Читать онлайн , автора - , Раздел - Глава 2 АЛЕКСЕЙ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2 АЛЕКСЕЙ

Мы ехали по городу молча, именно потому, что нам слишком много нужно было сказать друг другу. Но тема, которую мы неизбежно начали бы развивать, не имела перспектив и усугубила бы печаль по поводу отсутствия счастливого финала в затронутом сюжете.
Уже на углу моего дома сработали мобильники, синхронно заурчав одной и той же мелодией. Мы переглянулись и так же синхронно приложили трубки к уху.
Сергею звонил Андрей, мне - Алексей.
- Как дела, родная, как самочувствие?
- Все хорошо Алеша, спасибо.
- Анечка, вы где сейчас?
- Уже у подъезда, а что?
- Может, подъедешь ко мне, я еще в клинике.
- Алешенька, только не сейчас. Я устала, хочу принять душ и лечь спать. Завтра уже Новый год и хочется выглядеть так, чтобы не стыдно было в зеркало на себя смотреть. Извини, пожалуйста.
Я знала, зачем он зовет меня к себе, и только поэтому отказывалась. А вот увидеть его хотелось. Мы не виделись пять дней. Это очень, очень долго. Я скучаю, если не вижу его хоть день…
- Хорошо, - вздохнула трубка, - но я все равно положу тебя на обследование.
- После праздников, Алеша. Или ты желаешь мне их испортить?
- Нет, Анечка, но это зависит не от меня.
- Тогда закрываем тему - у меня все хорошо и причин для беспокойства нет. Увидимся завтра?
- А сегодня? Я свободен.
- Я испеку тебе кекс с лимоном, - рассмеялась я обрадованно. - Жду. Не задерживайся, а то будешь есть холодным.
Нажала отбой и приглашающе кивнула Сергею:
- Пошли?
Он хотел, он очень хотел пойти со мной, провести еще час, два рядом. Мы оба этого хотели, каждый по своей причине, потому, он отрицательно качнул головой.
- Чай попьем, кекс съедим. Алеша скоро приедет, - уговаривала я, впрочем, слабо. И чувствовала слабость.
Сережа молчал и крутил головой, борясь с самим собой. Если бы он боролся со мной, исход битвы был бы ясен в ее начале, а так… Последний аргумент - не подействует, можно сдаваться:
- Олег на дежурстве. Мы уехали, и он следом. Вернется завтра к шести.
- Знаю, - Сергей и не шевельнулся.
Что же, у него действительно могут быть дела.
Я вышла из машины, брат следом - облокотился на дверцу и взглянул на меня. Очень нехорошо смотрел, проницательно. Я не любила, когда он так смотрит, потому что чувствовала себя в такие моменты не то что без одежды - без кожи. Он, казалось, читает мои мысли, а они у меня, увы, не так чисты, радужны и бескорыстны, как у матери Терезы. И делиться их содержимым совсем не хочется.
Я махнула рукой, вымучив улыбку, и бодро зашагала к подъезду. Дошла до лифта и прислонилась лбом к холодной стене, чтобы немного развеять навязчивый туман. Мне еще на восьмой этаж добираться, двери открывать. Дальше мысли не шли, вязли в дурноте. Ноги ослабли, я начала соскальзывать вниз по стене. Меня подхватили сильные руки, развернули к себе, прижали:
- Сережа…
Он молчал. Лицо каменное, застывшее, губы сжаты, а глаза обвиняют, ругают и молят одновременно.
- Передумал? - улыбнулась я и поняла, что зря сделала это усилие. Оно меня окончательно и раздавило. В лифт Сергей меня фактически занес, и держал всю дорогу, а я мечтала не упасть в обморок, не попасть в больницу, не испортить всем праздник, не напугать Сергея еще сильнее. Ведь ему завтра ехать за город. Сорок километров по дорогам, на которых и танки застрянут. Он и без того порывист, а в таком состоянии?… Мой взгляд метался по кабинке, пытаясь зацепиться за что-нибудь. Я старательно сглатывала комки в горле, судорожно вдыхала в надежде продержаться еще немного, совсем чуть-чуть. А лифт, как назло, полз и полз, как самая маленькая и самая медленная в мире черепашка.
- Аня!! Анечка!
Я была бы рада ответить, да язык онемел. Смутно и очень далеко я слышала скрип открывшейся двери, шаги и шепот, больше похожий на крик.
- Аня! Анюта!…Леша, быстрей! Да! Да, сделаю, но я же не врач! Вторая инъекция! Да она белая совсем и ни на что не реагирует. Леха, давай скорее…
Я плавала в тумане и понимала, что нужно вынырнуть, но не могла. Чувства притупились, стали отстраненными и словно не моими. Сергей раздел меня, сунул таблетку под язык и все кричал что-то то в трубку Алеше, то мне в лицо. И плакал.
Он мог себе это позволить, потому что был очень сильным, настолько, что слезы не умаляли его достоинств, не унижали. Ни один из его знакомых, узнай о подобном, не поверил бы, и правильно. Ведь лишь мне Сергей показал себя настоящего - ранимого, сентиментального и тонко чувствующего человека, того, что был загнан глубоко внутрь, одет в броню и маску сурового и жесткого человека.
Вдруг мне стало страшно - если я умру, что станет с ним? Кто удержит его от опрометчивых поступков, охладит горячую голову, поймет эту ранимую душу, упокоит, обогреет, убережет? Кто справится с ним, поможет не только жить, но и выжить?
Я заметалась в поисках выхода из тумана и увидела голубые глаза.
- Алеша?…
- Все хорошо, Анечка, все хорошо…
А кто поможет ему? А Андрею?
Карие глаза и родинка над губой.
- Андрюша…
- Я здесь, малыш, успокойся.
А мне хотелось плакать и кричать. На всех, кто придумал болезни и кинул на головы человечества. И топать ногами, и биться в кровь. Потому что я не хотела умирать, не могла. Потому что это несправедливо, неправильно. Потому что у этих трех замечательных людей есть только любовь и одиночество. Любовь, осужденная и запрещенная Богом и людьми, и одиночество - постылое и безрадостное, полное горечи и печали. Но оно еще не страшно им, потому что я не отдам ему их души и сердца. Потому что буду крепко держать их, и беречь…и жить.
Потому что люблю их.
И Олега.
Кухня походила на брокерскую фирму в самый пиковый час. Мужчины разместились на ней и отзванивались по мобильникам. Андрей, забыв снять пальто, сидел за столом и заказывал Арону Аркадьевичу ужин и завтрак, попутно обговаривая детали предстоящего застолья на даче.
Сергей бродил у окна и злобно шипел в трубку на бестолкового помощника, который никак не мог понять, почему шеф сегодня никуда не поедет и ему придется зависнуть в конторе до будущего года, а потом, срываясь на крик, рисовал Олегу его беспросветное будущее.
Алеша сидел на полу у стены и, листая записную книжку, методично обзванивал дежурные аптеки и лаборатории, консультировался со знакомыми профессорами и доцентами областной кафедры гематологии.
Этого я не слышала и не видела - я спала.
- Все, - Алексей дал отбой и положил трубку на записную книжку. - Завтра в десять кровь должна быть у Яцкого.
Мужчины задумались - как ее доставить?
- Черт! - бросил Сергей, и хлопнул ладонью по подоконнику. - Я хотел выехать в пять, чтобы к двум в городе быть.
- Езжай, - Бросил Андрей. - Я отвезу.
- Тебе придется заехать сюда, - предупредил Алексей.
- У меня заключительная встреча - минут сорок максимум. Перенесу ее на восемь, и в девять буду здесь. Яцкому - это куда?
Пока Алеша объяснял, Сергей сходил в комнату, проверил состояние Ани, вернулся и полез в холодильник:
- Ну недоумок. Полный параллелепипед!
- Пусто? - Андрей не удивился.
- Ага, два яблока и alles. Сучонок, а?
- Перестань ругаться, - одернул Алеша. Андрей глянул на наручные часы:
- Через десять минут будем есть плов и манты. А холодильник загрузим, как ты любишь - от потолка до пола у соседей снизу.
- Да бог с ним, с холодильником, - Сергей вытащил яблоко и захрустел.
Мужчины переглянулись, прикидывая, хватит ли младшему два яблока на пять минут. Всем было прекрасно известно, что когда Сергей нервничает, то начинает в бодром темпе поглощать все съестное, а если оного не находится - звереет и становится абсолютно невоздержан. И крепкие ругательства - это лишь цветочки, могли появиться и ягоды. В виде головы Олега.
Пока старшие думали, Сергей вытащил второе яблоко и, с силой хлопнув дверцей холодильника, шагнул к Алексею, размахивая фруктом, как гранатой:
- Нет, ты видел ее запястья?! Видел кровоподтеки?! Ты понимаешь, что этот… - и смолк, очнувшись под твердым взглядом брата. Отошел к окну, развернулся к присутствующим спиной и захрустел яблоком.
Андрей вопросительно посмотрел на Алешу.
- Не факт, что он, - возразил тот без уверенности.
- Ага. Доказательств нет, свидетелей тоже. Значит, не виновен. Да он убивает ее, понимаете, это же ясно! Какие вам еще нужны доказательства?! Ее труп?! - обернулся Сергей.
- Перестань, - бросил Андрей хмуро и встал, чтобы раздеться. Скинул пальто на руку, похлопал брата по плечу, успокаивая:
- Разберемся.
И вышел, чтобы повесить одежду, а заодно и Аню посмотреть. Когда он вернулся, запел сотовый, возвещая о доставке ужина. Вовремя - Сергей только что кинул огрызок яблока в форточку. Ели молча: Андрей размеренно и чуть лениво, тщательно пережевывая каждый кусочек. Сергей жадно и торопливо, как в солдатской столовой. Алексей задумчиво и нехотя. Он первым перестал мучить манты и отложил вилку:
- Давайте подождем с выводами. Поговорим еще раз. Выясним…
- Что? - Сергей вперил в брата раздраженный взгляд, перестав жевать.
- Подробности, Сережа, выясним. Только тогда будем что-то решать.
Вилка Сергея полетела на стол и брякнула о тарелку. Андрей укоризненно качнул головой, предостерегающе глянув на брата. Тот встретил его, как железные ворота таран, но не выдержал, отвернулся, мигом потеряв интерес к пище.
Алеша отодвинул тарелку и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
- Как дела, Анечка? - тихий, знакомый голос - родной. И теплая ладонь, пахнущая лекарством и дорогим одеколоном с очень тонким, изысканным ароматом. Я улыбнулась, прижала ладонь к своей щеке, устраиваясь на ней, как на подушке и успокоилась окончательно. Теперь мне ничего не страшно:
- Ты рядом.
Андрей раскупорил бутылку «Чинзано» и, плеснув на дно пузатых бокалов, тихо заметил:
- Он прав, Серый.
- Конечно, он же большой, как жираф, ему видней. Старший. А я…
- И ты прав, - бокал подъехал к его руке.
- Спасибо, - то ли за поддержку, то ли за вино поблагодарил младший брат и взял бокал. - А пояснить, на скудость ума?
- Ты, как обычно, торопишься с выводами и решениями.
- Ага. И ждал-то всего ничего…пять лет, - Сергей хлебнул вина и вытащил сигареты из кармана брошенной на табуретку куртки. - Как вы вообще могли согласиться на подобный брак?
- Она так решила.
- Андрюха, только давай без сказок! «Она», "решила". Анюта, как была ребенком, так и осталась - что она может решить? Для нее любой человек - индивид, святой и неповторимый. Но мы-то не дети. Ты же видишь, куда все идет. И Леша…Понять не могу - он слепой или ему нравится смотреть, как она чахнет?
- Прекрасно он все видит. Но он ее любит.
- Я тоже. И ты.
- Да. Только мы еще и себя любим, а он только ее. Поэтому и пытается понять, а не бездумно сломать. Он делает все, чтобы Аня чувствовала себя полноценной.
За столом повисло молчание. На душе у каждого было мутно, на сердце тоскливо, а подспудное предчувствие чего-то очень плохого усугубляло состояние, заставляя тревогу шириться и расти.
Мужчины дружно встали и прошли в комнату.
Аня спала на Алешиной ладони, крепко прижимая ее своими руками к щеке.
- Как она? - шепотом спросил Андрей, присаживаясь рядом на корточки и вглядываясь в чуть порозовевшее лицо сестры.
- Спит, - констатировал очевидное Алексей.
- Алеша, ты действительно считаешь, что это не ухудшение и пока все в рамках нормы?
- Андрюш, сейчас я ничего не могу сказать. Мне нужна полная картина в динамике. Хотя бы анализы, элементарная коагулограмма, гемоглобин. Сравню с прошлыми данными, тогда будем делать выводы.
- Если б осенью легла в больницу, подобного бы не случилось, - бросил Сергей унылым шепотом. И удостоился укоризненных взглядов. - Знаю, знаю. У этого были проблемы, и Анюта не могла его оставить… Только он потом в Хургаде отогрелся, а у нее - вот! Здравствуй, лажа Новый год!
- Сережа, иди спать, - предложил Алеша, а Андрей поддержал, сопроводив лично до дивана в гостиной. А чтоб младший не сопротивлялся, и сам лег.
В квартире было тихо. Но я чувствовала его присутствие - тонкий аромат его одеколона кружил в воздухе и было что-то еще. Еле слышный шорох шагов, мерная поступь босых ног по паласу.
Я улыбнулась и попыталась отгадать - кто, не открывая глаз. И заранее знала ответ - шаги своих братьев я различу из тысячи. Андрей ступает чуть громче и чуть тверже. Сергей не умеет ходить тихо вообще. Остается, Алеша.
Он стоял у прохода меж кухней и комнатой, прислонившись плечом к стене, и пил чай, поглядывая на меня. На плечи небрежно накинута синяя рубашка, рука в кармане чуть смятых брюк, ступни и, правда, голые. И от чуть взъерошенной макушки до пальцев тех самых босых ступней - он был совершенен.
Я могла бы долго перечислять его достоинства, но разве слова могут в полной мере отобразить суть, объять и показать то, что лежит за их гранью? Нет. Потому, и стараться не буду, скажу лишь, что с Алешей нас связывают особые отношения - не просто доверительные, а абсолютно откровенные.
И это естественно - ведь именно ему пришлось общаться со мной больше, чем другим и более тесно. Вечно занятые родители, научные сотрудники одного перспективного, но уже тогда чахлого НИИ, стремились к глобальным открытиям, мечтая, видимо, о славе Пьера и Мари Кюри, а посему, почти не бывали дома. Симпозиумы, конференции и постоянные исследования какого-то заумно звучащего элемента из периодической системы Менделеева легли в основу их жизни. Остальное было второстепенно и лежало ниже допустимой их честолюбию плоскости. За ней был Алексей, который и тащил на себе братьев и капризную, хилую сестричку на правах старшего. Вернее, в должности оного.
Именно он читал мне сказки, когда я лежала с температурой, мазал зеленкой оспины и держал руки, чтобы они не расчесывали зудящие ранки. Помогал делать уроки, разговаривал с учителями, покупал кукол под елку, купал и учил стирать, готовить, давать «сдачу» обидчикам. Именно он первым узнал о том, что я стала девушкой, объяснял причину и суть данного явления, а потом просвещал в возникших вопросах о межполовых отношениях.
Да. Да, да - меж нами не было тайн, как и не существовало запретных тем для разговоров. Я исповедовалась ему ежедневно в своих грехах и еще более грешных желаниях, и ни разу он не выдал меня, не осудил и не оттолкнул. И лишь сейчас я начала задумываться - сколько же он претерпел, мучался и сдерживал себя?
Я росла пугливой и любознательной и часто забиралась к нему в постель, сбегая от детских страхов, которыми была полна моя комната. Прижималась к теплому телу, еще не ведая стыда, не понимая границ, обозначенных природой и людьми. Они были пусты для меня, потому что, с Алешей было тепло, уютно и совершенно не страшно. Он был доступным и ласковым и встречал меня неизменными поцелуями, сначала в лоб, а когда подросла - в губы. И не отталкивал руки, исследующие его кожу, и убаюкивал ласками, пока я не засыпала. Сны рядом с ним были легкими, светлыми и полными блаженства. За окнами шел дождь, билась в стекла пурга, летний ветерок качал занавески - мне было одинаково хорошо и уютно в Алешиных объятьях.
Но природа вспомнила обо мне и начала рушить привычный мирок, вторгаясь сначала в мое тело, потом в разум, а позже в отношения с братьями. Мои мысли стали более приземленными и конкретными, а действия корыстными и избирательными. Я вошла в мир мужчин и женщин, тщательно прикрыв дверь из детства. И случилось это в одночасье.
Детство не имеет четких границ, оно покрыто белесым пушистым туманом, хранящим сохранность от чужих глаз зеленого бутылочного стеклышка, зарытого в песок, сломанной куклы и боли от ссадины, вкуса молока и озноба, рожденного страхом перед родительским наказанием.
Его территория тянется из облаков до самой преисподни, в которую мы рвемся не от осознания и необходимости, а от любопытства и зависти. В этом зыбком тумане копятся обиды и радости, формируются характеры и разбиваются мечты, но мы не замечаем этого ни тогда, когда еще живем в нем, ни тогда, когда прощаемся навеки и смело шагаем вон. Нам кажется, в него можно вернуться в любой момент, ведь границы у него нет, и оно доступно и принадлежит тебе, но…оно больше не пускает к себе. Можно лишь обернуться и попытаться разглядеть очертания островков и напрячься, чтоб вспомнить и увидеть, что расположено на них. Но чем больше шагов в сторону, тем хуже видимость, слабее зрение и память.
Странно, оно не имеет границ у истока, но четко проводит разделительную полосу у точки исхода, и вышвыривает нас за нее, как котят.
У этой полосы нет указателей с четкой датой, по которой ты можешь определить свое изгнание, но время года, месяц ты запоминаешь на всю жизнь.
Со мной это случилось летом, в начале июня. Еще вечером я легла спать, как дитя, а проснулась еще не взрослой, но уже не ребенком.
От этого состояния, одинаково мучительного для девочек и мальчиков, меня спасал также Алеша. И пусть то, что он сделал, с чужой точки зрения было предосудительно, отвратительно, мне все равно - я испытывала и испытываю лишь большую благодарность к нему и огромную, как вселенная любовь. То состояние, которым он меня одарил, было настолько необъяснимо чудесно и незабываемо восхитительно, что сколько бы я не искала это ощущение потом, так и не находила.
Я проснулась от легких, как крылья бабочки, прикосновений: вниз, от затылка по позвоночнику, скользили чуть влажные, жаркие губы Алеши, и его рука на моей груди, еще не оформившейся, не ведающей о своем назначении. Пальцы, проникшие под майку, будили ее опытной лаской, и она откликнулась.
Я боялась пошевелиться и вспугнуть жадные и такие нежные руки. И чуть вздрагивала, сдерживая сладкий стон. Я не знала, что происходит со мной, но чем бы это не было, я не хотела с ним расставаться, терять и мечтала о его бесконечности. Нет, ласки Алеши не были для меня не привычны, но они еще ни разу не будили во мне подобных ощущений, не рождали такого блаженства. Не были столь откровенны. Рука скользнула в промежность, и я застонала, вздрогнула и… не сдержалась закричав. По телу волной прошла судорога, разливая тепло и образуя пульсацию внизу живота. Алеша замер и склонился надо мной, но я делала вид, что крепко сплю, и молила, чтобы этот невольный крик не лишил его уверенности, что это именно так. Не знаю, поверил ли он, что я ничего не поняла - ни тогда, ни позже, я не спрашивала о том, храня в памяти незабываемые минуты, как особо ценное и неприкосновенное, и он так же ни словом, ни взглядом не затрагивал этой темы.
Он осторожно выскользнул из кровати и вышел из комнаты, плотно прикрыв дверь. Я приоткрыла глаза, желая запомнить этот момент и одновременно боясь пошевелиться и спугнуть еще бьющие внутри меня токи, еще пульсирующую негу.
Десять утра. Суббота. Кровать Андрея заправлена - он уходит рано. Сергей спит в соседней комнате. Родители, как обычно изобретают изобретенное, невзирая на выходной.
Я осмелилась встать лишь через час, вышла на кухню, получила утреннее приветствие, испытывающий взгляд и порцию омлета. Алеша чмокнул меня в лоб и ушел в клинику, а Сергей сел напротив и принялся уплетать завтрак, бросая на меня насмешливые взгляды. Я дичилась, впервые ощущая себя неуютно рядом с ним. Мне казалось, он все знает и осуждает, укоряет и презирает. Я пошла во двор, скрываясь от проницательных глаз, но детские забавы больше не прельщали. Взрослые, все, как один, казалось, только и заняты тем, что смотрят на меня и явно нехорошо. Я прятала взгляд и робела, стеснялась, чувствовала себя неуклюжей, некрасивой, глупой, неповоротливой.
Меня стало притягивать зеркало и ужасать каждый прыщик. Меня стали интересовать фривольные романы и Алешины книги по гинекологии, и анатомия братьев. Я стала пристально следить за ними, подглядывать, когда они моются, невзначай заходить в комнату, когда они переодеваются или общаются с подругами.
Вот их я ненавидела, потому что завидовала открытости отношений. Этим взрослым девицам не было нужды стесняться и ждать ночи, чтобы скользнуть под одеяло. Они могли целоваться и обниматься, и получать то, что желала получить я, но при этом не бояться, что за это осудят и накажут. Именно тогда Лиля столкнулась с моей жестокостью, но кроме нее страдали и другие лили, наташи, светы, марины. Одни больше, другие меньше.
Мои подруги, в отличие от меня, в этот период не наделяли неприятностями других, они искали их для себя.
Мы как- то разом, перестали лазить по деревьям, и сидеть на ветках ранета, поглощая кисло-горькие яблоки -спустились на землю и пошли по вечерним аллеям в поисках приключений. Всем хотелось вкусить райский плод, уже желанный, но все еще запретный. Нас искушала его близость и нервировала недоступность. Новая игра, запах риска и вкус запрета, дарила острые ощущения и привлекала таких же юных и незрелых, как ранет, юнцов, не складных, не оформившихся, но уже наглых, как мартовские коты. С ними были связаны надежды и желания моих подруг. Но меня коробила их не ухоженность, а заносчивость, дутое самомнение и фальшивая опытность, помноженная на длинные языки с минимумом ценных мыслей и максимумом грязных словечек, рождали брезгливость и недоумение. Общаться с таким можно было лишь на том же уровне и не более десяти минут, да и то на расстоянии, чтобы не потерять уважения к себе. Но даже этого для меня было много, и я решительно не желала тратить свое время и кривляться в угоду таким же глупым и накрученным, как мы, страдальцам. Оттого я заскучала и переместила свое внимание на более интеллектуальные предметы - моих братьев и книги. И познала много больше, чем мои подружки, не выходя из дома.
Кулинарные книги смягчали отношение окружающих к моей замкнутости, частично объясняя мое нежелание выходить на улицу. Дюма, Золя, Ян и Голсуорси скрашивали ожидание ночи. Любовные романы учили хитрости и пониманию происходящего. Я начала знакомиться с тактикой и стратегией женского начала и пользоваться своей якобы еще неискушенностью.
- Анечка, не зачастила ли ты ко мне? - спросил как-то Алеша.
- Мне страшно, Лешенька, - прошептала я проникновенно, прижимаясь, как бы невзначай к интимному месту. Он застыл, а я все шептала придуманные страшилки, водя пальчиком по гладкой коже его упругой груди. - Я боюсь спать одна. Может, ты пока в мою комнату перейдешь? Вместе не страшно. Ты такой сильный и смелый, все знаешь. И потом, с тобой тепло, а без тебя холодно, кошмары снятся, и этот светильник… он такой жуткий и кажется, что насмехается
Я лукавила, потому что, ни за что на свете не хотела расстаться с теми ощущениями, что мне дарил Алеша. Но он был осторожен и не позволял себе слишком много в присутствии Андрея - перебирал волосы, прижимал и все. Я понимала: то, что происходит, запретно, это наша с ним тайна и лишь от меня зависит, как долго она будет существовать, как часто его руки будут дарить мне нирвану, как далеко зайдут в своем желании. Нельзя, чтобы кто-то догадался о происходящем. И он не должен догадываться, что я знаю - иначе все закончится.
Все действительно закончилось, но никто не был в том виноват, кроме досадной случайности. Произошло это глупо и неприятно, причем, без повода. Я крепко спала на груди брата, не ведая об опасности. И он спал. Но в нашу сторону уже двигалось цунами.
Мама толкнула дверь и увидела меня на груди Алексея:
- Что это такое?! - ее голос был полон негодования и имел угрожающую интонацию.
- Тс, мам, - попросил Андрей. Леша же только проснулся и пытался понять, чем вызван материнский визг в столь ранний час.
- Я спрашиваю - что это такое? - гремела мать, грозя разбудить весь дом. Алеше пришлось бережно переложить меня на подушку со своей груди и выйти из комнаты для объяснений.
- Она боится спать одна…
- Прекрати! Это не повод пускать ее в свою постель. Тебе двадцать семь, ей - четырнадцать, что ты творишь?! - голос матери дрожал, и стал глухим от переизбытка чувств. Я, замерев, слушала их разговор и мечтала вскочить и накричать на нее, чтобы не смела лезть не в свое дело, чтоб шла к своим радикалам и указывала им. Но я понимала, что лишь окончательно все испорчу.
- Мам, перестань выдумывать…
- Ты взрослый мужик…
- Именно! И голова у меня на месте. Девочка боится спать одна…
- Девочка уже стала девушкой! Ты не думал об этом?
- Что за грязь пришла тебе в голову?! Как ты можешь…
- Могу! Мне много больше лет, чем ей и тебе. Ты можешь обманывать кого угодно, но не меня…
- Мама! Мне неприятны и омерзительны твои намеки. Я не собираюсь их слушать! И не смей говорить со мной, как с преступником! Тебе всегда было плевать на нее. Изотопы - вот твои дети. Так и иди к ним! Указывай, обвиняй, поливай грязью! И не смей пачкать нас!
- Поклянись, что ты… Обещай, что больше не пустишь ее, и я поверю, попытаюсь простить.
- Я не нуждаюсь в твоих указаниях, как и в вере! Каждый мыслит в меру своей испорченности.
- А что бы подумал ты?!
- Только не это! И уж тем более не стал будить весь дом и обвинять в несуществующих грехах!
- Ты все равно пообещаешь мне, что больше подобного не повторится. Я сейчас же уйду и даже извинюсь, и…забудем. Но ты обещаешь, даешь слово.
- …
- Алексей? Я жду!
- Обещаю.
Сколько сил ему понадобилась, чтобы вымучить это слово? Я не думала - я мысленно кричала на мать, ругала последними словами и выгоняла из нашей жизни.
С того момента я возненавидела ее настолько, что долгие годы не могла воспринимать адекватно, и до сих пор меж нами нет ни тепла, ни понимания. У меня есть мать, но словно ее и нет. А отец?… Его я и в детстве не замечала.
Алеша вернулся в комнату, и лег под одеяло, стараясь не потревожить меня, не касаться. Я немного приоткрыла глаза - Андрей смотрел на брата и, казалось, сочувствовал. Потом Алеша уткнулся мне в макушку, и я почувствовала, как тревожно бьется его сердце.
- Чудо, что она не проснулась, - тихо заметил Андрей.
- Она всегда крепко спит. Это нормально в ее возрасте.
И все. И словно ничего не было. Только Алеша отвернулся от меня к стене и скрипнул зубами. И больше не пускал меня к себе.
Я злилась, ненавидела всех и каждого, перестала разговаривать с матерью, огрызалась, плакала, объявляла бойкот и…решила найти потерянное в классе. Так появилось увлечение Ярославом и неприятности с Рысевым. За год я познала наслаждение и разочарование, боль, ненависть, любовь, унижение и жалость. Поняла, что самоубийцы очень мужественные люди, и осознала неприемлемость данного пути для себя. Узнала, что есть весьма противные, неизлечимые болезни, о наличии которых лучше не распространяться, а еще лучше забыть и не вспоминать. И совершенно разочаровалась в своих сверстниках. Вот в таком весьма неоднозначном состоянии я и ступила в новую жизнь - новую школу.
Первое сентября не оправдало мои худшие ожидания и пообещало не менее бурный, чем предыдущий, но насыщенный диаметрально противоположными впечатлениями год.
Я окунулась в незнакомую мне атмосферу, сродную вечному празднику. Одноклассники показались милыми, неглупыми и никак не мальчишками - все как на подбор в костюмах и начищенных ботинках. Вместо цветов - гитары, а вместо пошлых шуток и кривых взглядов - добрые улыбки и остроумные комментарии.
Директор, рыжая женщина с истерическим голосом неврастенички, визгливо возвестила о начале учебного года, и гитары выдали пару складных аккордов, порадовав наличием слуха, голоса и вкуса у их обладателей. Потом мы дружно прошли в школу и познакомились с классным руководителем - учителем физики.
Колобкообразная, лысеющая особь мужского пола, с глазами навыкате бодро распинала наши портфели по классу и с присущим шизофреникам оптимизмом, доступно поведала нашу родословную с акцентом на то, кто, как и чем нас делал. И не менее бодро пообещала переделать, но чем, опустила. Одноклассники галдели, а я пребывала в легком шоке.
К концу занятий я поняла, что в цирк больше не пойду, потому что, он есть у меня на постоянной и бесплатной основе. Ежедневные представления в данном учебном заведении обещали превзойти антре любого мастера арены. Полный комплект клоунов, акробатов, дрессировщиков и жонглеров прошел перед нами, радуя слух и глаз, и оккупировался в учительской. Одноклассники вели себя непринужденно и весьма раскованно - смеялись, шутили тонко и со вкусом, отпускали меткие замечания и озорничали, а по окончании занятий дружно шагали домой. Почти строем.
Я была в восторге и на следующий день не шла, а летела в школу навстречу новым впечатлениям. Вскоре оказалось, что физик хоть и истерик, но вполне мировой дядечка, который требовал безоговорочного подчинения всем его решениям и проявлял нездоровое любопытство к нашей жизни, и в тоже время понимал нас, как никто другой и яростно отстаивал интересы своих подопечных, прикрывая от всевидящего ока директора.
Ее тяга к тирании и послушанию столкнулась с нашим стремлением к независимости и свободе, и эти две силы неистово сопротивлялись друг другу, впрочем, с переменным успехом. Мы ощущали себя взрослыми и требовали относиться к нам соответственно. Учителя проявляли досадное упрямство с незначительными поблажками. Началась борьба, в которой, на зависть геометрической прогрессии, выросло и окрепло содружество свободолюбивых личностей. Класс сплотился, став единым, как монолит. Данный факт уже не требовал доказательств, как теорема, и был безоговорочно принят учителями, как аксиома. Все успокоилось и законсервировалось на уровне равноправия учеников и учителей, на радость обоим сторонам.
В середине октября я записалась в театральный кружок, познакомилась с девочками из техникума и…увидела его.
До сих пор не знаю, что меня привлекло в этом мопсе. Может, я недооценила свое отражение в зеркале, может, была серьезно покалечена предыдущими событиями, а может затаенная обида на Алешу, слишком резко оградившего меня от тех впечатлений, сыграла свою роль. Да, скорей всего все вместе, плюс неосознанная неудовлетворенность и слишком страстное желание получить то ощущение вновь.
В один из обычных, октябрьских дней, в разгар урока на пороге класса возникло косолапое чучело в старых, лоснящихся от древности брюках, коротком узком пиджаке, времен пионерского прошлого его дедушки, лохматое и неухоженное, как дворовая болонка. Его глубоко посаженные глазки-оливки обвели наглым взглядом ряды одноклассников и остановились на единственно незнакомом лице - моем. Он криво ухмыльнулся, вздыбливая усики над губой, и, вальяжно пройдя по ряду, сел за соседнюю парту.
- Что за хомячок? - спросила я у соседки и получила вполне ясный ответ:
- Андрей Адальский. Полный дебил. Теперь держись.
Я держалась, но не долго. Андрей привлекал меня своими эскападами, как мышку сыр в мышеловке. Он с патетикой заявлял, что является польским графом, а в анкетах с гордостью выводил - «русский». Его еврейские корни были настолько отшлифованы и законспирированы, что и Джемс Бонд вряд ли смог бы доказать их наличие в столь напыщенной родословной - героического слепого деда, в дни молодости гнавшего с Урала Колчака, а в дни старости с не меньшим остервенением - жену, проворную бабульку с истинно семитским обликом. Щуплого отца, больше похожего на пуфик в гостиной - такого же молчаливого, незаметного и безропотного. Мамы - вальяжной дамы с аристократическими претензиями и манерами скучающей плебейки. Она смерила меня оценивающим взглядом, в котором я явственно увидела огонек ЭВМ, обрабатывающий полученные данные после тщательного измерения и взвешивания объекта. Итог можно было не оглашать - он высветился на ее табло - лице брезгливой миной недовольства. Но она высказалась:
- Вы, деточка, из многодетной семьи, - кинула она, оценив мою недорогую, скромную одежду. - К тому же, как мне известно, не очень здоровы. Надеюсь, вы понимаете, что о серьезных отношениях с Андрюшенькой не может быть и речи? Он очень талантлив и перспективен. У него большое будущее, и я не желаю, чтобы он испортил его из-за мимолетного увлечения. Дружите, общайтесь, но помните, что в случае неприятностей, ответственность будет целиком на вашей совести. И не пытайтесь впутать в это Андрея. Он слишком юн и неискушен в подобных вопросах.
Я глубоко возмутилась в душе… и скромно улыбнулась, разглядывая потертый паркет под ногами. Она явно переоценивала себя и своего непризнанного гения.
Его талант был вымучен мамой и более чем спорен. Граф писал стихи со слабым намеком на декаданс и явно плагиатил Сашу Черного, Пастернака и своего кумира Есенина. Метался меж образом Печорина и Казановы, примеряя на себя то один, то другой, и мечтал об Айседоре Дункан, еще не расставшейся с девственностью.
Я могла ему это дать, но в мои планы не входило потакать чужим желаниям, у меня были свои. Я хотела знаний, опыта и умения. Я хотела научиться получать желаемое, применяя лишь женские качества, и отточить это умение.
Меня не прельщали его слюнявые поцелуи, но я терпела и фиксировала каждый вздох, каждый взгляд, анализировала каждое слово. Я училась сводить с ума, морочить голову и брать. Ломать, топтать - мстить. Тонко и планомерно. Наступая на горло и изводя, унижая и поднимая. В моем кулачке были зажаты нити от трех сердец, и я дергала их изяществом опытной стервы и мастерством кукловода. Шла по головам, калеча психику и себе, и другим, и скатывалась все ниже в дебри надуманных обид и гормональных эмоций. Я запуталась, измучилась и продолжала винить в том кого угодно, кроме себя самой.
Дома, моими молитвами творился кавардак. Штормовое предупреждение было объявлено еще мамой, влетевшей в комнату тогда, и больше не снималось. Я скандалила с родителями и братьями, хамила, грубила, объявляла голодовки на каждое замечание, молчаливые забастовки на каждый укор. И упивалась их притихшими лицами, виноватыми, больными взглядами, ненавязчивым вопросам и настойчивым уговорам - их болью. Я оттачивала свою беспринципную стервозность на Адальском, а потом с успехом применяла на родных.
И бунтовала против всего мира без жалости, страха и сострадания - давила и ломала с настойчивостью и решимостью камикадзе…в первую очередь себя. Но я этого не понимала - понимали братья.
Встревоженные взгляды карих и голубых глаз следовали за мной неотступно и не винили, а прощали и сочувствовали. И злили, доводили до исступления своей покорностью и пониманием.
И рождали стыд, наперекор которому я устремлялась дальше в своих эскападах, словно тайфун, навстречу жертве, сметая, сминая преграды.
Братья разрывались меж домом и работой. Практика Андрея увеличилась, он купил машину и крутился по городу по своим и чужим делам. И моим - искал материал на платье для выпускного бала, потому что, весной будет поздно. Клипсы, в тон, туфли не белого, а слабо кремового цвета, и с золотистой, а не серебряной застежкой. И витамины, и шоколад на экзамены, обязательно «Гвардейский», потому что другой я не буду.
Алешу же я полностью игнорировала, изводила обидами, неприязнью и давала понять, что он для меня не существует, при этом демонстративно обольщала Андрея на его глазах: залазила к нему в постель, дурачилась, при этом, не забывая коснуться то там, то тут, и показать себя и заставить дотронуться. С самым невинным видом садилась к нему на колени в легком прозрачном халате на голое тело и ерзала, поглощая обычный завтрак, словно самое изысканное и вкусное блюдо. Целовала, как бы в задумчивости ласкала, рассказывая небылицы. Готовила для него специально и ворковала, и смотрела, как на самого гениального, самого лучшего и не скупилась на комплементы, весьма виртуозную лесть. Искусно, преднамеренно и успешно сводила с ума и сталкивала с Алешей
И тем самым доводила того до ярости…которая обрушивалась на мать, реже на отца и брата.
Эти вспышки радовали меня. Методом жестоких проб я узнала его слабые места. Их было три - страх, любовь и желание, и сводились они к одному знаменателю - ко мне.
Алеша заканчивал аспирантуру одновременно с ординатурой, работал сутками, набирая материал для защиты, статей в медицинских журналах и копил, экономя на себе, отказывая даже в мелочи. У него была цель - выселить родителей, купив им квартиру ближе к родному НИИ. И он планомерно шел к ней, употребляя все способы на ее достижение.
С той осени как мать застала меня в его объятьях он, не переставая, ругался с ней, доводил до слез и истерик с не меньшим остервенением, чем я их всех. Он планомерно изживал родителей из дома, открыто третируя и давя любую попытку дать указания, высказать мнение. Подозреваю, что он мстил матери, как я мстила ему. В свои отношения мы вовлекли все окружение, и оно мучилось вместе с нами, не понимая ни причины, ни смысла того. А можно было просто объясниться…
- Ее надо пороть! - кричала мать.
- А вас надо было лишить родительских прав! Тебя в первую очередь!
- Не смей!!
- Это ты не смей!! Оставь свое мнение при себе. Толкай радикалам свои умные мысли, а нас оставь в покое! Тебе изначально было плевать на нас всех. Только Сергей еще возбуждал в тебе намек на материнское тепло, но и его ты отшвырнула на нашу шею, как всегда, безжалостно и равнодушно. Разбаловала, а потом выпинала и рванула в свою науку - докторские кандидатские! И как?!! Вон твоя диссертация - пять месяцев на химпроизводстве, потом очнулась - а кто же у меня получиться? Заметь - у тебя, словно ты собиралась воспитывать! Что смотришь?! Думаешь, я не помню, как ты пила какую-то гадость, чтобы убить ребенка? Как ругалась с отцом, и он сбежал от тебя. А ты обвинила ее. Так проще, правда?! И родить да бросить на сына - тоже. Больная, хилая, "ну, ничего, сынок, может, помрет". И опять за свои радикалы и к отцу на Север. Ты ведь не нам его возвращала - себе. Тебе всегда было плевать на всех, кроме себя.
- Я выполняла свой долг…
- Перед собой? Страной? Отцом? Какой? Профессиональный? И как - выполнила, открыла? Заработала нобелевку или вошла в ряды академиков?
- Ты ничего не знаешь!!
- И не хочу!! Не хочу знать. Мне достаточно того, что знаю. Советую взять книгу по гематологии и посмотреть иллюстрации, тогда поймешь, что видел я. А еще, обремени свой мозг учебниками по детской и подростковой психологии - и может быть тогда, поймешь, что у нас не может быть теплых отношений, не может быть любви к тебе, уважения. Ты искалечила всех нас, включая отца. Барракуда… Два пацана, брошенные и ненужные, сами по себе со своими детскими проблемами…Вам было мало, и вы завели третьего, для себя. С нами не интересно, да и кто мы? А вот Сереженька… Быстро вы устали. И с такой же легкостью, как нас с Андреем, выкинули из своей жизни - плыви, сынок. А он не мог плыть без вашего внимания, не привык, не понимал, не мог в силу возраста понять, что родители просто наигрались им, как игрушкой!!… А потом ты изумлялась его неуправляемостью. И так не довольна сейчас, узнав, что его переводят из десантуры в стройбат! Да ты скажи спасибо Андрею, что он смог замять дело, что обошлось только разжалованием и переводом!…Впрочем, тебе плевать - на дочь посмотри - обреченную, благодаря сердобольной трудоголичке мамаше! Действительно, она или кандидатская - что тогда тебе было важней?
- Я не виновата…
- А кто - я?!! Я сутками сидел в цехе в обществе вонючих химикатов?!! Я не желал уходить на легкий труд до последнего, потому что, вот-вот должен родиться новый химический элемент! Он родился… Уходи. Уезжай. Я не хочу тебя знать и видеть, и не лезь в нашу жизнь. Не смей лезть. Ты слишком поздно вспомнила, что мать. Лет бы 15 - 20 назад.
- Что я тебе сделала?
- Мне?!… Да не все ли равно? Теперь-то? Поздно это обсуждать - я уже вырос. Да и не поймешь, никогда не поймешь, как бы не силилась, ведь это лежит в другой, неизвестной тебе, научной плоскости. И речь уже не обо мне.
- О ней? Ты избаловал ее, извратил, превратил в гнусную, порочную тварь, способную лишь ходить по головам…
- И жить! Да - жить, вопреки тем диагнозам, что вы ее наградили. А все остальное - самовыражение, протест против тебя, этого мира и смерти. И если б ты тогда не встала меж нами со своими измышлениями, не вздумала изобразить озабоченную мамашу, она бы не вскрыла вены, не получила сопутствующие заболевания и столь жестокий урок!!
- Необходимый для нормальной жизни…
- Которой она могла лишиться.
- Ты бы все равно не смог ничего сделать.
- Я бы знал и уберег. Ты лишила нас возможности общаться…
- В постели?!
- А что ты знаешь про постель? Ты, для которой секс - унылая необходимость строго по графику в рабоче-крестьянской позе в кладбищенском молчании и темноте.
- Ты не врач, ты - палач. Дерзкий, самолюбивый мальчишка! Ты всегда был порочным - подглядывал, подслушивал… И вырос.
- Заметь, без вашей помощи. И остальные тоже. И Аня вырастет без вас, будет целее, чем с вами. Я позабочусь. Уезжайте.
- Это мой дом…
- Твой дом НИИ!! Я куплю вам квартиру рядом и вы уедете!
Я мстительно ухмылялась, подслушивая разговоры, и упивалась разрастающимся конфликтом, узнавала массу тайн и подбрасывала дров в огонь. Я мстила. Целенаправленно и тонко. Алеше. За то, что несмотря ни на что, он так и не пускал меня к себе.
Матери. За то, что она есть вообще.
Адальскому. Просто так.
Меня несло. Я точила свои коготки и била метко и больно: клялась в любви и выставляла на посмешище при всем классе. Невзначай, с невинным видом идиотки.
Назначала свидания и приходила на них с часовым опозданием, с подругой или специально презентованным оными для этих целей мальчиком.
Я открыто флиртовала с другими, наказывая за малейшую провинность, которую сама же и придумывала. Ластилась и отталкивала, манила поцелуями и томными взглядами, кружила голову и вновь отталкивала. Кормила обещаниями и страстными признаниями, пугала братьями и завлекала неискушенностью. И бросала его ежемесячно.
Он сходил с ума, клялся, горел, плакал, умирал и воскресал. И устал. И перегорел. Бросил.
Как раз в то время, когда я стала успокаиваться и смиряться с тем, что мир делится на родных и чужих. И первые не могут играть такую же роль, что и вторые. Я чуть притихла, попыталась осмыслить свое поведение и оценить происходящее и поняла, что кругом не права, не справедлива и в ообщем-то глупа. Я только начала примеривать на себя роль жены непризнанного гения и готова была терпеть его стерву-мамашу, маразматиков-предков, и слушать его сентенции по поводу светлого будущего, в котором вся нация понесет его на руках с лавровым венком на голове до самого Кремля и отольет бюст на Родине.
Меня это уже не коробило - я поняла, что он первый и единственный, кого сподобилась полюбить из посторонних мужчин. И не просто полюбить, а настолько сильно, что пора и половую жизнь начинать, перейдя, наконец, от поцелуев к более серьезным действиям. И была уверена, что это будет прекрасно. И ждала. И уже почти предложила.
Но была уже не нужна и прослушала длинную и неприятную тираду, главной темой которой были претензии, помноженные на обиды. Мне было предъявлено три обвинения: не дала, унизила, надоела; и вынесен безапелляционный вердикт - свободна. Мир «чужих», в который раз отверг меня, преподав серьезный урок.
Я по инерции сдала экзамены и даже нашла в себе силы сходить на выпускной вечер, еще надеясь на примирение, но решение его было окончательным. Он вычеркнул меня из своей жизни, стер из памяти, отплатив той же остервенелой жестокостью, что платила ему я. Это было очень больно. И правильно. Но поняла я это много позже.
Тогда его бессердечие вызвало во мне ненависть к внешнему миру и его двуногим особям в брюках. Это чувство поделило поровну территорию души и сердца с любовью и толкало на безрассудство. Я пыталась вернуть Андрея изощренными способами средневековья - осадами, давлением на болевые точки, шантажом и прочим немудреными средствами. Однако, вскоре мой таран наткнулся на гранит и затрещал - мамочка моего избранника была самым подходящим средством обороны, не прорвать, не обойти которую было невозможно. Я отступила и затаилась, ожидая рекогнесцеровки войск и еще питая надежду на триумф. Мое воображение подпитывало ее сладкими картинками, в которых Андрей осознает меня самой лучшей и единственной, ползет на коленях к бренному телу, сметая препятствия и моля о взгляде, просит моей руки и бросается с отвесной скалы после отказа.
Действительность значительно исправила данный финал, изменив его до неузнаваемости. Но я уже не жалела о том. Мучительные, полные грязи и постыдных поступков годы взросления прошли и провели такую же четкую границу, как детство, выбрасывая меня за разделительную полосу. Случилось это первого июля.
Алеша выжил все-таки родителей, купив им небольшую двухкомнатную квартиру в сотне метров от их НИИ. И пока отец был в командировке, возвестил о дате переезда. Мы порадовались и начали активно паковать вещи всем составом, готовые отдать все, от зубной пасты до нового холодильника, лишь бы приблизить дату переезда.
Мама укоризненно вздыхала, кривилась, выдавливая слезы и обвиняющие тирады, и мстительно требовала отдать все нажитое. Мы не сопротивлялись и уже назло ей запихнули в грузовики все содержимое квартиры, включая мою кровать и детские игрушки с рыжим клоуном - светильником, который она подарила мне в приступе материнских чувств, лет десять назад. Лучше бы она этого не делала - светильник одним своим видом возбуждал желание разбить его или передарить врагу, чтобы того кошмары замучили.
В итоге в квартире остались лишь книги, личные носильные вещи и компьютер, на который мать не могла претендовать при всей своей изощренной находчивости. Правда еще комната Сергея фактически не пострадала от этих перемен. В ней мы и справили освобождение, прокрутив всю Сережину музыкальную коллекцию на горе соседям. И не заметили, как выпили весь дареный Алеше коньяк. И столь же незаметно заснули на полу.
Утром я проснулась от жгучего, неимоверно сильного желания физической близости. На мне было лишь нижнее белье, одежда куда-то исчезла, вместе со стыдом и смущением. Я лежала меж полуобнаженными братьями и понимала лишь одно - моя пора девичества затянулась, и ощущение свободы, навеянное переездом сатрапов - родителей, не будет полным, если я не расстанусь с ней, не стану женщиной. А кому доверить столь серьезное исполнение желания? Адальские, Рысевы и Васкины меня больше не прельщали. Я могла отдаться им лишь в агональном состоянии и не по доброй воле. Среда чужаков дарила мне горе и неприятности и отталкивала. И я пришла к одному единственно верному решению: получить естественно желаемое в среде родных, наплевав на терминологию чужаков.
Я растолкала братьев и оповестила о своем желании, лаская их для убедительности. Они еще плавали в пьяном дурмане, оттого сопротивлялись слабо и то словами - руки уже гладили, глаза любили. Я потерялась в этих ласках, опьянев не хуже, чем от коньяка, и не слушая пустых слов, ринулась навстречу новым ощущениям, готовая изнасиловать тугодумов.
Я не заметила, как исчез Андрей - меня сводили с ума изощренные ласки Алеши, жадные, властные и в тоже время нежные, утонченные. Он словно заявлял на меня права и доводил до исступления, не доходя до главного, и все всматривался в мое лицо, искаженное сладкими муками и нетерпением, и пил вздохи и стоны, и увеличивал темп натиска и снова снижал его. А потом тоже ушел, оставив меня неудовлетворенной и растерянной. И все-таки уже другой - повзрослевшей, дающей отчет своим действиям, осознающей каждый свой шаг.
Перемены закрутили нас, как водоворот. Андрей выжимал из клиентов баснословные гонорары на благо семейного бюджета. Алеша защитился и взял отпуск, чтобы сопровождать меня в походе по мебельным салонам и ярмаркам отделочных материалов. Мое воображение быстро нарисовало интерьер новой квартиры, и я, не ограниченная ни временем, ни суммой, быстро претворила в жизнь личный дизайнерский проект, а заодно поняла, кем желаю стать, и с легкостью поступила в техникум на дизайнера интерьера.
Наша квартира преобразилась в рекордные сроки, благодаря удалой бригаде, нанятой Андреем. Они наделили старые стены новыми обоями, кафелем, натянули навесные потолки, поменяли паркет, двери, электропроводку и сантехнику. Буквально через неделю четырехкомнатная халупа засверкала как дворец падишаха. Братья не скупились на восхищенные оды моему таланту и вкусу. Я пыжилась от гордости, удовлетворенная достигнутым успехом. По вечерам мы собирались на уютной кухне, сверкающей кафелем, новой встроенной техникой и столовым сервизом неимоверной по тем меркам цены. Мы веселились, дурачились и наслаждались свободой, покоем и обществом друг друга.
Это было самое прекрасное время. Судьба, словно жюри, выдавала мне одни призы за другими, выказывая благорасположение столь же рьяно, как совсем недавно была щедра на неприятные сюрпризы и удары. Я была безмятежно счастлива и в буквальном смысле слова - летала.
Андрей возил меня по бутикам и наряжал, как куклу, Алеша не отставал и заваливал дорогими наборами нижнего белья, элитным парфюмом, изящными безделушками. Они словно соревновались друг с другом во внимании, в доказательстве привязанности и любви. Я старалась не отстать и благодарила, одаривая пониманием, теплом и любовью, создавала уют и покой, готовила изысканные блюда, покупала достойные их вещи и не скупилась на комплименты, тонко завуалированную лесть, поднимающую их уверенность в собственной неотразимости и неповторимости. Днем я принадлежала, им обоим, а ночью…лишь Алеше.
При Андрее он был сдержан и чуть отстранен и вел себя так, словно меж нами нет ничего противоестественного. И тот принимал правила, вел себя соответственно, делая вид, что ни о чем не догадывается. И лишь пристально следил за мной. Наверное, он бы взбунтовался, прояви я хоть грамм недовольства Алешей или тем, что он делал, но на моем лице неизменно лежала печать блаженства и огромного, как вселенная, счастья.
Я расцветала в опытных руках Алексея. Его ласки и внимание стали для меня наркотиком, жизненной необходимостью. Он учил меня слушать свое тело и его прикосновения. С каждым днем он становился все требовательней, изощренней в ласках и подчинял, порабощал мое тело и разум, превратив плотское желание в манию. К осени он взял меня, шаг за шагом подводя к этому финалу, и начал посвящать в тонкости меж половых отношений уже на другом уровне. Передо мной открылся совсем другой мир, сладкий и до дрожи желанный. Я уже не понимала, не различала разницы меж нормальными отношениями и патологической привязанностью. Мне казалось, все, что он делает - прекрасно и правильно. И даже не мыслила отказываться, проигнорировать его просьбы, которые становились все более безапелляционными. Он просил приехать в институт - я бросала все и мчалась, чтоб два часа подвергаться изощренным ласкам в тиши больничного кабинета, и уходила неудовлетворенная, чтобы с нетерпением ждать его появления дома, и продолжения. Я заводилась от одного его взгляда, тихого голоса, намека, брошенной вскользь фразы и принималась ласкать его в машине, в лифте, ванне, на кухне. Я знала, что ему нравиться, что возбуждает, а что раздражает, чувствовала, что он хочет именно в тот момент, и с радостью давала и с восторгом получала.
Образ Адальского поблек и размылся, и был отодвинут в глубь сознания, словно ненужная вещь в недра шкафа. Однокурсники, сверстники забавляли меня своими неуклюжими предложениями, желаниями, проступающими на лицах и во взглядах. Мне было весело, но не интересно. Они предлагали мизер, а мне принадлежал весь мир. К тому же Алеша мог лишить меня наслаждения за малейшее непослушание, и уж тем более за задержку после занятий или несанкционированное им свидание.
Он стал деспотичен. Подозреваю, он упивался своей властью надо мной, гордился нашей связью и не желал ее прерывать. Стоило мне пообщаться с подругой без его ведома, как он тут же наказывал меня - возбуждал, доводил до исступления и уходил, чтоб сесть за компьютер и отпечатать очередную статью в очередной журнал. Я изнывала от желания, ластилась, он изображал холодный непробиваемый гранит. Я расстроено отстранялась, а когда возбуждение чуть спадало, он звал и опять возбуждал, чтоб вновь отстранить. Я сходила с ума и вскоре была готова на что угодно, но он был неумолим и еще сутки третировал тело в наказанье за ослушанье.
Именно тогда я поняла, что мне никто не нужен, что мир делится на своих и чужих, и лишь первые способны понять, принять и простить, а со вторыми приходится мириться, но нельзя впускать за рамки сообщества, нельзя ставить их желания выше наших, жить по их правилам. Мир чужих не нужен нам, как мы не нужны ему. Там нечего и некого искать - все необходимое здесь - в мире своих. Я приняла это за правило и пошла по жизни, придерживаясь вялого нейтралитета к миру чужих, и оберегая от вторжения в мир своих. Но не уберегла. Меня прельстила мишура фальшивых признаний…
Я посмотрела на брата и, встретившись с ним взглядом, поняла, что несмотря ни на что, он будет держать меня в мире живых до последнего своего вздоха так же крепко, как держит рядом с собой. Но сейчас я была этому не рада.
- Доброе утро, Алеша.
- Уже день, Анечка.
- Правда? Который час? - я села.
- Почти два.
Он подошел и устроился рядом, задумчиво разглядывая меня:
- Ты устала от нас?
- Что за вопрос? Как можно устать от тех, кого любишь?
- Легко. У любви есть спады и подъемы. Мне кажется, ты пытаешься избавиться от нас. Причем в ущерб себе.
- Что навело тебя на подобную мысль? Я делаю что-то не так?
- Ты стала замкнутой, Анечка. Задумчивой и неестественно бледной. Ты словно вновь вступила в борьбу со всем миром, но уже как зрелый человек, без эмоциональных эскапад. И прости, как камикадзе.
Я прижалась щекой к его груди и погладила пальцами нежную кожу. Она, как прежде, будила во мне желание и манила, звала туда, где лишь блаженство и безмятежность, и нет давления, ломок, страха, боли и непонимания:
- Я просто устала, Алеша. Старая стала.
- Гормональная перестройка? Она пройдет.
- И вновь начнется. У тебя нет чувства, что мы кружимся в туре вальса на месте? Меняются интерьер и наши наряды, лица теряют свежесть юности, глаза наивность и блеск. И с каждым кругом нам все трудней пойти на следующий и уже не интересно и все повторяется и повторяется, словно заело запись, словно мы не двигаемся, а двигается мир вокруг не замечая, что мы не успеваем за ним. Ему нет до нас дела.
- Откуда столь глухой пессимизм? Поссорилась с мужем? Плохо чувствуешь себя? Это он? - пальцы брата погладили запястье.
Я потерлась лбом о его плечо и улыбнулась в лицо:
- Сама. Случайно. Не обращай внимания - сегодня праздник.
- Новый год? - он пытливо прищурился.
- Нет. Я не видела тебя пять дней.
И так захотелось забыться и не думать ни о чем, чувствовать лишь его тепло и внимание и отодвинуть, выкинуть из головы все ненужное, мешающее нормально жить и воспринимать жизнь.
Мы болтали и предавались совершено невинным ласкам, когда явился Олег. Я лежала на голой груди Алексея и рассказывала о своем новом проекте. Его руки перебирали мои локоны и грели плечи. Наверное, это выглядело не так невинно, как казалось нам, потому что, Олег вырос на пороге и нахмурился.
- Олежа? - встрепенулась я и встала, поправив халатик. - Что так рано? Отпустили?
Он смотрел на меня так, словно боролся с желанием ударить.
- Извини, что не предупредил, - кинул с намеком.
- А ей некого прятать в шкаф, - тихо сказал Алеша и встал.
- А вас?
- Если только вместе с вами. Это единственная претензия или будут еще?
- Масса.
- Начинайте, - взгляд Алеши говорил об обратном. Олег отвернулся и начал с непонятной злобой рассматривать смятые простыни.
Его фантазии и удивляли и оскорбляли меня. Чтобы там ни было в дни бурной юности каждого, это было за порогом нашего брака, и в нем я была верна мужу. Первые два года терпеливо объясняла это, напоминала, втолковывала, аргументировала…и притомила язык. Его мавританская ревность осталась негасимой и будила воображение, наделяя его самыми скаредными картинками из сексопатологии.
- Алеша, кофе…
- Извини, Анечка, мне еще нужно заехать домой, переодеться, сделать пару звонков.
Он поцеловал меня в щеку и шагнул в прихожую, кивнув Олегу:
- Проводите меня, пожалуйста.
Тот скорчил недовольную мину, но перечить не посмел - шагнул за ним. Алексей прикрыл дверь и вперил в него неприязненный взгляд:
- Вы не могли бы оставлять грязные намеки при себе? Вести себя, как мужчина, а не подросток с больным воображением. У Ани был тяжелейший приступ, она в отвратительном психологическом состоянии - вы хотите убить ее своим домыслами и претензиями?
- Алексей Дмитриевич, если б вы знали, как я устал от вашего вмешательства, критики и постоянного присутствия в нашей жизни. Вам не кажется, что это переходит все границы - один угрожает оскоплением, другой лежит в моей постели, а потом диктует, как мне разговаривать с женой. Может, вы еще научите меня ее удовлетворять? Покажите - как? Постоите со свечкой?
- Все сказал? - голубые глаза сузились и обдали холодом. - Если в свои годы вы не в состоянии понять и удовлетворить желание женщины, вам уже никто не поможет. Но могу предупредить - ваше замечание не столь оскорбительно, сколь омерзительно, и как нельзя лучше характеризует вашу суть. Я запомню его. И обязательно верну.
- Только не нужно угрожать, не утруждайтесь.
- Не смейте изводить Аню.
- Нет. Я ее не извожу, сам мучаюсь.
Алексей накинул пальто, поправил ворот и качнулся к зятю:
- Хотите совет? Решите эту проблему радикальным способом - уйдите. Поступите хоть раз как мужчина - оставите Аню и свои мученья. Если вы, конечно, не садо-мазохист. Второе, пожалуйста, обращайтесь в любое время, а первое - апробируйте на другом объекте. Иначе наш разговор выйдет из мирного русла, и ваша физиономия будет иметь еще более плачевное состояние, чем запястья моей сестры. Обещаю.
Диван никак не хотел задвигаться. А может, я настолько ослабла, что не могла совершить элементарное действие?
- Помоги, - попросила Олега и поняла, что зря. Тот стоял у входа в комнату и смотрел на меня, словно прикидывал, как половчее убить. Он ждал повода к излитию накопившейся желчи и длительному нудному брюзжанию. Сейчас начнет шипеть и обвинять, вываливая в грязи. Так и случилось.
- Правильно: как братик на порог - постель расправляем, как муж пришел - заправляем. А если и я захочу, отдашься на полу?
- Олег, мне было плохо…
- Со мной или с ним?
- Прекрати, ты прекрасно понимаешь о чем я.
- Понимаю. Еще ночью просветили, твой криминальный элемент. Обещал лишить мужских достоинств, а также рук, ног. Жизни. Знаешь, почему? Потому что, он решил, что мое внимание производит столь неизгладимое впечатление на твой организм. Я причина ухудшения твоего здоровья.
- Это не правда. Мы немного повздорили с мамой по дороге…
- Но виноват остался - я. Как всегда. Ты не могла бы в следующий раз внятно объяснять причину приступов, дабы не утруждать связки своего сородича, а мой слух освободить от угроз и грязи! Мне невыносим его жаргон…
- А мне невыносим ты!!
Когда я кричала последний раз? А здесь не сдержалась. Помолчала с минуту и уже тише добавила:
- Я очень устала от твоих претензий и обид. Перестань, пожалуйста, хотя бы сегодня вести себя, как избалованный ребенок. Я, как любой цивилизованный человек, хочу встретить Новый год в спокойной благожелательной атмосфере.
- Ты думаешь это возможно? В обществе твоих братьев? Нонсенс!
- Почему?
- Потому что они ненавидят меня за один факт существования! Я не удивлюсь, если они убьют меня!
- Это смешно!
- Смешно?!! А мне - нет! Я абсолютно спокойно допускаю подобную мысль. Потому что знаю их. Твой Сережа…да что далеко ходить - Алексей Дмитриевич… Или Андрей - этот тихоня, мистер кашемир. Думаешь, я не понимаю, куда он клонит?! Думаешь, не понимаю, что они хотят выкинуть меня на улицу?! Не получиться! Это и моя квартира! И на все, что здесь есть, я так же имею право!
Я не хотела слушать и залезла в недра «стенли» жалея, что это не шифоньер совдеповских времен, створкой которого можно оградиться от горящих ненавистью глаз. Начала считать до бесконечности, стараясь не обращать внимания на крики. Складывала в сумку подарки, откладывала нужные вещи.
Олег, наконец, перестал бегать и щедро делиться флюидами ненависти с окружающими предметами - ушел в ванну, а я смогла спокойно одеться и привести себя в порядок.
К его выходу я была уже готова. Он значительно успокоился, окинул меня оценивающим взглядом и расплылся в довольной улыбке:
- А ты у меня королева, - обнял меня и уставился в зеркало. - Моя.
- Только твоя, заметь, - сунула ему приготовленную рубашку.
- Мне? - глаза заблестели, как у ребенка, при виде красивой игрушки.
- Конечно.
- У «Андрюшеньки» тоже…
- Нет, Олег. Только у тебя и для тебя.
Он довольно заулыбался и начал облачаться, крутиться перед зеркалом, любуясь своим отражением. Шелк загадочно мерцал, выдавая, как хамелеон то зеленый, то синий, то серый цвет.
- Не вздумай одевать джинсы.
- Я шелковые брюки одену - черные. А галстук, Аня?
- Не надо. Не твой стиль.
Я оглядела его и удовлетворенно кивнула - вот и король для королевы. Он повернулся ко мне, обнял и, виновато заглядывая в глаза, попросил:
- Ты не могла бы с Алешей поговорить?
- Что-то случилось?
- Ну-у, так, недоразумение. Начмед в отделение явился, а мы всего по бутылочке пива и приняли. В общем, я, Костя Гарбуз и Володя Семенов. Обещают влепить выговор и лишить премии.
- Переживем, - пожала я плечами. Его зарплата меня изначально не интересовала и поступала всегда в изрядно урезанном варианте.
- Да-а-а, но премия большая…
- Двести рублей? Подожди, дело не в премии. У тебя уже есть выговоры?
- В том-то и дело. Выгнать могут.
- Так что ж ты сразу с Алешей не поговорил?
- Ну-у…ты бы сама. Тебе он не откажет, а мне - легко. Наверняка.
Я кивнула, мысленно смиряясь с предстоящей ролью заступницы и просительницы.
- Только не надо на меня, так смотреть, - опять начал злиться Олег.
- Я смотрю на тебя совершенно нормально…
- Не надо, я же вижу - ты осуждаешь, киваешь, только бы отстал.
- Олег, ничего подобного у меня и в мыслях не было…
- Я не совершил преступления! Да, выпили по бутылке пива - и что?! Новый год! Операций нет, через два часа по домам…
Пиликанье мобильного телефона я восприняла, как помощь службы спасения.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100