли о том, как мама и тетя Мэдди в детстве веселились здесь вместе, заставляют желудок сжаться и заболеть так сильно, что она обхватывает себя руками и поворачивается к стене, чтобы отец не видел ее лица.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Следы на пляже - Райс Луанн



Очень необычный роман.Кто дочитает до конца - не пожалеет.
Следы на пляже - Райс ЛуаннIrine
27.12.2014, 19.16








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100