Читать онлайн Заложники, автора - Пэтчетт Энн, Раздел - 9 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Заложники - Пэтчетт Энн бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Заложники - Пэтчетт Энн - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Заложники - Пэтчетт Энн - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Пэтчетт Энн

Заложники

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

9

Утром все было как обычно. В окна светило яркое солнце, по коврам прыгали солнечные зайчики. В саду заливались птицы. Двое парней, Хесус и Серхио, обошли сад, топая по траве тяжелыми от росы башмаками и держа винтовки наперевес. Дома они наверняка не отказали бы себе в удовольствии подстрелить пару птичек, но здесь стрельба без крайней необходимости была абсолютно запрещена. Птички беспечно шмыгали у них под носом, едва не задевая их крыльями. Они заглянули в кухонное окно и увидели там Беатрис и Кармен, которые вместе разворачивали большие пластиковые пакеты и одновременно варили на плите яйца. Девушки переглянулись, Кармен слегка улыбнулась, а Беатрис сделала вид, что ее улыбки не замечает. Кармен решила, что это хороший знак или, по крайней мере, достаточно хороший. В комнате пахло крепким кофе. Кармен исчезла в посудной кладовке и появилась оттуда со стопкой голубых тарелок с золотым ободком и надписью «Веджвуд» на донышке. Потому что какой смысл в существовании этих тарелок, если никогда ими не пользоваться?
Все шло точно так же, как и во все другие дни. Только Роксана Косс все не спускалась. Като ее ждал. Через некоторое время он встал с табурета, чтобы размять ноги. Потом он наклонился и вытащил из стопки нот Шумана, желая скоротать время. Он играл, почти не глядя в ноты. Он словно разговаривал с самим собой и как будто вовсе не интересовался тем, слушают его или нет. Роксана продолжала спать. Кармен даже не принесла ей завтрак. Ну что ж, в этом нет ничего страшного. Она и так поет каждый день, неужели она не заслуживает отдыха?
Но разве не удивительно было то, что господин Осокава тоже спал? Вокруг него все копошились и громко разговаривали, а он продолжал лежать на диване, губы раскрыты, сложенные очки лежат на груди. Раньше его никто не видел спящим. Он всегда вставал по утрам первым. Может, он заболел? Двое парней, дежурившие утром по дому, Гвадалупе и Умберто, перегнулись через спинку дивана и посмотрели, дышит ли он. Он дышал, и они оставили его в покое.
Четверть девятого. Беатрис знала это точно, потому что у нее на руке были часы. Перетрахались, подумала она, но ничего не сказала Кармен. Она позволила ей думать, что забыла о ночном происшествии, но это было отнюдь не так. Просто она еще не знала, как получше воспользоваться полученной информацией, но уже наслаждалась ею, как нерастраченным богатством. Перед ней открывалось столько возможностей!
Люди быстро привыкают к ежедневной рутине. По утрам заложники чистили зубы, пили кофе, а потом шли в гостиную слушать пение Роксаны Косс. Так проходило утро. А сейчас они недоуменно смотрели друг на друга. Где же она? Если она не больна, то уже давно должна быть внизу. Неужели пунктуальность – это так много? Неужели их глубокое уважение к ней не заслуживает взаимного уважения? Они смотрели на Като, который напоминал сейчас человека, встречавшего поезд: поезд прибыл, все пассажиры давно вышли, а он все стоит и ждет. Человек, которого он ждал, давно уже ускользнул от него незамеченным. Не присаживаясь, он снова небрежно пробежал пальцами по клавишам. Он не понимал, в какой именно момент может позволить себе сесть и заиграть без нее по-настоящему. В первый раз Като пришлось задать себе вопрос: кто он такой без нее? Что будет, когда все это кончится и ему больше не придется целые дни проводить за пианино, а ночи за чтением нот? Теперь он стал пианистом. Свидетельством были крепкие голубые сухожилия, выступившие у него на пальцах. Сможет ли он снова вернуться к той жизни, в которой ему приходилось вставать в четыре утра, чтобы украдкой поиграть час перед выходом на работу? Как он будет жить, когда его восстановят в должности старшего вице-президента корпорации «Нансей» и он снова превратится в человека команды, в человека, оторванного от певицы? Он вспомнил о судьбе первого аккомпаниатора, о том, что он предпочел умереть, только бы не выходить на свободу одному. Леденящая пустота будущего заставила Като вздрогнуть, его пальцы напряглись и скользнули с клавиш без звука.
И тут произошло нечто необыкновенное.
Кто-то запел, чистый голос донесся из дальнего конца комнаты, голос нежный и знакомый. В первую минуту все были ошеломлены, затем юные террористы один за другим начали смеяться Умберто и Хесус, Серхио, Франсиско и Хильберто и другие, сбежавшиеся в комнату, смеялись могучим утробным смехом, хватали друг друга за руки, за плечи, только чтобы устоять на ногах и не упасть от смеха. Но Сесар не обращал на это внимания и продолжал петь: «Vissi d'arte, vissi d'amore, non feci mai» – из «Тоски». Это было забавно, потому что он мастерски копировал Роксану Косс. Как будто, пока все спали, он перевоплотился в нее, он повторял жест, который она делала, произнося «Пламенно веруя, я возлагала цветы к алтарю». Это было сверхъестественно, потому что внешне Сесар совершенно не походил на оперную диву. Долговязый парень с не очень чистой кожей и едва пробивающимися тонкими черными усиками, он вдруг настолько стал похож на нее, что даже голову наклонял и закрывал глаза в тех же местах, что и она. Казалось, он не слышит смеха. Его взгляд был отсутствующим. Он не пел ни для кого конкретно. Он не пародировал ее, просто пытался заполнить пустоту, образовавшуюся в ее отсутствие. Его можно было бы счесть пересмешником, если бы он воспроизводил только ее жесты, но это было не так. Он воспроизводил ее голос. Легендарный голос Роксаны Косс. Он не фальшивил и держал ноты подолгу. Из глубины своих легких он извлекал ту силу, ту мощь, ту полноту, которую подавлял в себе, когда пел в одиночестве вполголоса. А теперь он пел, как хотел. Добравшись до слишком высокой для себя ноты, он напрягся, но все-таки почти взял ее. Он понятия не имел о том, что произносит, но точно знал, что произносит это правильно. Он слишком долго упражнялся, он не мог теперь ошибиться. Он оттачивал произношение всех слов, бесконечно и на разные лады тренировал свое мягкое небо. Конечно, у него было не сопрано. И он не владел итальянским. И тем не менее он сумел создать иллюзию, что владеет и тем и другим, и присутствующие в это поверили. Постепенно смех мальчишек захлебнулся, потом смолк совсем. Все – и заложники, и боевики, и командиры – теперь смотрели только на Сесара. Кармен и Беатрис высунули головы из кухни и навострили уши, еще не совсем понимая, как следует оценивать происходящее: хорошо или плохо. Господин Осокава, разбиравшийся в музыке гораздо лучше, чем все остальные, проснулся, думая, что его разбудило ее пение, и отметил, что ее голос звучит сегодня как-то странно. Впрочем, она, наверное, очень устала, если принять во внимание, что он тоже спит сегодня так долго. При этом он не сомневался, что поет она.
Пьеса была не очень длинной, но, когда она закончилась, Сесар с трудом переводил дыхание. Он решился запеть, думая, что, быть может, это его единственный шанс. Вернее, такой отчетливой мысли у него не было, но, когда он увидел, что она вовремя не спустилась и что все ее ждут, звуки захлестнули его, как волны, и он уже ничего не мог с собой поделать, чтобы их повернуть обратно, вниз. Как это замечательно – петь! Как прекрасно слышать свой собственный голос! Он, конечно, мог петь только любимые куски Роксаны Косс, которые она исполняла по многу раз. И из них он выбрал те фрагменты, где был полностью уверен в словах, потому что считал, что если он напутает слова, произнесет их пусть похоже, но неправильно, то все увидят, что он просто обманщик. Сесар не знал, что из находящихся в доме по-итальянски говорят только четверо. Конечно, гораздо легче было бы спеть вещь, которую она не исполняла, ведь невозможно выдержать сравнения с ней. Но у него не было выбора, не было иного материала для пения. Он понятия не имел о том, что существуют вещи для мужчин и для женщин, что разные произведения создаются применительно к возможностям разных голосов. Все то, что он слышал, было создано для сопрано, но почему же он не может их исполнить? Он не пытался сравниваться с ней. Здесь не могло быть сравнения. Она – певица, а он – всего лишь мальчишка, влюбленный в нее за ее пение. Или, может быть, он влюблен в ее пение? Теперь он уже в этом не мог разобраться. Он был слишком погружен в самого себя. Он закрыл глаза и весь отдался пению. Где-то вдалеке он услышал аккомпанирующее ему фортепиано, потом это фортепиано его захватило, потом повело за собой. Конец арии был очень высоким, и он не знал, справится ли он. Это похоже на падение, или нет, на ныряние, когда приходится из последних сил пробиваться к воздуху, без всякой уверенности, что удастся вынырнуть на поверхность.
Господин Осокава вскочил на ноги и подошел к роялю, все еще не совсем освободившись от власти сна, волосы его были растрепаны, края рубашки не заправлены в брюки. Он не знал, что делать. Часть его существа требовала немедленно остановить мальчишку, если он проявляет неуважение к Роксане, но его пение было так прекрасно! В манере Сесара в точности, как Роксана, прикладывать руки к сердцу было что-то умиляющее. Это, конечно, было не ее пение, но настолько похожее, что его можно было принять за плохую пластинку Роксаны Косс. Господин Осокава закрыл глаза. Да, разница значительная. Теперь ошибиться уже невозможно, и тем не менее этот парень каким-то непостижимым образом ухитрялся передавать тревожное состояние любви. Господин Осокава любил Роксану Косс. А может быть, парень вовсе и не пел. Может быть, это его любовь заставила его услышать в самых обычных звуках ее голос?
Роксана Косс тоже стояла в толпе слушателей. Как получилось, что никто не заметил, как она спустилась? Она не стала даже одеваться, на ней была белая шелковая пижама и синий халат жены вице-президента, теплый не по сезону. Она была босиком, распущенные волосы свободно падали на плечи. После стольких месяцев заточения волосы у нее отросли, и теперь было видно, что в них тут и там блистает серебро, а истинный их оттенок является жалким подобием того чарующего светло-каштанового цвета, который приводил всех в восхищение. Сесар продолжал петь. Его пение просто выдернуло ее из глубокого сна. Будь ее воля, она бы проспала еще несколько часов, но это пение ее подняло на ноги, и она поспешила вниз в состоянии полного замешательства. Пластинка? Диск? Но тут она увидела его, Сесара, парня, который до сегодняшнего дня ничем не выделялся среди остальных. Когда он успел научиться петь? Она лихорадочно соображала. Он очень хорош. Просто прекрасен. Если бы такой самобытный талант появился в Нью-Йорке или в Милане, то он в одну минуту оказался бы в консерватории. Он должен стать звездой, потому что теперь он ничто! Ни одной минуты обучения – и уже такая глубина тона! Посмотрите на эту мощь, которая заставляет сотрясаться его узкие плечи! Он несется к финалу, к заключительному верхнему «до» с такой отвагой, что наверняка должен был к этому заранее подготовиться. Она знала эту музыку так же хорошо, как собственное дыхание, и поэтому бросилась к нему, как будто он был ее ребенком или вообще ребенком, брошенным на дороге, а финальное «до» – мчащейся на полной скорости машиной. Она схватила его за руку:
– Detengase! Basta! – Испанского она не знала, но эти два слова слышала здесь каждый день: «остановись», «довольно».
Сесар остановился как вкопанный, даже не закрыв рта. Его губы все еще сохраняли форму последнего пропетого им слова. И поскольку она не сказала: «Начни еще раз сначала!», – то губы его затряслись, голова упала на грудь, а все вдохновение мгновенно испарилось.
Роксана Косс тормошила его за руку. Она говорила ему что-то очень быстро, но он не понимал ни слова. Он смотрел на нее беспомощно и безучастно, но видел только одно: что она взволнована, даже испугана. И чем сильнее был ее испуг, тем быстрее и горячее становилась ее речь, но, когда наконец ей стало ясно, что он ее не понимает, она крикнула отчаянно:
– Гэн!
Но они стояли на виду у всей комнаты, и это было ужасно. Теперь Сесар дрожал всем телом, и хотя Роксана стояла рядом с ним и касалась его рукой, он повернулся и выбежал из комнаты. Слушатели пребывали в полном замешательстве, как будто с убежавшего парня внезапно исчезла вся одежда. Като первый поднял руки и зааплодировал. За ним последовали итальянцы, Джанни Давансате и Пьетро Дженовезе, которые закричали: «Браво!», после чего присутствующие принялись бешено аплодировать и вызывать парня на бис, но он уже исчез – выскользнул через черный ход и забрался на дерево, где он частенько сидел, наблюдая за внешним миром. Он их слышал, этакое монотонное жужжание из дома, но кто мог поручиться, что они там над ним не насмехаются? Вполне возможно, что она сейчас изображает его попытки воспроизвести ее пение.
– Гэн! – Роксана в отчаянии схватила Гэна за руку. – Бегите за ним! Скажите кому-нибудь, чтобы его догнали!
Но когда Гэн повернулся, чтобы выполнить ее просьбу, то увидел перед собой Кармен. Везде и всюду он видел перед собой Кармен, ее темные сияющие глаза, обращенные к нему, Кармен, всегда готовую прийти на помощь, как будто он спас ей жизнь. Ему не надо было даже просить: они понимали друг друга без слов. Она молча повернулась и вышла из дома.
Прожив столько времени бок о бок, они все прекрасно изучили привычки друг друга. Ишмаэль, к примеру, бегал за вице-президентом, как собачонка. Если кому-то нужен был Ишмаэль, ему следовало лишь отыскать вице-президента, и в большинстве случаев оказывалось, что парень сидит у его ног. Беатрис всегда можно было обнаружить перед телевизором, если только она не получала четкого распоряжения быть где-нибудь в другом месте. Хильберто был без ума от ванны, особенно той, которая находилась рядом с мастерскими и в которой, если повернуть кран, начинала бешено бурлить вода (разве это не восторг, такой рев и рычание?). А Сесар больше всего любил дерево, старый мощный дуб, склонившийся над стеной. У него были низкие и крепкие ветки, по которым можно было легко забраться наверх, а потом удобно устроиться. Другие бойцы считали Сесара либо тупым, либо бессмысленно храбрым, ведь порой он забирался так высоко, что оказывался над стеной, и любой военный с улицы мог его подстрелить, как белку. Иногда командиры сами просили его заглянуть за стену и доложить, что происходит в городе. Так что для Кармен его местонахождение не представляло ни малейшей загадки. Она сразу же направилась в сад. После этой ночи он казался ей совершенно другим. Она пошла кружным путем, чтобы пройти мимо их давешнего убежища: вот, трава все еще повторяет форму ее спины. Кровь снова прилила к ее голове, ей пришлось схватиться рукой за стену, чтобы не упасть в обморок. Святой боже, а вдруг это кто-нибудь увидит? Может быть, ей стоит привести все в порядок, расправить траву? Но разве примятая трава поднимется снова? К тому же Кармен сознавала, что в самом ближайшем времени снова примнет ее, что ее единственное и пламенное желание – примять всю траву в саду своим телом, истоптать босыми ногами. Будь ее воля, и она бы увлекла Гэна туда и сюда, крепко обвивалась бы вокруг его ног, забиралась на него, как на дерево. Кто бы мог подумать, что такой человек захочет с ней заниматься любовью? Она была настолько поглощена своими переживаниями, что на минуту совершенно забыла, зачем вышла в сад и кого ей надо искать. Потом она увидела башмак, свисающий с дуба, как огромный, отвратительный плод, и мир снова принял для нее свои обычные очертания. Кармен подошла к дубу, схватилась за самую удобную ветку и залезла наверх.
Там сидел Сесар, дрожащий и плачущий. Любого, кто посмел бы забраться на его дерево, он бы сбросил вниз в два счета. Он бы врезал ему хорошенько по подбородку и с превеликим удовольствием посмотрел бы, как он летит на землю. Но тут перед ним возникла голова Кармен, а Кармен ему нравилась. Он подумал, что она его понимает, потому что тоже любит Роксану Косс. Ей вообще повезло больше всех: она носит певице завтрак, спит возле ее двери. (Но поскольку Кармен была очень осторожна, он понятия не имел о том, что она спит иногда в ее постели, что расчесывает ей волосы, что прошлой ночью привела к ней в комнату любовника, став, таким образом, ее поверенной. Узнай он об этом, его бы разорвало от ревности.) И хотя никто никогда не видел его плачущим, он был, по сути, еще ребенком, и сейчас ему было легче оттого, что его слезы видит именно Кармен. Ведь перед тем, как он влюбился в Роксану Косс, вернее, еще перед тем, как они пришли в этот город, он мечтал о поцелуе Кармен, и даже не только о поцелуе, но и кое о чем еще, однако после сурового внушения командира Гектора совершенно оставил эту идею. Подобное среди членов отряда было категорически запрещено.
– Ты так прекрасно пел! – сказала она.
Сесар отвернулся. Его щеку оцарапала тонкая веточка.
– Я идиот, – сказал он, обращаясь к листьям.
Кармен перебралась на другую ветку, напротив него, и крепко обхватила ее ногами.
– Никакой ты не идиот! Ты должен был это сделать! У тебя не оставалось другого выбора!
С такой вышины то самое заветное место на траве открывалось во всей красе. С этого наблюдательного пункта примятость казалась круглой, как будто они катались по траве, и, возможно, так оно и было. Ее волосы пропахли травой. Любовь – это действие. Она сама к тебе приходит. У тебя никогда не бывает выбора.
Но Сесар на нее не смотрел. Если слегка подтянуться, то можно заглянуть за стену. Но она не стала этого делать.
– Роксана Косс послала меня за тобой, – сказала она. Это почти соответствовало истине. – Она хочет с тобой поговорить о твоем пении. Она считает, что ты поешь очень хорошо. – Она имеет право так говорить, потому что сама так считает, и наверняка Роксана Косс скажет ему то же самое. Конечно, она слишком мало знает английский язык, чтобы понять все, что говорилось в гостиной, но она уже наловчилась додумывать непонятое.
– Ты не можешь этого знать!
– Я могу это знать! Там был переводчик.
– Она сказала: «Стоп!» Она сказала: «Хватит!» Я прекрасно понял, что она сказала! – Мимо них пролетела птичка: она собиралась сесть на ветку, но потом передумала.
– Она хочет с тобой поговорить! Что она могла тебе сказать? Попроси Гэна, чтобы он помог. Он единственный, кто может установить между вами прямую связь.
Сесар фыркнул, вытер глаза обшлагом. По-настоящему к нему на дерево должна была прийти не Кармен. Сюда должна была забраться сама Роксана Косс. Она бы дотронулась до него рукой, заговорила бы с ним на чистом испанском. Они бы стали петь вдвоем. Это называется «дуэт». Они бы вместе попутешествовали по миру.
– Ну хорошо, – сказала Кармен, – ты же не белка. Ты не собираешься здесь сидеть всю жизнь. Тебе все равно придется спуститься вниз на дежурство, и тогда она сама тебе все скажет с помощью переводчика. Она скажет тебе, как ты хорошо поешь, и тогда ты точно почувствуешь себя идиотом, потому что так долго сидел здесь и дулся на весь свет. Все хотят тебя поздравить. Ты многое теряешь.
Сесар провел рукой по шершавой коре. Кармен никогда не говорила с ним раньше подобным образом. Когда они вместе тренировались, она всегда была слишком застенчивой, и это придавало ей особую трогательность. Он никогда не слышал, чтобы она произносила больше двух фраз.
– А ты откуда знаешь обо всем этом?
– Я же тебе сказала – переводчик!
– А откуда ты знаешь, что он говорит правду?
Кармен посмотрела на него как на сумасшедшего, но не сказала ни слова. Она спустилась на нижнюю ветку, крепко уцепилась за нее руками, затем свесила вниз ноги и прыгнула с дерева. Она была крупным специалистом в прыжках. Она прекрасно умела расслаблять колени и пружинить в момент соприкосновения с землей. Она никогда не теряла равновесия. Они покинула Сесара, даже не удостоив его взглядом через плечо. Пускай еще подурачится, если ему охота. Проходя мимо дома, она заглянула в одно из окон гостиной. Как странно глядеть на все происходящее там со стороны! Она остановилась и спряталась за куст. Раньше этот куст был аккуратно подстрижен, а теперь вымахал выше ее роста. Она видела Гэна, стоявшего в обществе Роксаны Косс, господина Осокавы и Като. Вот его прямая спина, вот красивый рот, вот те руки, которые сперва раздели ее, а потом заботливо одели. Ей так захотелось постучать в окно, махнуть ему рукой, но даже вот так смотреть на него со стороны, оставаясь при этом незамеченной, казалось ей настоящим волшебством. Можно вообразить, что ты никого здесь не знаешь и видишь всех впервые. Можно смотреть на красоту любимого человека так, словно не имеешь к нему отношения. Посмотрите на этого красавца! На этого блестящего человека! Он меня любит! Она молилась святой Розе Лимской. Просила спасения для Гэна. Счастья и долгой жизни. Просила для него покровительства и руководства. Потом обвела взглядом комнату. Гэн беседует с Роксаной Косс. Роксана всегда была так добра к ней! Кармен стала молиться и о ней. Потом склонила голову и быстро перекрестилась, завершая молитву.


– Мне не следовало его останавливать! – горячо говорила Роксана. Гэн переводил ее слова на японский.
– Не беспокойтесь, парню все равно некуда деваться! – успокаивал ее господин Осокава. – Рано или поздно ему все равно придется вернуться домой. – В Японии он чувствовал себя неловко, если молодые люди афишировали свою любовь, держались за руки, прощаясь, целовались прямо в метро. Он просто не понимал, зачем это нужно. По его убеждению, все чувства человека были его частным делом, и их следовало держать при себе. Но раньше с его сердцем никогда не происходило ничего подобного! Там не хватало места для его любви, его грудь болезненно сжималась от волнения и восторга. Сердечная боль! Кто бы мог подумать, что такое может случиться? Ему хотелось только одного: сжать ее руку, заключить ее в свои объятия.
Роксана Косс наклонилась к нему, на секунду коснулась лбом его плеча.
– Ах! – сказал господин Осокава восторженно. – Вы для меня все на свете!
Гэн взглянул на своего работодателя. Предполагается, что он должен переводить все его нежности? Господин Осокава взял Роксану за руку, поднес эту руку к своей груди и приложил к тому месту, где билось сердце. Потом кивнул. Что это значит? Может быть, он подает Гэну знак? Хочет сказать, что Гэн должен переводить? А может, он кивает ей? Гэн чувствовал себя чрезвычайно неловко. Ему хотелось уйти. Не участвовать в этих сугубо личных отношениях. Теперь-то он знал, что это такое. – Все на свете, – повторил господин Осокава и на этот раз прямо взглянул на Гэна.
Гэну пришлось подчиниться. Он попытался придать своему голосу как можно больше мягкости.
– Со всем уважением, – обратился он к Роксане, – господин Осокава хочет вам сказать, что вы для него все на свете. – И тут же припомнил, что совсем недавно переводил нечто подобное с русского языка.
К чести Роксаны, следует сказать, что она ни разу не взглянула на Гэна. Она глядела прямо в глаза господина Осокавы, словно все это говорил ей он сам.
Вернулась Кармен. Она была взбудоражена, и все решили, что это из-за Сесара, хотя на самом деле она почти забыла о нем. Ей хотелось немедленно броситься к Гэну, но вместо этого она подошла к командиру Бенхамину.
– Сесар на дереве, – сказала она. Ей хотелось сказать гораздо больше, но она вовремя опомнилась. Разумнее ей сейчас поостеречься.
– Что он там делает? – спросил командир. Он не мог не отметить про себя, что девушка стала очень хорошенькой. Будь она и раньше такой хорошенькой, он бы никогда не разрешил ей выставлять себя напоказ. Заставил бы убрать волосы под кепку. И отпустил бы на все четыре стороны при первой же возможности.
– Дуется на всех.
– Я не понимаю.
– Чувствует себя дураком.
Очевидно, нельзя было посылать за ним такую хорошенькую девушку. Надо было послать одного из парней: чтобы тот тряс дерево, пока Сесар не свалится. Командир Бенхамин вздохнул. Пение Сесара произвело на него впечатление. Он раздумывал о том, является ли талант Сесара причиной его возбудимости. Вот ведь певица тоже была возбудимой. Может, это как раз тот случай, когда командиру следует разжаловать Сесара и тоже отпустить его на все четыре стороны. Но тогда он потеряет сразу двух бойцов. Но тут он вспомнил, где находится: отсюда он никого и никуда не может отправить. Непонятно, зачем он вообще теряет время на подобную ерунду. Сесар на дереве? Ну и что? Какое все это имеет значение?
– Ну и оставьте его там в покое. – Командир Бенхамин взглянул поверх головы Кармен в дальний конец комнаты. Это означало, что разговор окончен.
– Можно я расскажу об этом госпоже Косс?
Он снова посмотрел на нее, прищурившись. Она послушна, хорошо воспитана. Просто стыд, что их дела идут так плохо. Разумеется, в революции найдется роль и для хорошенькой девушки. Не имеет смысла обращаться с ней так сурово.
– Ну что ж, если ей интересно, расскажи.
Кармен, счастливая, благодарная, ему поклонилась.
– Пока! – бросил он.
Кармен отдала ему честь серьезно, как подобает солдату, и быстро убежала.
– Сесар на дереве! – сказала Кармен, остановившись между господином Осокавой и Като и наискосок от Гэна, так, чтобы у нее не возникало соблазна при всех повиснуть у него на шее. Она довольствовалась тем, что слышала его голос.
– Он собирается спускаться? – спросила Роксана. Вокруг ее глаз лежали тени. Никогда еще Кармен не видела ее такой усталой, разве что в самые первые дни.
– О, разумеется, он спустится. Он просто в полном смятении, чувствует себя идиотом. То есть думает, что это вы считаете его идиотом за то, что он рискнул спеть. – Она посмотрела на Роксану, своего друга. – Я ему сказала, что вы считаете совсем не так.
Гэн переводил ее слова на английский и японский. Все, стоящие вокруг, с пониманием кивали головами. Как прекрасно звучат слова Кармен, переведенные на японский!
– Может быть, вы попросите командира, чтобы он разрешил мне выйти в сад? – обратилась Роксана к Кармен. – Как вы думаете, это возможно?
Кармен внимательно слушала. Они включили ее в свой круг. Сочли, что для передачи просьбы лучшей кандидатуры, чем она, не найти. Ее мнение имеет вес. Это даже больше, чем она могла себе вообразить: эти люди в комнате, с их деньгами, образованием и талантами, обращаются с ней, как с равной. Ей хотелось вежливо сказать Роксане Косс: «Нет, они никогда не позволят вам выйти из дома, но я очень благодарна вам за то, что вы меня об этом попросили», хотя она понятия не имела о том, как сказать это по-английски. Командиры не обращали на их разговор ни малейшего внимания, Гектор и Альфредо вообще ушли из комнаты, рядовые бойцы были заняты своими делами. Слушала только Беатрис. Кармен следила за ней краем глаза. Ей бы очень хотелось доверять Беатрис. Раньше она ей доверяла. И к тому же она пока не делает ничего плохого.
– Скажите ей, что я буду счастлива передать ее просьбу, – сказала она Гэну. Обратив внимание на осанку Роксаны Косс, она тоже постаралась выпрямиться, а затем расправила плечи, хотя широкая защитная рубашка, болтавшаяся на ней, как на вешалке, сделала ее старания незаметными.
Они поблагодарили ее по-английски и по-японски, потом по-испански. Гэн, как ей показалось, был очень горд за нее. Когда позволят обстоятельства, Гэн наверняка положит руку ей на плечо и выразит свое отношение к ней прилюдно.
Роксане Косс ни при каких обстоятельствах не разрешат выйти за пределы дома, даже для того, что уговорить Сесара слезть с дерева. Держать заложников в доме – это главнейшее условие всей кампании. Никто не знал этого лучше, чем Кармен, которая сама нарушила это правило не далее как прошедшей ночью. Но отказать в просьбе она тоже была не вправе. Никто ведь не ждал от Кармен положительного ответа: ее просили всего лишь подойти к командиру и задать вопрос. По правде сказать, лучше ей этого не делать. Какой смысл просить о том, в чем заведомо будет отказано? А может быть, просто пойти предложить командиру чашку кофе, тогда все увидят, что она говорит с ним, но не узнают о чем? А потом она вернется и скажет, что командир отклонил просьбу. Но нет, она не может лгать Роксане Косс и господину Осокаве, людям, которые дорожили ее мнением и относились к ней по-дружески. И уж тем более Гэну. Ей придется спросить, потому что она обещала. Но лучше все-таки подождать час или два. Командиры не любят, когда их беспокоят слишком часто. Да, но у нее нет времени ждать. Сесар может спуститься с дерева гораздо раньше. Кармен уже побывала на этом дереве и знала, что сидеть на нем хотя и приятно, но не особенно удобно. Количество времени, которое может выдержать человек, сидя на дереве, очень ограничено, и вся загвоздка в том, что Роксана Косс хочет лично уговорить его спуститься. Бессмысленно пытаться объяснить ее друзьям-заложникам внутренние побуждения, двигающие поступками командиров, и – в свою очередь – чем больше она будет стараться раскрыть командиру Бенхамину мотивы просьбы Роксаны Косс, тем будет хуже. Он просто не примет их во внимание. Все, что она может сделать, это спросить. Кармен улыбнулась и покинула компанию. Она снова пересекла комнату и подошла к Бенхамину, который, сидя в кресле с изогнутой спинкой возле пустого камина, читал газеты. Она не могла сказать точно, какие это были газеты, поняла только, что они напечатаны по-испански. Она уже умела немного читать, но все-таки не слишком хорошо. Брови командира сошлись на переносице, взгляд был хмурый. Лишай пересекал половину лица и захватывал один глаз, как поток расплавленной лавы, но сами глаза уже не казались такими больными. Он периодически поднимал руку и дотрагивался до своей болячки, при этом слегка охал и снова возвращался к чтению. Право, Кармен ни в коем случае не следовало его беспокоить.
– Сеньор? – прошептала она.
С момента их предыдущего разговора не прошло и пяти минут, но он посмотрел на нее так, словно она захватила его врасплох. Глаза его были красными и слезились, особенно левый, окруженный волдырями величиной с булавочную головку. Кармен подождала, не заговорит ли он сам, но он молчал. Ей ничего не оставалось, как приступить к делу.
– Извините меня за то, что я снова вас беспокою, командир, но Роксана Косс просила меня вас попросить… – Она сделала паузу, надеясь, что он перебьет ее, прикажет убираться вон, но он почему-то снова промолчал. Он как будто совсем не реагировал на ее слова. Отвернись он от нее и начни снова читать свои газеты, она бы все поняла. Она знала, как себя вести в случае, если он начнет на нее кричать, но командир просто смотрел то ли на нее, то ли сквозь нее. Она набрала в легкие побольше воздуха, распрямила плечи и начала снова: – Роксана Косс хотела бы выйти в сад и поговорить с Сесаром, ведь он сидит на дереве. Так вот, она хочет ему сказать, что он пел хорошо. – И снова она подождала, но опять ничего не услышала в ответ. – Мне кажется, переводчику тоже надо с ней пойти. Чтобы Сесар понял, что ему говорят. Мы пошлем с ними несколько солдат. Я сама могу взять винтовку… – Она остановилась и стала терпеливо ждать, когда он ей наконец откажет. Она даже представить себе не могла другого варианта ответа, но он снова ничего не сказал, даже на некоторое время закрыл глаза, словно не желая больше видеть. Она взглянула на газеты, которые он держал в руках, и вздрогнула. Внезапно она испугалась, что командир узнал плохие новости, что в этих газетах содержалось нечто, угрожающее ее счастью.
– Командир! – сказала она, наклоняясь к нему так, чтобы их больше никто не мог услышать. – Сеньор, наши дела идут хорошо? – Ее волосы касались его плеча. Они пахли лимоном. Роксана вымыла ей голову лимонным шампунем, который Месснер выписал из Италии специально для нее.
Запах лимона. Вот он, маленький мальчик, бежит по городским улицам в школу, посасывая на ходу кусочек лимона. Ужасная кислятина! Едкий вкус, который почему-то ему приятен. Его брат Луис бежит рядом с ним. Он моложе Бенхамина и поэтому находится под его опекой. У него тоже во рту кусочек лимона: они смотрят друг на друга и начинают смеяться. Они смеются так громко, что кусочки лимона едва не выпадают у них изо рта. Лимонный запах вернул его в детство. Но Кармен, кажется, чего-то хочет от него? Он по-прежнему в гостиной захваченного ими дома. Почему он только сейчас понял, что дела их плохи? Понять это было нетрудно. Но почему он не понял этого с самого начала? Почему не повернул свой отряд обратно в вентиляционные трубы в ту самую секунду, как им стало известно, что президента Масуды нет на приеме? Эту ошибку теперь уже почти невозможно объяснить. Надежда сыграла с ним злую шутку, стала его убийцей.
– Она хочет выйти в сад?
– Да, сеньор.
– А Сесар все еще там?
– Надо полагать, сеньор.
Бенхамин наклонил голову.
– Ну что ж, погода хорошая. – Он долго смотрел в окно, словно проверяя, соответствуют ли истине его слова. – Отпусти их всех в сад. Скажи Гектору и Альфредо. Расставь солдат вдоль стены. – Он посмотрел на Кармен. Если бы он хоть что-нибудь понимал раньше, он бы уделил ей гораздо больше внимания. – Немного свежего воздуха всем нам не повредит, как ты думаешь? Пусть побудут на солнышке.
– Что значит «всех», сеньор? Вы имеете в виду сеньориту Косс и переводчика?
– Я имею в виду всех. – Он обвел рукой комнату. – Уведи их отсюда всех.


…Вот так получилось, что в тот самый день, когда Кармен вывела Гэна из дома, всем остальным было позволено сделать то же самое. Ей очень не хотелось выступать в роли курьера и передавать распоряжение Бенхамина Гектору и Альфредо, но она получила прямой приказ и должна ему подчиниться. Она стояла перед дверью в кабинет, все еще огорошенная новостью. На свежий воздух! Командиры смотрели по телевизору футбол. Они сидели рядышком на самом краю дивана, зажав руки между колен, и напряженно следили за матчем. На столе перед ними лежали разложенные карты, два пистолета валялись между диванных подушек. Когда она смогла наконец привлечь к себе их внимание, то не сказала им, что всем разрешили выйти в сад или что Роксана Косс хочет поговорить с сидящим на дереве Сесаром. Она объявила только, что Бенхамин принял решение и она получила инструкции проинформировать их об этом решении. Она постаралась использовать в своем докладе как можно меньше слов.
– Наружу! – воскликнул Альфредо. – Полный бред! Как же мы сможем за ними за всеми там уследить? – Он размахивал рукой, на которой не хватало двух пальцев и вид которой всегда вызывал в Кармен чувство жалости.
– А зачем за ними следить? – спросил Гектор, закидывая руки за голову. – Как будто они куда-нибудь от нас убегут.
Вот так сюрприз! Обычно Гектор выступал против любых послаблений. Если бы два командира объединились против Бенхамина, то они, возможно, и заставили бы его изменить свое решение, но солнце светило в окна так ярко, а все вокруг так надоело… Почему бы и правда не открыть двери? А если уж открывать, то почему не сегодня, ведь все дни похожи друг на друга как две капли воды? Они спустились в гостиную и собрали весь свой отряд: бойцам было приказано зарядить ружья. Даже после стольких месяцев лежания на диванах мальчишки, так же как и Беатрис с Кармен, не утратили способности двигаться быстро. Они не знали, зачем нужно заряжать ружья, и не спрашивали об этом. Они просто подчинялись приказам, и глаза их при этом смотрели холодно и сосредоточенно. Бенхамин, глядя на них, не мог не подумать: «А что, если я прикажу им теперь всех убить? Они наверняка выполнят приказ. Они сделают все, что я им скажу». Да, идея вывести всех на улицу очень правильная. Она расшевелит бойцов. Напомнит заложникам, в чьих руках здесь сила, и заставит ценить его великодушие. Настало время выйти из дома.
Роксане Косс пришлось опереться на руку господина Осокавы, а вот Гэну в одиночестве наблюдать, как его возлюбленная мечется по комнате вместе с другими террористами и на ходу вскидывает на плечо винтовку.
– Я ничего не понимаю, – прошептал господин Осокава. Он чувствовал, как Роксана дрожит рядом с ним, и крепко сжал ее руку в своей. Казалось, что кто-то повернул выключатель, и все знакомые им лица внезапно превратились в чужаков, которых они никогда раньше не видели.
– Можете вы понять, что они говорят? – шепотом спросила Роксана Гэна. – Что случилось?
Разумеется, он понимал, что они говорят. Они кричали во весь голос:
– Зарядить ружья! Встать в строй!
Но переводить это Роксане не имело смысла. Все заложники сбились в кучу. Они вели себя, как овцы под сильным дождем. Тридцать девять мужчин и одна женщина. Они прямо-таки источали нервозность.
И тут Бенхамин выступил вперед и провозгласил:
– Переводчик!
Господин Осокава тронул Гэна за руку, и тот выступил вперед. Ему очень хотелось быть храбрым. И хотя в этот момент Кармен не было с ними, он все равно надеялся, что она его увидит и оценит его храбрость.
– Я решил, что все должны выйти из дома, – сказал командир Бенхамин. – Скажите всем, пусть выходят в сад.
Но Гэн не стал переводить. Он больше не считал это своей обязанностью. Вместо этого он спросил:
– С какой целью?
Если их ожидает расправа, то он не желает идти во главе этого стада и строить его вдоль стены. Прежде чем переводить сказанное, он хочет знать правду.
– То есть как с какой целью? – переспросил командир. Он подошел к Гэну так близко, что тот явственно увидел красные потоки лишая, сбегающие по его лицу. – Мне сообщили, что Роксана Косс просит выпустить ее в сад.
– И вы решили выпустить всех?
– А вы возражаете? – Бенхамин уже был близок к тому, чтобы изменить свое решение. Эти люди видели с его стороны только уважение и сочувствие, и вот, поди ж ты, они готовы поверить, что он – их убийца. – Так вы полагаете, что я выведу вас погулять и там расстреляю?
– Но оружие… – Гэн сделал ошибку. Теперь он это понимал.
– Защитная мера, – коротко объяснил командир, стиснув зубы.
Гэн повернулся к тем людям, которых считал теперь своей семьей. Он видел, как светлеют от его слов их лица.
– Выходите в сад! – говорил он по-английски, по-японски, по-русски, по-итальянски, по-французски. – Выходите в сад! – повторял он по-испански и по-датски. Только три слова, но на любом языке они означали неизмеримо большее: их не убьют! Это не уловка! Заложники начали смеяться, облегченно вздыхать, разбредаться по комнате. Священник быстро перекрестился, благодаря господа за то, что тот услышал его молитвы. Ишмаэль открыл двери настежь, и заложники высыпали на солнечный свет.
Восхитительный, великолепный солнечный свет!
Вице-президент Рубен Иглесиас, который уже считал, что не доживет до того момента, когда вновь почувствует под ногами зеленую траву, сошел с усыпанной гравием дорожки и погрузился в великолепие собственного сада. Из окна гостиной он смотрел на него каждый день, но теперь словно попал в новый мир. Почему он раньше никогда не выходил по вечерам на лужайку? Почему не обращал внимания на деревья и волшебно цветущие кусты? Как они называются? Он зарылся лицом в грозди темно-пурпурных цветов и жадно вдохнул. Святый боже, если ему суждено выйти живым из этой переделки, он будет очень внимателен к своим растениям. Может быть, он станет садовником. Новая листва была ярко-зеленой и бархатной на ощупь. Он беспрестанно гладил и мял листья, стараясь не попортить их. Слишком часто он приходил домой затемно, когда жизнь в его саду уже замирала и представлялась ему примитивной игрой теней и силуэтов. Вот если бы ему дали шанс начать все сначала, он бы по утрам пил кофе только в саду. Он бы приходил домой обедать, и они с женой обедали бы только среди деревьев, на расстеленном одеяле. Две его дочери в эти часы еще в школе, но он сажал бы на колени сына и называл ему имена всех птиц. Как же ему повезло, что он живет в таком прекрасном месте! Он прошелся по саду и отметил, что разросшуюся траву очень трудно будет даже скосить. Но ему нравилась и такая. Может быть, он вообще никогда больше не будет косить траву. Если человек живет в саду, окруженном десятифутовой стеной, то он может делать в этом саду все, что ему заблагорассудится. Он может по вечерам заниматься любовью с женой прямо в саду, в том месте, где стена делает поворот и образует вместе с полукругом деревьев и кустарников тайное укрытие. Они могут там уединяться, после того как уложат детей, а слуги разойдутся по своим комнатам. Да и кто их увидит? Земля мягкая, как перина. Он вообразил себе длинные черные волосы своей жены, разметавшиеся по траве. Он станет лучшим мужем, лучшим отцом. Он опустился на колени и приблизил к себе длинные стебли желтой лилии. Выдернул сорняк. Стебель толщиной в палец, высотой значительно выше цветка. Потом другой, третий. Руки его уже не вмещали всех сорняков, все покрылось грязью. Сколько же здесь предстоит работы!
Террористы не мешали людям заниматься, чем они хотят. Они просто заняли посты вдоль стены через равные промежутки друг от друга. Облокотившись на стену, они подставляли лица солнцу. Хорошо, что нашлось наконец новое занятие. Можно снова почувствовать в руках оружие, стать военным отрядом. Заложники озирались и потягивались. Некоторые ложились на траву, другие любовались цветами. Что касается Гэна, то он смотрел не на растения, а на солдат. Он наконец нашел Кармен, и она едва заметно ему кивнула и указала винтовкой в сторону высокого дуба. Все вокруг, казалось, излучали радость! Кармен хотела сказать: я сделала это для тебя! Это я попросила командира! Но ей не привыкать было обуздывать свои эмоции. Чтобы сдержать улыбку, ей пришлось отвернуться от Гэна.
Гэн нашел Роксану Косс, которая гуляла рука об руку с господином Осокавой. Они вели себя так, словно были в этом саду одни. Сегодня утром в их облике что-то изменилось, и Гэн задумался, а не изменился ли и он после этой ночи? Ему не хотелось их беспокоить, но он не знал, сколько еще времени им позволят провести в саду.
– Я нашел парня, – сказал он.
– Какого парня? – спросил господин Осокава.
– Который пел.
– Ах да, ну конечно, Сесара!
Гэн повторил все сказанное по-английски, и они втроем направились к дубу, который находился в самом дальнем углу сада.
– Он там? – спросила Роксана. На самом деле она едва могла сосредоточиться, свежий воздух кружил ей голову, буйная растительность рябила в глазах. Она восторженно подставляла лицо под солнечные лучи. Ей хотелось гладить оштукатуренную стену, приглаживать пальцами траву. Никогда прежде она вообще не думала о траве.
– Вот это дерево!
Роксана запрокинула голову и увидела башмаки, болтающиеся среди ветвей. Затем она различила зеленую рубаху, даже часть подбородка. – Сесар?
Среди листьев показалось лицо.
– Скажите ему, что он пел замечательно! – обратилась она к Гэну. – Скажите ему, что я хочу стать его наставницей.
– Она меня обманывает! – крикнул сверху Сесар.
– А как ты думаешь, почему мы здесь? – спросил его Гэн. – Разве это похоже на обман? Мисс Косс захотелось выйти в сад, чтобы с тобой поговорить, а командиры разрешили выйти всем. Разве тебе не кажется это убедительным?
Что правда, то правда. Со своего наблюдательного пункта Сесар видел все. В сад вышли все три командира и все бойцы, кроме Хильберта и Хесуса, которые остались охранять дом. Заложники бродили по саду как слепые или пьяные, они натыкались на деревья, отфыркивались, покачивались на нетвердых ногах и внезапно садились на землю. Они влюбились в это место. Рухни сейчас стена, они бы все равно отсюда не ушли. Начни солдаты подталкивать их в спины винтовками, чтобы они убрались отсюда вон, и они бы все равно прибежали обратно.
– Так, значит, вам разрешили выйти? – сказал Сесар.
– Ведь он не собирается поселиться на дереве, не так ли? – спросила Роксана.
Больше всего Сесара удивляло, что его забыли при построении. Он бы, разумеется, явился. Единственное, чем можно объяснить такую забывчивость, это суматохой при принятии ответственного решения. О нем забыли все, кроме Роксаны Косс.
– Она не считает меня дураком?
– Парнишка хочет знать, не считаете ли вы его дураком, – перевел Гэн.
Роксана вздохнула от этой детской самонадеянности.
– Сидеть на дереве действительно очень глупо, но к пению это не относится ни в коей мере.
– Глупо сидеть на дереве, но петь – совсем не глупо, – перевел Гэн. – Спустись и поговори с ней.
– Что-то мне не очень верится, – снова сказал Сесар. Но на самом деле он уже поверил. Ему уже представилось, как они поют вместе, взявшись за руки, и их голоса сливаются в единое целое.
– И что же ты собираешься делать, жить на этом дереве? – спросил Гэн. У него уже заболела шея от постоянного запрокидывания головы.
– Ты говоришь прямо как Кармен! – объявил Сесар. Он уже ухватился рукой за нижнюю ветку. Но от слишком долгого сидения на дереве ноги его затекли, одна просто совсем занемела, и, когда он спрыгнул на землю, они совсем не держали его. Он рухнул как подкошенный, попутно ударившись головой о ствол.
– Ах! – сказала Роксана Косс, бросившись перед ним на колени и приложив руки к его голове. Она чувствовала, как в его висках стучит кровь. – О боже, я вовсе не имела в виду, чтобы он рушился с дерева!
Господин Осокава заметил улыбку на губах мальчишки. Она едва проступила, а потом немедленно была изгнана с губ. При этом глаза оставались закрытыми.
– Скажите ей, что с ним все в порядке, – сказал господин Осокава Гэну. – И скажите ему, что он вполне может уже встать.
Гэн помог Сесару занять сидячее положение, прислонив к стволу дерева, как тряпичную куклу. Ссадина на голове не помешала ему открыть глаза. Роксана Косс стояла на коленях рядом с ним так близко, что, казалось, он может заглянуть ей внутрь. Заглянуть в голубизну ее глаз! На расстоянии они казались ему не столь глубокими, не столь таинственными. Она все еще была одета в белую пижаму и халат, и не более чем в десяти сантиметрах от его носа пижама образовывала у нее на груди букву У, и он видел то место, где сходились ее груди. Интересно, а кто этот старый японский господин, который ни на минуту от нее не отходит? Он так похож на президента. Сесар всегда подозревал, что он и есть президент, невзирая на всю ту ложь, которую о нем плели. Президент всегда находился рядом с ними, всегда был в их руках.
– А теперь внимание! – сказала она, а переводчик перевел это на испанский. Она пропела пять нот, чтобы он прослушал и повторил вслед за ней. Он мог видеть таинственную пещеру ее рта, влажную и розовую, и завороженно замер. Такое интимное место.
Он открыл рот и что-то прокаркал, потом дотронулся пальцами до своей головы.
– Все правильно, – вздохнула она. – Ты сможешь петь позже. А у себя дома ты пел, перед тем как прийти сюда?
Разумеется, он пел, как все люди, не думая о том, что поет. Просто занимался каким-нибудь делом и пел. Он умел подражать голосам других людей, передразнивал радио. Но это нельзя назвать пением, он просто смешил своих близких.
– А он хочет учиться? Есть ли у него желание долго и усердно работать, чтобы мы могли понять, есть ли у него голос?
– Работать с ней? – спросил Сесар. – Вдвоем?
– Надо полагать, что при этом будут присутствовать и другие люди.
Сесар тронул Гэна за рукав.
– Скажите ей, что я очень стесняюсь. Скажите ей, что мне лучше работать только с ней вдвоем.
– Когда ты выучишь английский, то скажешь ей об этом сам, – ответил Гэн.
– Что он хочет? – вмешался в разговор господин Осокава. Он встал так, чтобы солнце не падало Роксане в глаза.
– Всякую ерунду, – сказал Гэн. Потом обратился к мальчику по-испански: – Да или нет? Хочешь ли ты, чтобы она учила тебя петь?
– Разумеется, хочу, – ответил Сесар.
– Мы начнем сегодня же, – сказала Роксана. – Начнем с гамм. – Она похлопала рукой по руке Сесара. Он снова побледнел и закрыл глаза.
– Пусть отдохнет, – сказал господин Осокава. – Парнишке надо поспать.


Лотар Фалькен приложил обе ладони к стене и начал отжиматься. Затем он стал делать растяжки, наклоны, касаясь земли кончиками пальцев, качал бедрами, приседал и пружинил на согнутых ногах. Почувствовав, что его ноги достаточно разогрелись, он побежал по траве босиком. Солдаты сперва насторожились, направили свои винтовки в его сторону, но он продолжал бегать, не обращая на них внимания. По сравнению с обычными городскими садами этот сад был очень велик, но все-таки недостаточно для полноценного спортивного бега. За несколько минут Лотар сумел обежать его кругом, голова высоко поднята, руки согнуты на груди. Он был поджарым человеком с длинными, красивыми ногами, и хотя никто этого не замечал, пока он лежал на диване, но здесь, когда он печатал круги по вице-президентскому саду в ярком солнечном свете, всем стало ясно, что немецкий производитель лекарств бывший спортсмен. С каждым кругом он чувствовал, как сила возвращается к нему, как наливаются мускулы, как кровь насыщается кислородом. Ноги приходилось выбрасывать высоко вверх, ведь они утопали в высокой траве. Через некоторое время его примеру последовал Мануэль Флорес из Испании. Сперва он бежал вровень с ним, потом далеко отстал. К ним присоединился Симон Тибо, который оказался почти таким же сильным бегуном, как Лотар. Виктор Федоров передал сигарету своему другу и тоже пробежал два круга. Такой чудесный день, бегать одно удовольствие! Он сломался на том самом месте, откуда начал, сердце начало бешено колотиться, воздуха не хватало.
Пока другие бегали, Рубен Иглесиас полол одну из своих многочисленных клумб. Конечно, это ничто по сравнению с тем объемом работ, которые здесь предстоят. Оскар Мендоса и молодой священник решили ему помочь.
– Ишмаэль! – позвал вице-президент своего друга. – Что это ты там стоишь и подпираешь стену? Иди сюда и поработай немножко! Твоей винтовкой, которой ты так гордишься, мы можем аэрировать почву.
– Не подкалывай парня! – осадил его Оскар Мендоса. – Он единственный, кто мне нравится.
– Вы же знаете, что я не могу подойти! – крикнул Ишмаэль, перебрасывая винтовку с одного плеча на другое.
– Да вполне ты можешь подойти! – не унимался Рубен. – Ты просто не хочешь марать руки. Ты держишь их чистыми для игры в шахматы. Ты просто лентяй! – Рубен улыбнулся мальчишке. Ему действительно хотелось, чтобы тот подошел. Он бы показал ему, какие растения полезные, какие нет. Он осознал, что воспринимает Ишмаэля как своего сына, собственного сына. Просто они оба вляпались в пренеприятнейшую историю, но люди наверняка все поймут, если им как следует объяснить. И в его большом доме найдется место для еще одного ребенка.
– Я и так работаю, – сказал Ишмаэль.
– Я его видел в работе, – сказал Оскар Мендоса, счищая с рук налипшую грязь. – Он делает больше всех остальных. Он не слишком крупный, но здоров как бык и к тому же смышленый. Попробуй быть несмышленым, если побеждаешь в шахматных партиях. – Большой человек приблизился к стене. – Ишмаэль, – сказал он, – я дам тебе работу, если ты, конечно, захочешь. Когда все закончится, приходи ко мне работать.
Ишмаэль привык к тому, что его постоянно дразнят. В детстве его жестоко дразнили собственные братья. Немало он натерпелся и от товарищей по отряду. Однажды они назвали его бадьей, связали ноги и бросили в колодец, с интересом наблюдая за тем, как его голова погружается в холодную воду. Но шутки вице-президента ему нравились, потому что, подкалывая его, он тем самым как будто отличал его от других. Но вот Оскар Мендоса не вызывал в нем такого доверия. У него такое выражение лица, что непонятно, шутит он или нет.
– Так ты хочешь получить работу? – спросил Оскар Мендоса.
– Он не нуждается в работе, – ответил вместо него Рубен, откладывая в сторону кучу сорняков. В словах Мендосы он увидел свой шанс. – Он будет жить со мной. И у него будет все, что нужно.
Двое мужчин посмотрели друг на друга и поняли, что оба говорят серьезно.
– Работа нужна всем людям, – возразил Мендоса. – Он будет жить с тобой и работать на меня. Тебе нравится такой вариант, Ишмаэль?
Ишмаэль упер винтовку в землю и посмотрел на них. Он будет жить в этом доме? Они позволят ему остаться? У него будет работа, и он сможет самостоятельно зарабатывать себе на жизнь? Он знал, что ему следует теперь засмеяться и сказать, чтобы они оставили его в покое. Или нет, лучше самому обратить все это в шутку и ответить так: нет, он ни за что на свете не станет жить в таком смертельно скучном месте. Это единственный способ достойного поведения, когда тебя дразнят. Высмеять самих насмешников. Но он не мог. Ему так хотелось верить, что они говорят правду!
– Да. – Это все, что он смог из себя выдавить.
Оскар Мендоса и Рубен Иглесиас пожали друг другу грязные руки.
– Мы скрепляем рукопожатием наше соглашение на твой счет, – сказал Рубен. Его голос не мог скрыть, насколько он счастлив. – Так сказать, подписываем и ставим печать. – Теперь у него будет еще один сын. Он его усыновит по закону. Его имя после этого станет: Ишмаэль Иглесиас.
Священник, который наблюдал за всем происходящим со стороны, сел на корточки и сложил на коленях руки. У него похолодело в груди, сердце сжалось от страха. Они не должны были говорить с Ишмаэлем обо всем этом. Они забывают, в каких обстоятельствах находятся. Ситуация разрешится благополучно только в том случае, если все останется как есть, без изменений. Нельзя говорить о будущем, потому что говорить о нем – все равно что его спугнуть.
– А пока мы здесь, отец Аргуэдас сможет научить тебя катехизису. Не правда ли, святой отец? Сейчас мы пойдем домой, а после урока вместе пообедаем. – Рубен Иглесиас полностью погрузился в сочиненную им историю. Ему захотелось позвать жену и рассказать ей такие радостные новости. Он попросит Месснера, а Месснер позовет сюда его жену. Когда она увидит парня, то наверняка сама в него влюбится.
– Разумется, научу, – сказал священник. Голос его был слаб, но никто этого не заметил.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Заложники - Пэтчетт Энн

Разделы:
12345678910Эпилог

Ваши комментарии
к роману Заложники - Пэтчетт Энн


Комментарии к роману "Заложники - Пэтчетт Энн" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100