Читать онлайн Заложники, автора - Пэтчетт Энн, Раздел - 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Заложники - Пэтчетт Энн бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Заложники - Пэтчетт Энн - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Заложники - Пэтчетт Энн - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Пэтчетт Энн

Заложники

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

8

Возле гостевой спальни находилась маленькая гостиная, в которой командиры обычно держали совет. Именно в этой гостиной господин Осокава и командир Бенхамин иногда часами просиживали за шахматной доской. Казалось, шахматы были единственным занятием, которое отвлекало Бенхамина от боли. С тех пор как лишай дополз до его глаза, этот глаз распух, покраснел, а кожа вокруг него покрылась гнойными прыщами. К тому же от хронического конъюнктивита оба глаза беспрерывно слезились. Чем лучше командир концентрировался на шахматах, тем успешнее он отвлекался от боли. Разумеется, он никогда о ней не забывал, но все-таки, играя, он частично освобождался от ее абсолютной власти.
В течение долгого времени заложникам разрешалось находиться только в определенной зоне дома, но с некоторых пор строгости несколько ослабели, и они время от времени получали доступ в другие зоны. Господин Осокава долгое время даже не знал о существовании этой комнаты, пока его не пригласили в нее играть. Это была очень маленькая комнатка, возле окна в ней стоял игральный столик и два стула, у стены – софа, секретер с письменным прибором, полка с книгами, переплетенными в кожу. На окне – желтые занавески, на стене – картина, изображающая корабль, на полу – ковер с голубыми цветами. Комната как комната, но она была маленькой, а после трех месяцев, проведенных в огромном пространстве главной гостиной, она вызвала у господина Осокавы чувство глубочайшего облегчения, той успокоительной защищенности, которую он испытывал ребенком, когда забирался с головой под одеяло. Он осознал это со всей ясностью только во время третьего сеанса игры: в японских домах не делают таких огромных комнат. Японец попадает в подобные помещения, лишь приходя на банкет или в оперный театр. Ему нравилось, что в этой комнате, если встать на стул, можно достать пальцами до потолка. Он вообще воспринимал с особой благодарностью все вещи, которые делают мир близким, закрытым и защищенным. Все, что он когда-то знал (или догадывался, что знает) о законах человеческого существования, за последний месяц обнаружило свою полную несостоятельность. Раньше его жизнь была заполнена до отказа, состояла из бесконечных часов работы, вечных переговоров и компромиссов, а теперь он играл в шахматы с террористом, к которому испытывал странную, необъяснимую симпатию. Раньше у него была респектабельная семья, их жизнь была подчинена строгому порядку, а теперь он был окружен людьми, которых любил и с которыми не мог поговорить. Раньше он посвящал опере несколько минут перед сном – теперь каждый день часами слушал оперную музыку в живом исполнении, со всей его теплотой, ошибками и очарованием, и женщина, владеющая волшебным голосом, находилась совсем рядом с ним: она смеялась, садилась подле него на диван, брала его за руку. Внешний мир считал, что господин Осокава сейчас очень страдает, и он едва ли сможет кому-нибудь объяснить, что это не так. Внешний мир. Он никогда не мог полностью от него отвлечься, вытеснить его из головы. Но ясное понимание того, что он наверняка очень скоро потеряет эту сладость жизни, которая снизошла на него в этом доме, заставляло его сильнее дорожить текущим моментом.
Командир Бенхамин был хорошим шахматистом, но и господин Осокава ему ничуть не уступал. Оба они относились к типу игроков, которые терпеть не могут игру на время, и делали поэтому каждый ход так, словно время на свете еще не успели изобрести. Оба они были равно талантливы и равно медлительны, и ни один из них не испытывал ни малейшего раздражения по поводу медлительности другого. Как-то господин Осокава в ожидании своего хода подошел к дивану, сел на него и закрыл глаза, а когда открыл их снова, то увидел, что командир Бенхамин все еще двигает своего коня туда-сюда через те же самые три шахматные клетки и как будто вообще не собирается снимать пальцев с лошадиной головы. В игре они использовали разные стратегии. Бенхамин старался контролировать центр поля, господин Осокава предпочитал оборону: пешка здесь, чуть позже ладья. Побеждал поочередно то один, то другой, и никто из них не высказывался по этому поводу. Вообще-то, без разговоров игра идет более мирно. Коварные ходы не приветствовались, но и не замеченная вовремя опасность сожаления не вызывала. Вот один из них передвигал королеву, другой короля, и никто так и не вспоминал про те слова, которые Гэн написал им специально для таких случаев. Даже концовки проходили без всяких эксцессов: легкий кивок головы, а затем каждый заново расставлял на поле фигуры, чтобы на следующий день все было готово к новой партии и они могли сразу же начать игру. Ни одному из них даже не приходило в голову покинуть комнату, не приведя в порядок фигуры.
Несмотря на то что, по всем стандартам, дом был громадным, частная жизнь в нем была невозможна. Исключение составляли Кармен и Гэн, которые встречались в посудной кладовке часа в два ночи. Оперное пение, приготовление пищи и игра в шахматы – все это входило в сферу жизни общественной. Гостевая комната находилась в том же конце дома, что и кабинет, где без умолку, час за часом, болтал телевизор, так что если кто-нибудь из молодых террористов искал новых развлечений, то при желании мог понаблюдать за игрой в шахматы. Заложники, хотя им и разрешили спускаться вниз, в прихожую, все же опасались непредсказуемых выходок со стороны парней, охранявших входную дверь с оружием в руках, и поэтому с большей охотой заходили посмотреть на игру на десять-пятнадцать минут, но за это время им редко удавалось застать хоть один ход. Большинство из них любили футбол и на шахматы тоже пытались смотреть как на вид спорта, ведь раз это игра, в ней должно что-то происходить. Но то, что они видели в маленькой гостиной, производило на них впечатление долгой литургии или лекции по алгебре или орнитологии.
Однако двое зрителей проводили здесь целые часы и при этом никогда не клевали носом: Ишмаэль и Роксана. Последняя приходила сюда, как на спектакль, где главную роль играл господин Осокава, который, в свою очередь, был ее благодарным зрителем. Ишмаэль оставался потому, что ему самому хотелось играть в шахматы с господином Осокавой или командиром Бенхамином, только он не был уверен, что ему разрешат. Все молодые террористы старались не выходить за установленные для них рамки и знали свое место. Как и все дети, они время от времени критиковали командиров, но при этом испытывали к ним непритворное, смешанное со страхом уважение. Они могли до бесконечности пялиться в телевизор, но часы дежурств не пропускали никогда. Они не просили Месснера приносить им галлоны мороженого: подобные просьбы были прерогативой командиров, а те прибегли к подобным послаблениям только дважды. Они не дрались между собой, хотя искушение такое возникало у них постоянно. Командиры сурово наказывали за драки, а Гектор даже взял на себя обязанность бить своих подчиненных сильнее и дольше, чем их могли избить во время потасовок, и все это делалось ради того, чтобы научить их действовать сообща. А если все-таки разногласия могли быть разрешены только дракой, они сходились в подвале и, сняв рубашки, лупили друг друга и при этом тщательно следили за тем, чтобы не попадать по лицу.
Кое-что из происходящего вообще противоречило тем правилам, которые они старательно запоминали и повторяли во время строевой подготовки. Вернее, одни правила (например, уважительное отношение к старшим по званию) соблюдались неукоснительно. А другие (скажем, никогда и ни при каких обстоятельствах не разговаривать с заложниками, кроме тех случаев, когда нужно их поправить) постепенно смягчались или вообще отменялись. Вообще, что именно разрешают или не разрешают командиры, отнюдь не всегда было понятно. Ишмаэль молча воспроизводил в голове шахматную партию. Названия фигур он не знал, потому что в комнате никто не произносил ни слова. Он мысленно прикидывал, как ему лучше приступить к интересующему его разговору. Не попросить ли Гэна походатайствовать за него? Гэн обладал свойством придавать всем словам удивительную значительность. А может, стоит уговорить Гэна, чтобы он попросил Месснера, ведь именно Месснер считался специалистом по переговорам. Но Гэн в эти дни казался очень занятым, а Месснер, если честно, не слишком здорово справлялся со своей ролью, если учитывать, что все они еще здесь. Больше всего ему хотелось обратиться к вице-президенту, человеку, к которому он испытывал величайшее уважение и которого считал своим другом, но командиры почему-то постоянно насмехались над вице-президентом, и любая его просьба неизменно отвергалась.
Таким образом, получалось, что походатайствовать за себя мог лишь он сам, и, промучившись, прождав пару лишних дней, он наконец набрался храбрости и решился задать свой вопрос. Дни были настолько одинаковыми, что ждать подходящего – или, что то же самое, неподходящего – момента было бессмысленно. Командир Бенхамин только что сделал свой ход, и господин Осокава начал обдумывать свою позицию. Роксана сидела на софе, уперевшись локтями в колени и опустив в ладони подбородок. Она смотрела на доску так, словно та могла сию минуту вскочить и убежать вон. Ишмаэлю захотелось обратиться со своей проблемой к ней. Интересно, умеет ли она играть в шахматы?
– Сеньор, – пробормотал он хрипло, словно в горле у него застрял кусочек льда.
Командир взглянул на него, сощурив глаза. До этой минуты он вообще не замечал его присутствия. До чего же мелкий паренек. Сирота, которого его дядя определил к нему в отряд всего за несколько месяцев до их предприятия, утверждая, что в их семье все дети сперва бывают маленького роста, а потом становятся дылдами. Но Бенхамин уже начал сомневаться, что это правда. Не было ни малейших признаков того, что Ишмаэль собирается стать дылдой. Тем не менее малец изо всех сил старался не отставать от других и стойко переносил все насмешки. К тому же очень полезно иметь в отряде хоть одного человечка, которого можно легко поднять и засунуть в форточку.
– Что тебе?
– Я хотел спросить, сеньор, если вы, конечно, не возражаете… – Он остановился, собрался с духом и начал снова: – Я хотел спросить, если потом будет время, нельзя ли мне сыграть партию с победителем? – Тут ему пришло в голову, что шансы пятьдесят на пятьдесят за то, что победителем станет господин Осокава, и тогда его просьбу можно расценить как неуместную. – Или с проигравшим, – добавил он.
– Ты играешь в шахматы? – спросил командир Бенхамин.
Господин Осокава и Роксана не отрывали глаз от доски. В других обстоятельствах они из вежливости хотя бы взглянули на говорящего, даже не понимая ни слова из сказанного им. Но поскольку оба они знали этого мальчишку, то не сочли нужным отвлекаться. Господин Осокава как раз охотился за вражеским слоном. Роксане казалось, что она читает его мысли.
– Мне кажется, что да, – сказал мальчик. – Я долго наблюдал. Мне кажется, что я уже понимаю, в чем дело.
Бенхамин засмеялся, но его смех был добродушным. Он похлопал господина Осокаву по плечу. Тот поднял глаза и поправил на переносице очки, наблюдая, как Бенхамин берет Ишмаэля за руку, опускает его руку на пешку, а затем двигает эту пешку туда-сюда по доске. Его движения всем троим были совершенно понятны. Господин Осокава поощрительно улыбнулся мальчику.
– Хорошо, ты сыграешь с победителем, – сказал командир Бенхамин. – Все согласны.
Ишмаэль, вне себя от восторга, занял место у ног Роксаны и стал смотреть на доску ее глазами, то есть так, словно это было живое существо. Еще была только середина игры, а ему уже было понятно все, что происходит на доске.
В дверях комнаты возник Гэн. Рядом с ним стоял Месснер. Он весь казался каким-то поблекшим, только волосы по-прежнему были яркими, как солнечный свет. Он, как обычно, был одет в черные брюки и белую рубашку с черным галстуком, но его одежда, точно так же, как у всех обитателей дома, уже носила явные признаки изношенности. Он сложил на груди руки и стал молча наблюдать за игрой. В юности в составе шахматной команды колледжа он ездил играть против французов, против итальянцев. Он и сейчас был не прочь сыграть, но, задержись он в доме на три часа, от него будут ждать каких-то необыкновенных прорывов в переговорах, когда он выйдет наружу.
Бенхамин, не оборачиваясь, поднял руку. Он начал понимать, что его слон находится в опасности.
Месснер проследил направление его взгляда. Ему захотелось сказать командиру, что главная проблема для него – вовсе не слон, но – бог свидетель – тот все равно его не послушает.
– Передайте командиру, что я принес свежие газеты, – обратился он к Гэну по-французски. Он мог бы сказать это по-испански, но знал, что Бенхамин вряд ли заинтересуется его сообщением в середине хода.
– Хорошо, скажу.
Роксана Косс, не отрывая глаз от доски, приветственно махнула рукой Месснеру. Ее примеру последовал Ишмаэль, у которого засосало под ложечкой: а вдруг он и вправду вообще не умеет играть в шахматы?
– Вы не собираетесь нас отсюда наконец вытащить? – спросила Роксана.
– Никаких подвижек, – ответил Месснер, стараясь говорить небрежным тоном. – Никогда не сталкивался с такой патовой ситуацией. – Его грызла зависть к Ишмаэлю, который сидел у ее ног. Стоило тому протянуть руку, и он мог коснуться ее колена.
– Они могли бы начать морить нас тут голодом. – Роксана тоже старалась говорить спокойно, как будто боялась помешать ходу игры. – Еда совсем не плоха, и если бы они действительно были заинтересованы в результатах, то наверняка присылали бы нам что-нибудь похуже. Вряд ли террористы соберутся нас скоро освободить, когда у них здесь есть все необходимое.
Месснер почесал затылок.
– Ах, боюсь, что в этом ваша вина. Если вы считали себя знаменитой перед тем, как приехать в эту страну, то теперь вам стоит почитать, что о вас пишут. Каллас по сравнению с вами хористка из второго состава. Если вы умрете от голода, то правительство будет скинуто в тот же день.
Роксана поглядела на него с лучезарной сценической улыбкой, от вида которой у Месснера сжалось сердце.
– То есть вы хотите сказать, что если я выйду отсюда живой, то могу удвоить свою цену?
– Вы можете ее утроить.
– Господи! – пробормотала Роксана. – Вы отдаете себе отчет, что только что вслух сказали террористам, как сбросить правительство, а ведь они только этого и хотят. Но им почему-то это никак не удается.
Командир Бенхамин положил руку на слона. Он повозил его из стороны в сторону. Все слова проходили мимо него, над ним, вокруг него, как речная вода проходит над камнем.
Месснер смотрел на Ишмаэля. Казалось, паренек перестал дышать, пока командир обдумывал свой ход. Месснеру приходилось участвовать во многих переговорах, но на этот раз ему было совершенно все равно, кто победит. Правда, он понимал, что такое суждение не совсем точно, потому что правительство побеждает всегда. Тем не менее он бы не возражал, чтобы террористы скрылись, причем все. Он надеялся, что они воспользуются туннелем, который роют для них военные, уползут сквозь те же самые вентиляционные трубы, сквозь которые сюда проникли, а дальше вернутся в те самые джунгли, из которых пришли. Их участь и так нельзя считать особенно завидной, поэтому, считал Месснер, они не заслуживают наказания, которое в скором времени их наверняка настигнет. Он их очень жалел, вот и все. Раньше он никогда не испытывал жалости к террористам.
Ишмаэль вздохнул, когда командир убрал руку со слона и положил ее на коня. Ход был явно неудачный. Даже Ишмаэлю это было ясно. Не вставая с пола, он откинулся на диван, и Роксана тут же положила одну руку ему на плечо, а другую на макушку и стала рассеянно теребить его волосы, словно свои собственные. Но Ишмаэль почти ничего не чувствовал. Он был весь поглощен шахматной игрой, которая уже через шесть ходов благополучно закончилась.
– Ну ладно, на сегодня достаточно, – сказал Бенхамин, ни к кому в особенности не обращаясь. Как только игра закончилась, шлюзы боли открылись, и она пылающим потоком заполнила его голову. Он пожал руку господину Осокаве, учтиво, но небрежно, как они всегда делали после каждой игры. Господин Осокава несколько раз поклонился, Бенхамин поклонился в ответ – дурная привычка, которую он перенял, как другие перенимают нервный тик. После этого он махнул рукой Ишмаэлю, что тот может садиться за доску.
– Только если сеньор не возражает! – предупредил он. – Не навязывайся ему. Гэн, спросите господина Осокаву, может быть, он хочет сделать передышку и сыграть завтра?
Но господин Осокава был не против играть с Ишмаэлем прямо сейчас, а тот уже успел удобно устроиться в теплом кресле командира Бенхамина. Он начал расставлять на доске фигуры.
– Что у вас есть для меня? – спросил он Месснера.
– Не больше, чем обычно. – Месснер похлопал по принесенным бумагам. Бескомпромиссное послание президента. Бескомпромиссное послание начальника полиции. – Они не уступят. Я могу вам сказать со всей ответственностью, что, по всей видимости, они сейчас еще меньше склонны к уступкам, чем раньше. Правительство вполне устраивает сложившееся положение. Люди начинают свыкаться с происходящим. Они уже ходят по соседним улицам и даже не останавливаются. – Обычно, пока Гэн переводил, он просматривал новый список требований, составленный террористами. Бывали дни, когда они даже не удосуживались его подновлять. Они просто делали копии и проставляли новые даты.
– Ну хорошо, мы можем ждать бесконечно, они еще увидят. Мы просто гении ожидания. – Просматривая бумаги, Бенхамин слегка кивал головой. Потом он открыл маленький французский секретер, где хранил свои собственные бумаги, которые Гэн по ночам переписывал. – На этот раз вы отдадите им это.
Месснер взял бумаги не глядя. Наверняка все то же самое. Их требования постепенно становились совершенно безрассудными: освобождение политических заключенных из других стран, людей, которых они даже не знали, раздача еды бедным, изменение избирательного законодательства. Гектор придумал такое после того, как прочел какие-то юридические книги из библиотеки вице-президента. Вместо сокращения требований отсутствие результата заставляло их просить все больше и больше. Как всегда, они сдабривали свои письма изрядной порцией угроз, обещаниями начать расстреливать заложников, однако все угрозы, условия и требования стали для них в некотором роде уже просто риторическим приемом. Они значили не больше, чем те печати и штампы, которыми правительство обычно скрепляло свои бумаги.
Господин Осокава разрешил Ишмаэлю ходить первым. Мальчик начал с третьей пешки. Командир Бенхамин сел рядом, чтобы наблюдать за игрой.
– Нам надо об этом поговорить, – сказал Месснер.
– Нам не о чем с вами говорить.
– По-моему… – начал Месснер. Он чувствовал на себе груз ответственности. Он уже начал склоняться к мысли, что будь он умнее, то дело сдвинулось бы с мертвой точки прямо сейчас, – …вам надо кое-что обдумать.
– Ш-ш-ш, – остановил его командир Бенхамин, приложив палец к губам. Он указал на доску: – Смотрите, он начинает.
Месснер облокотился на стену, охваченный внезапной усталостью. Ишмаэль передумал и убрал руку с пешки.
– Давайте я вас провожу, – предложила Роксана Месснеру.
– Что? – встрепенулся командир Бенхамин.
– Она сказала, что хочет проводить Месснера к двери, – перевел ему Гэн.
Но Бенхамин уже потерял интерес к происходящему за пределами шахматной доски. Ему хотелось знать, действительно ли мальчик научился играть.
– Расскажите же мне наконец, что они там собираются делать, – попросила Роксана, когда они спускались в холл. Гэн шел рядом, поэтому все трое говорили по-английски.
– Не имею ни малейшего понятия.
– Имеете наверняка! – не поверила ему Роксана.
Он посмотрел на нее. Каждый раз, когда он на нее смотрел, то удивлялся, какая она маленькая. По вечерам, в его памяти, она казалась ему величественной, могущественной. Но вблизи она была столь крошечной, что ее легко можно было спрятать под пальто, если бы он его носил. Ее легко можно было бы пронести под мышкой. Дома, в Женеве, у него была замечательная шинель, доставшаяся ему от отца, а его отец был очень высоким человеком. Месснер иногда надевал ее, как из любви к отцу, так и из соображений практических. При ходьбе она болталась на нем, как на вешалке.
– Я всего лишь курьер, средство связи, – сказал он. – Я приношу бумаги, уношу бумаги, удостоверяюсь, что у вас хватает масла для бутербродов. Меня ни в какие дела не посвящают.
Роксана взяла его под руку, без всякого кокетства, а так, как героиня английского романа ХIХ века брала под руку джентльмена, отправляясь на прогулку. Сквозь рукав сорочки Месснер чувствовал тепло ее руки. Ему очень не хотелось оставлять ее в доме.
– Пожалуйста, расскажите мне все, – зашептала она. – Я потеряла счет времени. Иногда мне кажется, что мне придется здесь жить всегда. Если бы я знала это наверняка, я бы чувствовала себя спокойной. Вы меня понимаете? Как долго это еще может продлиться, я хочу знать.
Видеть ее каждый день, стоять возле дома на тротуаре вместе с огромной толпой и слушать ее пение, разве это не замечательно?
– Мне кажется, – наконец выдавил из себя Месснер, – что это может продлиться еще очень долго.
Гэн следовал за ними, как хорошо вымуштрованный дворецкий, сдержанный, но готовый к услугам по первому требованию. Он слушал. Месснер сказал: «Продлится очень долго». Он подумал о Кармен, о всех языках, которые сможет выучить за это время смышленая девушка. Для этого им и правда нужно очень много времени.
Когда их увидел Рубен, он бросился к ним, торопясь, пока кто-нибудь из террористов его не заметил.
– Месснер! – возгласил он. – Это просто чудо! Я вас ждал, и вот вы вышли прямо на меня! Как там наше правительство? Они еще меня не сменили?
– Это невозможно, – заверил его Месснер. Роксана отпустила его руку и сделала шаг к Гэну. Месснеру показалось, что вокруг него сразу же стало холодно.
– Нам нужно мыло, – быстро тараторил вице-президент. – Всякое. Банное, хозяйственное, туалетное.
Месснер слушал его рассеянно. Ему хотелось поговорить с Роксаной еще. И Гэна им никакого не нужно: Месснер часто даже думал по-английски. Когда еще им представится случай побыть наедине!
– Посмотрим, что я могу для вас сделать, – рассеянно пробормотал он.
Рубен слегка опешил:
– Я ведь не прошу ничего необычного!
– Да-да, конечно, я принесу его завтра, – пришел в себя Месснер. Откуда вдруг в его голосе такая мягкость? Месснеру очень хотелось вернуться домой, в Швейцарию, где почтальон, ни разу с ним не встречаясь, каждый день приносил ему почту и клал ее в нужный ящик. Ему хотелось снова стать никому не нужным, незаметным, неизвестным. – Ваше лицо, кажется, совершенно зажило.
Кажется, вице-президент и сам почувствовал неуместность своего раздражения, принимая во внимание тот груз, который приходится нести его другу, и слегка дотронулся до своего лба.
– Никогда бы не подумал, что такое может случиться. Остался только отвратительный шрам, как вам кажется?
– Зато он сделает вас героем! – заверил его Месснер.
– Я скажу, что получил его от вас. – Рубен весело заглянул в водянистые глаза Месснера. – Что у нас с вами произошла драка с поножовщиной в баре.
Месснер подошел к двери и поднял вверх руки. Беатрис и Хесус, охранявшие двери, в очередной раз тщательно осмотрели его и охлопали руками. Точно так же они поступили, когда он пришел. Он не мог понять, почему эту процедуру надо повторять не только на входе, но и на выходе. Что он мог отсюда вынести тайком?
– Они думают, что вы можете украсть мыло, – сказал вице-президент, как будто читая его мысли. – Им непонятно, куда оно девается, ведь сами они его никогда не употребляют.
– Марш назад на диван! – приказал ему Хесус и положил два пальца на спусковой крючок. Вице-президент был готов к подобному обращению и без дальнейших препирательств отправился назад, в гостиную. Месснер вышел из дома, ни с кем не попрощавшись.
* * *
Роксана напряженно думала. Она думала о Месснере: ей казалось, что он предпочел бы сам оказаться заложником, чем тащить груз ответственности и быть единственным человеком в мире, кому разрешено входить и выходить из этого дома. Она думала о песнях Шуберта, об ариях Пуччини, о спектаклях, которые она уже пропустила в Аргентине, о спектаклях, которые она пропустит в Нью-Йорке. Эти спектакли требовали таких долгих предварительных переговоров и были так для нее важны, хотя раньше она об этом не задумывалась. Она думала о том, что ей петь завтра в гостиной. Снова Россини? Но больше всего она думала о господине Осокаве и о том, что с каждым днем становится все более зависимой от него. Не будь его здесь, и, казалось, она бы наверняка потеряла рассудок уже в первую неделю после захвата. Но, с другой стороны, не будь его здесь, она бы никогда не приехала в эту страну. Ее бы просто об этом никто не попросил. Ее жизнь текла бы и дальше по раз и навсегда утвержденному графику: Аргентина, Нью-Йорк, визит в Чикаго, потом снова в Италию. А теперь ее заставили притормозить, сделать паузу. Она думала о Кацуми Осокаве, который сидит у окна и слушает ее пение, и удивлялась, что возможно, оказывается, полюбить человека, с которым не можешь даже говорить. Теперь она верила, что во всем происходящем была своя скрытая причина: этот день рождения, ее приглашение и то, что они оказались теперь запертыми в одном доме, причем так надолго. А как иначе они бы встретились? Как иначе они бы могли познакомиться, принимая во внимание, что они говорят на разных языках, что они живут в разных концах мира? Для этого требовалось невероятное количество свободного времени: просто чтобы сидеть вместе и вместе ждать. Но прежде всего ей следует позаботиться о Кармен.
– Вам ведь знакома Кармен? – обратилась она к Гэну, когда они возвращались в маленькую гостиную, чтобы досмотреть шахматную партию. Она специально остановила его посреди холла, чтобы задать этот вопрос.
– Кармен?
– Мне известно, что вы знаете, кто она такая. Я видела, как вы с ней разговаривали.
– Разумеется. – Гэн почувствовал, как в груди его что-то оборвалось, и он отчаянно пытался унять сердцебиение.
Но Роксана на него не смотрела. Ее глаза казались слегка расфокусированными, как будто она устала. Время было дневное, но она часто чувствовала себя усталой после утренних репетиций. Охранники даже разрешали ей в это время поспать. Если Кармен сейчас не на дежурстве, Роксана ее найдет, возьмет за руку и приведет к себе в спальню. Ей лучше спалось, когда рядом была Кармен. Девушка была лет на двадцать ее моложе, но в ней было что-то такое, что Роксану умиротворяло, помогало сохранять присутствие духа.
– Милая девочка, – сказала она. – Она приносит мне по утрам завтрак. Иногда я выхожу по ночам из спальни, и она спит в холле. Но не всегда.
Не всегда. Потому что иногда она проводит время с Гэном.
Роксана посмотрела на него и улыбнулась.
– Бедный Гэн, вы всегда оказываетесь в центре событий. Все секреты проходят через вас.
– Что вы, я наверняка очень многое пропускаю.
– Вы нужны мне, чтобы оказать некоторую услугу. Как и всем другим. Мне нужно, чтобы вы кое-что для меня сделали. – Если прав Месснер и им придется сидеть в заложниках еще очень долго, тогда она вполне заслуживает того, чего хочет попросить. Даже если в конце этого долгого ожидания их всех убьют. Ведь все только об этом и говорят: что военные их расстреляют, чтобы потом все списать на террористов. Или террористы сами их убьют в момент отчаяния (хотя в это ей верилось с трудом). Но в таком случае она заслуживает того, что хочет, еще в большей степени. А если окажется верным третий сценарий, то есть их всех освободят быстро и без вреда и все они вернутся к своей привычной жизни и забудут о своем злоключении, как о страшном сне, тогда она тем более заслуживает того, чего хочет, потому что в таком случае она вряд ли когда-нибудь снова увидит Кацуми Осокаву. – Сегодня вечером найди Кармен и скажи ей, чтобы она ночевала где-нибудь еще. Скажи ей, чтобы утром она не приносила мне завтрак. Ты сделаешь это для меня?
Гэн молча кивнул.
Но это еще не все. Она еще попросила не обо всем. Потому что у нее самой не было никакой возможности сказать господину Осокаве, чтобы он пришел к ней ночью. Ей хотелось пригласить его к себе в спальню, но единственный способ это сделать – попросить Гэна подойти к нему и сказать по-японски… А что, собственно, она собирается ему сказать? Что она хочет провести с ним ночь? А Гэн попросит Кармен, чтобы она нашла способ пригласить господина Осокаву наверх? А что, если их обнаружат? Что тогда случится с господином Осокавой? И с Кармен? Она оперлась о стену. Мимо прошли двое парней с автоматами, но они никогда не ругались и не пихались в ее присутствии. Когда они прошли, она глубоко вздохнула и выложила Гэну все, что было у нее на уме. Он не назвал ее сумасшедшей. Он слушал ее так, словно она просила его о самых обычных вещах, кивал головой. Может быть, у переводчиков вообще есть что-то общее с докторами, с адвокатами, со священниками. У них тоже должен быть некий кодекс чести, который удерживает их от сплетен. Но даже если она не была уверена в его лояльности по отношению к ней, она была убеждена, что он сделает все возможное, чтобы защитить господина Осокаву.
Рубен Иглесиас вошел в комнату, которую он все еще называл маленькой гостиной, но которая теперь служила кабинетом для командиров, чтобы вытряхнуть мусор из корзин. Он ходил из комнаты в комнату с большим мусорным ведром и собирал не только то, что было специально выброшено в мусорные корзины, но и то, что валялось на полу: пластиковые бутылки, банановые корки, обрывки газет, уже просмотренных командирами. Их Рубен осторожно раскладывал по карманам, чтобы прочесть позже, ночью, при свете фонарика. Господин Осокава и Ишмаэль все еще играли в шахматы, и он минуту постоял в комнате, чтобы понаблюдать за игрой. Он очень гордился Ишмаэлем, который нравился ему гораздо больше всех остальных. Рубен купил шахматы, чтобы научить игре своего сына Марко, но до сих пор не научил, потому что считал его слишком маленьким. Командир Бенхамин сидел на софе и через некоторое время поднял глаза на вице-президента. Глаз его выглядел столь ужасно, что у Рубена перехватило дыхание.
– Этот Ишмаэль, – сказал Бенхамин, – такой прыткий шахматист. Представьте, ведь его никто не учил игре! Он сам все понял методом наблюдения. – Успехи мальчика привели его в очень хорошее настроение. Они напомнили ему о том времени, когда он был школьным учителем.
– Вы не могли бы выйти на минутку в холл? – сказал Рубен как можно спокойнее. – Мне надо с вами кое о чем поговорить.
– Тогда говорите здесь.
Рубен скосил глаза на парня, давая этим понять, что речь идет о частном мужском деле. Бенхамин вздохнул и с трудом заставил себя подняться с софы.
– У всех проблемы, – проворчал он.
За дверью Рубен поставил на пол мусорное ведро. Он терпеть не мог разговаривать с командирами. Каждая встреча с ними, начиная с самой первой, заканчивалась какой-нибудь неприятностью, но не может же порядочный человек спокойно смотреть на такое и молчать?
– Так что вам от меня нужно? – спросил командир без всякого интереса.
– Это вам нужно! – ответил Рубен. Он достал из кармана маленький флакончик с пилюлями, на котором значилось его имя. – Это антибиотик. Вы видите, мне от него стало гораздо лучше, просто поразительно. Эти пилюли остановили инфекцию на моем лице.
– То, что хорошо для вас… – начал командир Бенхамин.
– И для вас тоже. Там еще много. Вам хватит. Возьмите их. Вы будете удивлены, как они замечательно подействуют.
– А вы что, доктор?
– Не нужно быть доктором, чтобы видеть, что с вами происходит. Я вас уверяю.
Бенхамин улыбнулся:
– А откуда я знаю, что вы не хотите меня отравить, маленький вице-президент?
– Да-да, – согласно закивал головой Рубен. – Я именно хочу вас отравить! Я хочу, чтобы мы умерли вместе! – Он открыл флакончик и вытряс из него одну из пилюль, затем положил ее в рот, показал командиру, что она действительно там находится, и проглотил. Потом протянул флакон Бенхамину. – Я даже не спрошу, что вы намерены с ними делать, но пусть они будут у вас.
После этого Бенхамин вернулся к шахматной игре, а Рубен подхватил мусорное ведро и перешел в следующую комнату.
Была суббота, но все дни были настолько похожи один на другой, что никто не вел им счет, кроме двоих: отца Аргуэдаса, который в субботу принимал исповеди, а в воскресенье собирался отслужить мессу, и Беатрис, которая считала выходные невыносимыми и бессмысленными, потому что ее любимый сериал – «История Марии» – шел только с понедельника по пятницу.
– Ожидание – очень полезная вещь, – поучал ее командир Альфредо, который обожал красоваться и произносить глубокомысленные речи. – Оно придает предмету остроту предвкушения.
– Я не хочу ждать! – капризно возразила Беатрис и вдруг поняла, что может прямо сейчас расплакаться от расстройства: перед ней расстилалось скучное, ничем не заполненное дневное время, абсолютно безжизненное, с какой стороны на него ни посмотри. Она уже вычистила свое оружие, прошла построение, и до вечера ей не надо было стоять в карауле. Конечно, она могла вздремнуть или полистать один из тех журналов, которые и так уже листала сотни раз, ничего в них не понимая, но сама мысль об этом показалась ей нестерпимой. Ей хотелось вырваться наконец из этого замкнутого пространства, погулять по городу, как другие девчонки, побродить по улицам, переспать с мужчиной, понюхать травку. Ей хотелось сделать хоть что-нибудь!
– Я иду к священнику! – объявила она Альфредо, быстро отворачивая от него лицо. Плакать было строжайше запрещено. Она считала, что хуже этого ничего не может быть на свете.
Отец Аргуэдас во время исповеди придерживался принципа: переводчик необязателен. Если человек желал исповедоваться не по-испански, отец Аргуэдас готов был просто сидеть и слушать, представляя себе, что исповедуемые грехи, проходя через него, отпускаются господом богом точно так же, как если бы он все сказанное понимал. Если исповедующийся выбирал более традиционный вариант и хотел быть понятым, священник приглашал на исповедь Гэна, если это не нарушало его расписания. Гэн превосходно справлялся со своей работой: казалось, он обладал замечательной способностью не слушать тех признаний, которые проходили через его разум, и слов, которые слетали у него с языка. Сегодня это, впрочем, было неважно, потому что Оскар Мендоса исповедовался на том языке, который был для обоих родным. Они сели лицом к лицу, отодвинув два кресла в угол столовой. Из уважения к исповеди остальные избегали заходить в столовую, если видели в ней священника, сидящего с кем-нибудь в углу. Вначале отец Аргуэдас вынашивал идею устроить что-то вроде настоящей исповедальни в гардеробной, но командиры решительно воспротивились. Все заложники должны постоянно находиться в зоне видимости.
– Благословите меня, отец, потому что я согрешил. Прошло три недели с моей последней исповеди. Дома я хожу на исповедь каждую неделю, я вас уверяю, но здесь, в наших теперешних обстоятельствах, нет даже реальной возможности согрешить. Ни тебе спиртных напитков, ни азартных игр, и только три женщины. Даже с самим собой почти невозможно согрешить. Совершенно никакой частной жизни.
– Это вознаграждение за наши испытания.
Мендоса согласно кивнул, хотя он едва ли смотрел на дело таким образом.
– Видите ли, меня здесь посещают сны. Как вы думаете, отец, могут ли сны быть грехом?
Священник пожал плечами. Он обожал исповеди, возможность поговорить с людьми и, быть может, освободить их от тяжелой ноши. Количество исповедей, которые ему разрешили принять, исчислялось пальцами на одной руке. А теперь выдавались дни, когда люди к нему становились в очередь, чтобы исповедаться. Конечно, будь его воля, он бы предпочел большее количество грехов, просто чтобы люди оставались с ним подольше.
– Сны являются продуктом подсознания. Это темная территория. Но все равно, мне кажется, будет лучше, если вы мне все расскажете. Может быть, я смогу вам помочь.
В столовую заглянула Беатрис, в ее тяжелых волосах вспыхнул свет.
– Вы уже закончили? – спросила она.
– Нет еще, – ответил священник.
– А скоро?
– Иди и пока поиграй. Я приму тебя следующей.
«Поиграй»! Он что, считает ее ребенком? Она взглянула на часы Гэна. Семнадцать минут второго. Теперь она изучила часы досконально, хотя они ее немного и тяготили. Она не могла прожить трех минут без того, чтобы на них не взглянуть, хотя и старалась изо всех сил не обращать на них внимания. Она легла на маленький красный коврик перед дверью в столовую, откуда отец Аргуэдас не мог ее видеть, а она, в свою очередь, прекрасно слышала все, что говорилось на исповеди. Она сунула кончик косы в рот и начала его сосать. Голос Оскара Мендосы был таким же мощным, как и его плечи, и ей не приходилось напрягать слух даже тогда, когда он шептал.
– Каждую ночь более или менее один и тот же сон. – Оскар Мендоса запнулся, не совсем уверенный, что хочет говорить о столь ужасных вещах со столь молодым священником. – В нем происходит ужасное насилие.
– Против наших захватчиков? – спокойно спросил отец Аргуэдас.
Беатрис насторожилась на своем коврике.
– Нет-нет, ничего подобного, – равнодушно ответил Мендоса. – Я, разумеется, желаю, чтобы они наконец оставили нас в покое, но никакого реального насилия против них я во сне не совершаю. По крайней мере, как правило. Нет-нет, мои сны всегда касаются моих дочерей. Я возвращаюсь домой после этой заварушки. Я сбежал, или меня освободили, это в разных снах варьируется. И вижу, что в моем доме полно молодых людей. Как будто мой дом стал закрытым мужским учебным заведением. Молодые люди разного возраста и роста, со светлой кожей, с темной кожей, толстые, худые. Они везде. Они едят продукты из моего холодильника и курят сигареты на моем балконе. В ванной они бреются моей бритвой. Когда я прохожу мимо, они смотрят на меня совершенно равнодушно, как будто мой приход их вообще не волнует, и продолжают заниматься своим делом. Но не это самое ужасное. Эти молодые люди, то есть то, что они делают… они… они познают моих дочерей. Они стоят в очереди перед их спальнями, представьте – перед спальнями моих маленьких дочерей! Это ужасный сон, отец. Из-за дверей я временами слышу смех, временами всхлипывания, и тут я начинаю убивать этих мальчишек, один за другим. Я хожу по дому и переламываю их, как спички. Они даже не сопротивляются, не отступают. Они смотрят на меня удивленными глазами, пока я отвинчиваю им шеи своими руками. – Руки Мендосы тряслись, и он засунул сложенные вместе ладони между колен.
Беатрис решила осторожно заглянуть в столовую, чтобы посмотреть, не плачет ли этот большой человек. Ей показалось, что у него дрожит голос. Так вот какие вещи снятся другим людям! Неужели они всегда исповедуются в такой ерунде? Она посмотрела на часы: час двадцать.
– Ах, Оскар, Оскар, – сказал отец Аргуэдас. – Это просто высокое давление. И никакой не грех. Мы молимся о том, чтобы в наши головы не закрадывались дурные мысли, но иногда они закрадываются, и тут мы ничего не можем поделать.
– Но иногда мне все это представляется очень реальным, – сказал Оскар и добавил нерешительно: – В этих снах я не чувствую себя несчастным. Меня обуревает гнев, но убивать мне очень нравится.
Последняя информация насторожила отца Аргуэдаса.
– Над этим надо хорошенько подумать, – сказал он. – Молись господу, проси его защиты и правосудия. И тогда ты вернешься домой с успокоенным сердцем.
– Надо полагать, – с сомнением произнес Оскар, чувствуя себя неудовлетворенным. Теперь он ясно осознал, что ждал от священника совсем другого: никакого не оправдания, а только уверения, что все это невозможно в действительности. Что его дочери живут дома в покое и безопасности и никто их не изнасиловал.
Отец Аргуэдас придвинулся ближе и посмотрел ему прямо в глаза. Его голос звучал торжественно и значительно:
– Молись Деве Марии. Три круга по четкам. Ты меня понимаешь? – Он вынул из кармана свои собственные четки и вложил их в большую руку Оскара.
– Три круга, – повторил Оскар и тут же начал перебирать четки, чувствуя при этом, что давление и правда приходит в норму. Он покинул комнату, полный благодарности к отцу Аргуэдасу. В конце концов, молитва – это тоже занятие.
Несколько минут священник молился о грехах Оскара Мендосы, а затем прокашлялся и позвал:
– Ну что, Беатрис, тебе было интересно слушать?
Она тоже выдержала некоторую паузу, вытерла кончик косы о рукав, а затем перекатилась со спины на живот и заглянула в комнату.
– Не знаю, что ты там болтаешь.
– Подслушивать нехорошо.
– Ты арестант! – воскликнула она, хотя и без особой уверенности. Она бы все равно никогда не подняла оружие на священника и поэтому просто указала на него пальцем: – Я имею полное право слушать все, что вы говорите!
Отец Аргуэдас откинулся на спинку кресла.
– Чтобы удостовериться, что мы тут не замышляем убить вас во сне.
– Точно!
– Хорошо, иди и начинай свою исповедь. У тебя уже наверняка есть в чем каяться. Расскажи все, и тебе станет легче. – Отец Аргуэдас блефовал. Никто из террористов к исповеди не ходил, хотя многие из них присутствовали на мессе, и он разрешал им принимать причастие вместе с другими. Он предполагал, что таково, быть может, распоряжение командиров – никаких исповедей.
Но Беатрис еще ни разу в жизни не была на исповеди. В ее родную деревню священник приезжал нерегулярно, только когда ему позволял график. Он был очень занятым человеком и обслуживал огромный горный регион. Иногда между его визитами проходили целые месяцы. Но даже когда он приезжал, у него не было ни одной свободной минуты: все время отнимали мессы и причастия, крещения, венчания, похороны и земельные споры. Исповедовали только преступников и неизлечимо больных, а не каких-то там бедных девчонок, все грехи которых ограничивались тем, что они кололи булавкой своих младших сестер или не слушались родителей. Исповедь касалась лишь очень старых или очень слабых, а Беатрис, если честно, не относила себя ни к тем, ни к другим.
Отец Аргуэдас поднял руку и заговорил очень мягко: кажется, он был единственным человеком, кто говорил с ней таким тоном.
– Подойди ко мне, – сказал он. – Я сделаю так, что тебе будет очень легко начать.
Ну что ж, подойти к нему действительно очень легко и сесть на стул тоже. Он велел ей наклонить голову, затем положил ей на голову руки и начал молиться. В саму молитву она не вслушивалась. Она слышала только отдельные слова, такие прекрасные: «Отец», «благословение», «прощение». Так приятно ощущать тяжесть его рук на голове. Когда наконец он закончил молитву и убрал руки, она почувствовала себя совершенно невесомой, свободной. Она подняла голову и улыбнулась ему.
– А теперь попробуй мысленно увидеть свои грехи, – сказал он. – Наверняка ты уже это делала перед тем, как сюда пришла. Молись господу, чтобы он даровал тебе мужество припомнить все свои грехи и мужество от них освободиться. Когда приходишь на исповедь, тебе надо сказать так: «Благослови меня, отец, потому что я согрешила. Это моя первая исповедь».
– Благослови меня, отец, потому что я согрешила. Это моя первая исповедь.
Отец Аргуэдас немного подождал, но Беатрис не знала, что говорить дальше, и только ему улыбалась.
– А теперь перечисли мне свои грехи.
– Какие грехи?
– Ну хорошо, – ответил он. – Начать с того, что ты подслушивала исповедь господина Мендосы, хотя и знала, что это грешно.
Она энергично замотала головой:
– Это не грешно! Я же вам говорила, что просто делала свою работу.
Отец Аргуэдас положил руки ей на плечи, и это возымело на нее то же самое успокоительное действие.
– Если ты пришла на исповедь, то должна говорить абсолютную правду. Через меня ты говоришь эту правду самому господу, и я не передам твоих слов ни одной живой душе. Все это останется между тобой, мной и господом. Это священный обряд, и ты никогда, никогда не должна лгать, если приходишь на исповедь. Тебе понятно?
– Понятно, – прошептала Беатрис. У этого священника очень милое лицо, пожалуй, даже милее, чем у Гэна, который ей раньше немного нравился. Все остальные заложники были слишком старыми, а парни в их отряде – слишком молодыми. Ну а командиры… Командиры были командирами.
– Молись! – сказал священник. – Постарайся очень хорошо это понять.
Из-за того, что он ей очень нравился, она действительно заставила себя думать о том, что он говорит. Не теряя ощущения его рук на своих плечах, она закрыла глаза и начала молиться. И внезапно ей все стало ясно. Да, она теперь осознает, что слушать чужую исповедь нехорошо. Она осознавала это так ясно, словно видела свой грех воочию. Это осознание привело ее в восторг.
– Я исповедуюсь в том, что подслушивала. – Всего-то и делов, что сказать об этом вслух, и грех сам собой от нее уплывет, перестанет быть ее грехом.
– А что еще?
Что же еще? Она снова задумалась. Напряженно всматривалась закрытыми глазами в темноту, в то место, где, как она знала, грехи собираются вместе, складываются в поленницу, готовую в ту же минуту вспыхнуть и сгореть без следа. Да-да, что-то было еще, причем очень много. Она снова увидела перед собой свои грехи. Но их было так много, что она не знала, с чего начать, как их назвать, как перевести их в слова.
– Я не должна никому угрожать оружием, – наконец пробормотала она, чтобы хоть как-то придать всему увиденному смысл. Ей на минуту показалось, что, останься она здесь хоть навеки, ей все равно не удастся перечислить все свои грехи. Не то чтобы она собиралась совсем перестать грешить. Она не могла перестать. Да ей просто не позволят этого сделать! Да она этого и не хочет. Теперь она ясно видела перед собой свои грехи и знала, что будет совершать их и дальше, причем все больше и больше.
– Господь тебя простит, – сказал священник.
Беатрис открыла глаза и быстро-быстро заморгала.
– Это значит, что они все от меня ушли?
– Для этого тебе надо молиться. Надо сокрушаться о том, что ты их совершила.
– Я могу сокрушаться. – Может быть, весь смысл заключен как раз в этом круге, в этом цикле согрешений и сокрушений. Каждую субботу, а может, и еще чаще, она станет приходить на исповедь, и священник будет просить за нее господа, и она станет совершенно чистой и безгрешной, чтобы потом отправиться на небо.
– А теперь я хочу, чтобы ты повторила некоторые молитвы.
– Но я не знаю всех слов.
Отец Аргуэдас кивнул:
– Мы можем произносить их вместе. Я тебя научу. Но при этом, Беатрис, я хочу, чтобы ты стала доброй, стала милосердной. Это должно доказать твое раскаяние. Я хочу, чтобы ты начала прямо сегодня.


Кармен находилась в гостиной, но там же находился и командир Гектор, и еще с полдюжины старших солдат. Четверо из них играли в карты, остальные наблюдали за игрой. Свои ножи они вонзили в стол, на котором играли, чем привели вице-президента в состояние, близкое к умопомешательству. Стол датировался началом ХIХ века, ручная испанская работа, столешница гравирована знаменитым мастером, который даже в страшном сне не мог себе представить, что его стол весь ощетинится ножами, как дикобраз. Гэн медленно прохаживался по комнате, даже не пытаясь привлечь к себе внимание Кармен. Ему оставалось только надеяться, что она его видит и захочет сама к нему подойти. Гэн остановился поговорить с Симоном Тибо, который, вытянувшись на диване, читал «Сто лет одиночества» по-испански.
– Кажется, у меня есть занятие на целую вечность, – сказал Тибо по-французски. – Это чтение займет у меня лет сто. Но, в конце концов, время у нас есть.
– Кто знал, что быть захваченным в заложники – это все равно что посещать университет, – усмехнулся Гэн.
Тибо улыбнулся и перевернул страницу. Слышала ли она их разговор? Видела ли она, как он выходит из гостиной? Гэн направился на кухню, которая, к его радости, оказалась пустой, и незаметно скользнул в посудную кладовку. Он решил ждать. Обычно, когда он приходил в эту комнату, Кармен уже находилась здесь. Он впервые оказался тут в одиночестве, и вид громоздящихся над его головой тарелок наполнил его сердце любовью к Кармен. Тарелок было столько, что два человека могли пользоваться ими целый год и ни разу не мыть посуду. Ему так редко удавалось выкроить минутку, чтобы побыть в одиночестве. Его все время о чем-то просили. Его голова была забита переживаниями и признаниями чужих людей. Но вот наконец вокруг него установилась тишина, и он тут же представил себе Кармен, сидящую рядом с ним и спрягающую глаголы, ее длинные тонкие ноги, скрещенные на полу. Она первая попросила его об одолжении, и вот теперь он собирается попросить ее о помощи. Они должны вместе помочь господину Осокаве и Роксане Косс. В нормальной жизни он бы заявил, что решение личных проблем его работодателя в его обязанности не входит, но разве их теперешнюю жизнь можно назвать нормальной? Теперь он воспринимал господина Осокаву безотносительно компании «Нансей» и Японии. Эти понятия остались далеко в прошлом, так что теперь ему трудно было себе даже вообразить, что они вообще существуют. Теперь он верил только в посудную кладовку, в соусницы и супницы, в штабеля десертных тарелок. Он верил в предстоящую ночь. Его поражало, что теперь он каждую минуту думает о Кармен, а не о господине Осокаве, который наверняка все еще играет в шахматы с Ишмаэлем. Но он не мог заставить себя раздвоиться и в результате почувствовал себя неуютно в этой комнате, ощутил идущий от пола холод, слабые признаки боли в спине. Он был здесь, всего лишь здесь – в этой незнакомой стране, и ждал девушку, которую учил и любил, ждал, чтобы помочь господину Осокаве, которого он тоже любил.
Без часов он не знал даже, сколько прошло времени. Даже представить себе не мог. Пять минут длились здесь больше часа. «Любовь – своенравная птица, – вспомнил он какие-то французские стихи. – Ее нельзя приручить». Он прочитал эти строки самому себе. Ему очень хотелось их спеть, но петь он не умел.
И тут появилась Кармен, взволнованная и раскрасневшаяся, как будто всю дорогу бежала, хотя на самом деле она старалась идти как можно медленнее. Она закрыла за собой дверь и опустилась на пол.
– Я подумала, что ты именно этого хотел, – прошептала она, прижимаясь к нему так, словно было очень холодно. – Я подумала, что ты меня ждешь.
Гэн взял ее за руки: такие маленькие ручки! Как он мог принимать ее за юношу?
– Мне надо тебя кое о чем попросить, – сказал он и вспомнил: «Любовь – своенравная птица, ее нельзя приручить». Он ее поцеловал.
Она ответила на его поцелуй и стала гладить его волосы, такие блестящие и густые, что она никак не могла от них оторваться.
– Я боялась уходить сразу. Я подумала, что надо немножко подождать.
Он снова ее поцеловал. В поцелуях есть какая-то непостижимая логика, непреодолимая сила притяжения, как у металла с магнитом, так что даже странно, как эти двое находили в себе силы, чтобы не целоваться каждую минуту. В некотором смысле мир – это океан поцелуев, из которого мы, люди, однажды нырнув, больше уже никогда не можем вынырнуть.
– Сегодня ко мне подошла Роксана Косс, – сказал Гэн между поцелуев. – Она попросила тебя сегодня ночью спать где-нибудь в другом месте, а утром не приносить ей завтрак.
Кармен отодвинулась от него, не снимая одной руки с его плеча. Роксана Косс не хочет, чтобы она приносила ей завтрак?
– Я сделала что-нибудь не так?
– Нет-нет, – ответил Гэн. – Она относится к тебе очень хорошо. Она мне сама об этом сказала. – Он снова обнял ее за плечи, и она прижалась к его плечу. Вот именно так должны чувствовать себя мужчина и женщина, когда остаются вместе. То, о чем Гэн даже не подозревал, когда занимался своими переводами. – Ты была совершенно права относительно ее чувств к господину Осокаве. Она хочет провести с ним ночь.
Кармен подняла голову:
– Но как же он попадет наверх?
– Роксана хочет, чтобы ты ей помогла.
Гэн жил одной-единственной жизнью, в которой он выступал в роли заложника, и все его друзья тоже выступали в роли заложников. Несмотря на то что он любил Кармен и вежливо обходился с некоторыми террористами, он оставался самим собой и вовсе не собирался вступать в террористическую организацию. Но для Кармен дела обстояли совершенно иначе. Она вела двойную жизнь. По утрам она, как все, делала отжимания и стояла на перекличках. Она ходила с винтовкой в наряды. За отворотом башмака она носила разделочный нож и знала, как с ним обращаться. Она подчинялась приказам. Она была, как ей объяснили, частью силы, которая стремится к изменениям. Но она также была девушкой, которая приходит по ночам в посудную кладовку, учится читать по-испански и уже может сказать несколько фраз по-английски: «Доброе утро», «Я себя чувствую хорошо, спасибо», «Как пройти в ресторан?» Иногда по утрам Роксана Косс разрешала ей забраться в ее постель, полежать на таких красивых простынях, на несколько минут закрыть глаза и представить себе, что все это принадлежит ей. Она представляла, что сама является заложницей и живет в мире с таким количеством свобод и привилегий, что бороться там уже не за что. Не имело значения, каким образом сосуществовали эти две жизни: они всегда оставались двумя разными частями, и при переходе от одного состояния в другое ей приходилось преодолевать некоторые препятствия. Если она скажет Гэну, что не может проводить господина Осокаву наверх, то наверняка разочарует всех: и самого Гэна, и господина Осокаву, и госпожу Косс, которые все были к ней так добры. А если она согласится, то нарушит присягу, данную своей организации, и рискует подвергнуться наказанию, которое даже трудно себе представить. Если бы Гэн все это понимал, он бы наверняка никогда не попросил ее о таком одолжении. Для него речь шла всего лишь еще об одной услуге, об оказании помощи друзьям. Как будто он просил одолжить ему книгу. Кармен закрыла глаза и притворилась, что очень устала. Она молилась святой Розе Лимской.
– Святая Роза, будь мне советчицей и руководительницей! Святая Роза, скажи, как мне поступить!
Она крепко сжала ресницы и молила о помощи ту единственную святую, которую знала персонально, но святая не склонна была содействовать водворению женатого мужчины в постель к оперной певице. На ее помощь в этом деле Кармен рассчитывать не могла.
– Разумеется, – прошептала Кармен, не открывая глаз и прижавшись ухом к сердцу Гэна. Гэн гладил ее по волосам снова и снова, точно так же, как когда-то делала ее мать, когда Кармен была ребенком и лежала в постели с лихорадкой.
Никто из гостей вице-президента и даже он сам не знали дом так же хорошо, как члены «Семьи Мартина Суареса». В ежедневные обязанности бойцов входил осмотр всех окон в доме и их замеры на предмет определения ширины: необходимо было знать, можно ли из них выпрыгнуть. Террористы рассчитывали места приземлений и возможные травмы, измеряли ущерб по количеству синяков и потенциальных поломанных костей. Каждый из них знал длину холла, все комнаты, они знали, откуда лучше всего вести прицельную стрельбу по внешним объектам, наилучшие пути бегства на крышу или в сад. Совершенно естественно, что Кармен тоже знала о существовании черной лестницы, ведущей из коридорчика при кухне в комнаты для прислуги. Она также знала, что в той комнате, где когда-то спала Эсмеральда, имелась дверь, ведущая в детскую, а в детской имелась еще одна дверь, ведущая в главный коридор третьего этажа, а в этот самый коридор выходила дверь спальни Роксаны Косс. Разумеется, на втором этаже спала не только Роксана Косс. Две комнаты здесь занимали командиры Гектор и Бенхамин. (Командир Альфредо, страдающий бессонницей, находил краткий покой только в маленьком кабинете на первом этаже.) Из бойцов многие тоже спали на третьем этаже, причем не всегда на одном и том же месте. Именно поэтому Кармен выбрала для своей ночевки место перед дверью Роксаны Косс – на тот случай, если кто-нибудь из солдат, мучимый беспокойством, проснется среди ночи и отправится искать развлечений. Сама Кармен пользовалась этим путем каждую ночь, чтобы попасть в посудную кладовку: она бесшумно шагала в одних носках по полированному паркету, знала местонахождение каждой скрипучей половицы, каждого потенциального искателя приключений. Она знала, как можно быстро раствориться в тени, если внезапно за углом на ее пути вырастет некто, направляющийся в туалет. Она умела скользить по паркету так же тихо, как коньки скользят по льду. Кармен в совершенстве владела искусством передвигаться бесшумно. И она очень сомневалась, что этим искусством владеет господин Осокава. Хорошо еще, думала она, что Роксана Косс не влюбилась в кого-нибудь из русских. Те едва ли могли сделать хоть шаг без сигареты или какой-нибудь громогласно рассказанной истории, понятной лишь им одним. Гэн должен был привести господина Осокаву в коридорчик в два часа ночи, а дальше она отведет его в комнату Роксаны Косс. Еще через два часа она подойдет к двери, чтобы увести его обратно. При этом они не скажут друг другу ни слова, но эта часть программы была, пожалуй, самой легкой. Даже будучи союзниками, они все равно не имели общего языка.
После того как план был разработан, Кармен отправилась с другими террористами смотреть телевизор. Там повторяли одну из серий «Истории Марии». Мария приехала в город в поисках своего любовника, которого раньше сама отослала от себя. Она бродила по многолюдным улицам с маленьким чемоданчиком в руке, и на каждом углу в засаде сидели незнакомцы, готовые ее убить, ограбить или изнасиловать. Все сидящие в вице-президентском кабинете плакали. После того как серия закончилась, Кармен играла в шашки, затем помогала составлять списки для пополнения съестных припасов, вызвалась добровольцем на завтрашнее дежурство в случае, если кто-нибудь заболеет или слишком устанет. Ей хотелось быть образцом дружелюбия и общественной активности. А встречаться с Гэном, господином Осокавой или Роксаной Косс до нужного момента она не хотела: она боялась, что не сможет сдержаться и разозлится на то, что они попросили у нее столь многого.


…Что может знать дом? Никаких сплетен вроде бы никто не разносил, и тем не менее в воздухе висело легкое напряжение, некая наэлектризованность, которая заставляла людей постоянно поднимать головы, оглядываться и ничего не обнаруживать. На обед приготовили соленую рыбу с рисом, но она как-то не удалась, и все один за другим оставляли свои порции недоеденными и выходили из-за стола. Пока вечер тонул в сгущающихся голубых сумерках, Като начал подбирать на рояле разные мелодии. Может быть, сказывалась хорошая погода, раздражение от того, что им так и не дают выйти погулять. Полдюжины мужчин стояли перед открытыми окнами и пытались надышаться свежим ночным воздухом, окинуть взглядом заросший сад, постепенно – цветок за цветком – исчезающий от них в темноте. Из-за стены слышался рев моторов: с улицы, очевидно, разъезжались машины, и на минуту заложники вспомнили, что там существует другой мир, но очень быстро об этом забыли.
Роксана Косс ушла в свою спальню рано. Как и Кармен, ей не хотелось долго оставаться внизу, раз уж она приняла такое решение. Господин Осокава сидел рядом с Гэном на своем любимом месте возле рояля.
– Расскажи мне все снова, – сказал он.
– Она хочет, чтобы вы пришли к ней ночью.
– Она так сказала?
– Кармен проводит вас в ее комнату.
Господин Осокава посмотрел на свои руки. Такие старые руки. Как у его отца. С длинными ногтями.
– Как неловко, что об этом знает Кармен. Что ты об этом знаешь.
– Другого выхода не было.
– А что, если это опасно для девушки?
– Кармен знает, что делает, – ответил Гэн. Опасно? Так ведь она каждую ночь спускается по этой лестнице в посудную кладовку. Он бы не попросил ее о том, что представляет для нее опасность.
Господин Осокава медленно кивнул головой. У него возникло странное ощущение, что гостиная слегка наклонилась, что она стала лодкой в бушующем океане. Он отогнал от себя мысли о том, что столько лет составляло предмет его самых сокровенных желаний, может быть, еще с детства. За все эти годы он сумел дисциплинировать себя настолько, что желал только возможных вещей: наладить производство, иметь полноценную семью, слушать и понимать музыку. И вот теперь, на пятьдесят четвертом году жизни, в стране, которой он, по сути, даже не видел, он почувствовал в глубине своего существа вожделение, желание, возникающее лишь в тех случаях, когда предмет находится рядом. В детские годы он мечтал о любви – не только о том, чтобы наблюдать ее со стороны, как это бывает в опере, но почувствовать ее самому. Но все это, решил он позднее, сумасшествие. Это желание слишком огромно. Еще сегодня вечером его нужды ограничивались малым: принять горячую ванну, поменять белье, добыть хоть какой-нибудь подарок, на самый крайний случай – несколько цветов. Но вдруг комната перед ним наклонилась в другую сторону, и он раскрыл руки, и все из них выпало, и он уже больше ничего не хотел. Его просили прийти в ее комнату в два часа ночи, и ему больше ничего в жизни не оставалось желать. Никогда.
Когда подошло время ложиться спать, господин Осокава лег на спину и в бледном свете луны посмотрел на часы. Он боялся, что уснет, и в то же время понимал, что не сможет уснуть ни за что. Он любовался Гэном, который дышал ровно и размеренно на полу рядом с ним. Он даже не догадывался о том, что Гэн встает каждую ночь в два часа с регулярностью ребенка, требующего кормежки, и выскальзывает из гостиной так тихо, что его никто ни разу не застукал. Господин Осокава наблюдал за ночным патрульным обходом, который совершали Беатрис и Сержио, и прикрыл глаза, когда они подошли ближе. Они остановились, чтобы пересчитать спящих заложников, и немного пошептались между собой. К часу ночи они исчезли – именно так, как предсказывал Гэн. Ночь вступила в свои права. Наступило время, о котором господин Осокава ничего не знал. Он слышал, как в его висках, запястьях, на шее пульсирует кровь. Он потер пальцы рук. Час настал. Всю свою жизнь он проспал. Он был мертв. А теперь он внезапно, полностью пробудился, воскрес.
Без пяти минут два Гэн сел, словно по будильнику. Он встал, посмотрел на своего работодателя, и вместе они пересекли гостиную, мягко ступая между своими спящими товарищами и друзьями. Вот здесь аргентинцы. Здесь португальцы. Немцы поместились рядом с итальянцами. Русские устроились в столовой. Вот Като, его замечательные руки сложены на груди, пальцы во сне едва заметно вздрагивают, как у собаки, которой снится Шуберт. Вот священник, спит на боку, подложив ладони под щеку. Среди заложников распростерлись несколько солдат, как будто сон был машиной, задавившей их насмерть: шеи свернуты набок, рты безобразно раскрыты, винтовки вывалились из разжатых ладоней.
В коридорчике Кармен уже ждала, как и предсказывал Гэн, ее волосы были заплетены в косичку, ноги босые. Она быстро взглянула на Гэна, дотронулась вместо слов до его плеча, и между ними троими все стало ясно. Ждать не имело смысла: долгое ожидание могло все испортить. Кармен предпочла бы сейчас оказаться в посудной кладовке, положить ноги Гэну на колени, вслух читать параграф, который он для нее приготовил, но она уже сделала свой выбор. Она согласилась. Она прочла короткую молитву святой, которая ей больше не помогала, и перекрестилась так быстро, как колибри порхает по цветкам. Затем она повернулась и направилась в холл, господин Осокава молча последовал за ней. Гэн наблюдал, как они удаляются, теряясь в догадках, чем все это может кончиться.
Когда они подошли к лестнице, узкой и шаткой, предназначенной только для слуг, Кармен обернулась и взглянула на господина Осокаву. Затем она нагнулась и дотронулась до его колена, потом дотронулась до своего и сдвинула ноги вместе. Когда она выпрямилась, он кивнул ей в знак понимания. Стояла кромешная тьма, но на лестнице было еще темнее. Все ее молитвы были напрасны. Она старалась верить, что это только урок, необходимое испытание, но, если их поймают, она уже навеки не останется в одиночестве.
Теперь господин Осокава видел только едва различимый абрис ее узкой спины. Он старался делать то, что она ему сказала, ставить свою ногу точно туда же, куда ставила она, след в след, но при этом не забывал, насколько ее нога меньше. За время своего заключения он несколько похудел и теперь, пробираясь по лестнице, радовался каждому потерянному фунту. Он затаил дыхание и весь обратился в слух. И правда, в доме стояла абсолютная тишина. Еще ни разу в жизни он не сталкивался с таким полным отсутствием звуков. За месяцы, проведенные в этом доме, он ни разу не пользовался лестницей, и теперь сам факт подъема казался ему смелым и опасным. Как он был прав, когда решился на этот поступок! Как он счастлив, что не упустил свой шанс и не побоялся рискнуть! Когда они добрались до вершины, Кармен толкнула дверь кончиками пальцев, и на ее лицо тут же упал слабый свет – доказательство того, что одна часть пути уже пройдена. Она обернулась и улыбнулась господину Осокаве. «Очень красивая девушка», – подумал он. Почти такая же красивая, как его собственная дочь.
По узкому проходу они прошли в комнату няни. Когда они открыли туда дверь, послышался как будто какой-то очень слабый скулеж или хныканье. Они остановились как вкопанные, потому что звук шел от двери. Но самое страшное было то, что в кровати кто-то спал! Такое случалось нечасто. У девушки, присматривающей за детьми, действительно была очень удобная кровать, самая удобная в доме, но в ней спали очень редко, и вот сегодня ночью как раз такое случилось. Кармен подняла руку, призывая господина Осокаву немного подождать, чтобы в комнате забыли о произведенном дверью звуке. Она слышала биение своего сердца так отчетливо, как будто держала его в руках. Кармен перевела дыхание и подождала, потом, не оборачиваясь, кивнула головой и сделала один шаг вперед. Конечно, их задача стала теперь более трудной, но не невозможной. Ее все равно нельзя сравнить с проникновением в дом через вентиляционные ходы. Она и в другие ночи обнаруживала в этой кровати спящих людей.
Сейчас там спала Беатрис. Она улеглась спать в середине ночного дежурства. Все так делали. И Кармен тоже. Никто не мог выдержать без сна столько времени. Сержио, очевидно, тоже спал где-нибудь в другой комнате, сломленный сознанием своей виновности и необоримым, тяжелым сном. Беатрис спала без одеяла, и ее башмаки лежали прямо на простыне. Свою винтовку она баюкала во сне, как дитя. Господин Осокава пытался двигаться вперед, но был слишком испуган. Он закрыл глаза и подумал о Роксане Косс, о своей любви, даже попытался сотворить молитву любви. А когда он открыл глаза, Беатрис уже сидела на кровати: едва сев, она свою винтовку с быстротой молнии направила на него. Но не менее стремительной была реакция Кармен: она встала между господином Осокавой и дулом винтовки. Позже господин Осокава мог с уверенностью утверждать только две вещи: что Беатрис направила на него винтовку и что Кармен закрыла его от этой винтовки собой. Она подошла к Беатрис, которая должна была считаться ее подругой просто потому, что была второй девчонкой в целом отряде мужчин, она сгребла ее и крепко сжала, направив дуло винтовки в потолок.
– Что ты делаешь? – прошипела Беатрис. – Отвяжись от меня!
Но Кармен продолжала ее держать. Она навалилась на нее, сама не своя от испуга и какого-то странного облегчения оттого, что ее застукали.
– Никому не говори! – прошептала она в ухо Беатрис.
– Это ты привела его наверх? Ну, тебе за это устроят! – Кармен оказалась гораздо сильнее, чем думала Беатрис. А может быть, это оттого, что Беатрис слишком глубоко спала. Заснула на дежурстве – может быть, Кармен собирается ее выдать?
– Ш-ш-ш, – сказала Кармен. Она зарылась носом в распущенные волосы подруги и держала ее необыкновенно крепко. На секунду она совсем забыла о господине Осокаве – остались только они с Беатрис и этот неожиданный кошмар. Она ощущала тепло еще не до конца проснувшейся Беатрис и холодный металл винтовки. Она не собиралась просить о помощи, но тут услышала волшебный голос святой Розы Лимской, говорившей ей:
– Скажи правду!
– Он влюблен в оперную певицу, – сказала Кармен. Ей уже было не до соблюдения тайн. Она помышляла только о том, чтобы довести задуманное дело до конца. – Они хотят побыть наедине.
– Тебя убьют за это! – прошептала Беатрис, хотя на самом деле не думала, что такое возможно.
– Помоги мне! – попросила Кармен. Она собиралась обратиться с этой мольбой к своей святой, но слова сами собой слетели у нее с языка от отчаяния. Беатрис минуту подумала. Она вспомнила голос священника. Он ее простил. Он велел ей быть доброй. Она подумала о своих собственных грехах и о представившейся возможности простить чужие грехи. Она подняла – насколько было возможно в ее положении – руку и опустила ее на спину Кармен.
– А она его любит? – спросила Беатрис.
– Я должна вернуться за ними через два часа.
Беатрис пошевелилась в объятиях Кармен, и на этот раз Кармен ее отпустила. В темноте она едва узнавала лицо Кармен. Она даже не была уверена, что за ее спиной стоял господин Осокава. Это он учил ее определять по часам время. Он всегда ей улыбался. А однажды, когда они одновременно подошли к кухонной двери, он ей поклонился, пропустил вперед. Беатрис закрыла глаза, пытаясь увидеть в темноте груду своих собственных грехов.
– Я не скажу, – прошептала она. И снова, уже во второй раз за сегодняшний день, почувствовала облегчение, как будто тяжесть, лежащая у нее на плечах, частично с нее свалилась.
Кармен поцеловала ее в щеку. Ее переполняла благодарность. Впервые в жизни она почувствовала, что счастлива. Затем она отступила в темноту. Беатрис намеревалась, в свою очередь, тоже вырвать у нее обещание, что она не скажет командирам о ее сне во время дежурства, но потом поняла, что, разумеется, та ничего не скажет. Она снова откинулась на кровать и против собственной воли тут же заснула. Таким образом, весь инцидент был исчерпан так же внезапно, как и начался.
Через детскую, где лунный свет освещал ряды заброшенных кукол, через туалетную комнату, где стояла белая фарфоровая ванна величиной с каноэ, в главный холл, где дом снова становился тем домом, который они все хорошо знали, просторным и красивым. Тут Кармен подвела господина Осокаву к третьей двери и остановилась. Именно на этом месте она чаще всего спала по ночам, вернее, позволяла себе слегка вздремнуть. С тех пор как они удачно миновали Беатрис, она держала его за руку. Им обоим представлялось, что они проделали очень долгий путь, хотя детям вице-президента, которые наверняка проделывали его по несколько раз на день, он скорей всего казался совсем коротким. Кармен нравился господин Осокава. Ей очень хотелось ему об этом сказать, но даже если бы она знала язык, у нее все равно не хватило бы для этого мужества. Вместо этого она всего лишь слегка сжала его руку и тут же отпустила.
Господин Осокава ей поклонился. Он опустил голову и так замер, по мнению Кармен, слишком надолго. Потом он выпрямился и открыл дверь.
В коридоре было высокое окно, и главную лестницу заливал яркий свет луны, но Кармен решила воспользоваться другой лестницей. Она направила шаги назад, в детскую, мимо кровати, в которой спала Беатрис. Кармен остановилась, чтобы снять ее пальцы со спускового крючка. Она повернула винтовку к стене и прикрыла плечи девушки покрывалом. Кармен надеялась, что утром Беатрис не изменит своего решения и не станет докладывать об инциденте командирам или – что еще лучше – просто решит, что все это ей приснилось. Спускаясь по кухонной лестнице, она чувствовала, как бешено колотится у нее сердце. Она представила себе Роксану Косс в ее спальне, изнемогающей от нетерпения. Она представила себе господина Осокаву, молчаливого и полного достоинства, который ее обнимает. Сладость этих прикосновений, чувство полной защищенности в объятиях любимого заставили Кармен поднять руку и стереть со лба пот. Она шла очень осторожно, но все равно спуск занял гораздо меньше времени, чем подъем: осталось четыре ступеньки, три, две, одна, и вот она уже скользит по коридору, открывает дверь на кухню. Она остановилась лишь в волшебном мире посудной кладовки. На полу сидел Гэн с нераскрытой книгой на коленях. Когда он поднял голову, она приложила палец к губам. Ее лицо сияет, щеки горят, глаза широко открыты! Когда она снова пойдет наверх, он обязательно будет ее сопровождать.
Сколько везения может быть даровано человеку за одну ночь? Отпускается ли оно небольшими порциями, как молоко в бутылках, или, сколько бы его ни изливалось на голову человека, все равно в запасе остается не меньше? А может, удача – это удел дня, и только днем человеку везет, бесконечно везет? Если верно первое, то Кармен уже наверняка использовала всю свою удачу, доставив господина Осокаву в спальню к Роксане Косс. А если верно последнее, а она нутром чувствовала, что это так, тогда сегодняшняя ночь принадлежит ей. Если все святые на небесах стояли сейчас за ней, то ее удачи должно хватить еще на несколько часов. Кармен взяла Гэна за руку и повела его через кухню на заднюю веранду, где он никогда раньше не был. Она открыла дверь, просто положила руку на щеколду и отодвинула ее, и они вместе вышли в ночь.
Посмотрим вокруг: лунный свет потоками заливает то, что когда-то было ухоженным садом, и выплескивается за оштукатуренную стену, как вода за кромки бассейна. Воздух напоен густым ароматом жасмина и ночных лилий, которые сейчас благоухали, но закрывали на день чашечки своих цветов. Высокая трава цеплялась за их лодыжки, била по икрам и громко шуршала при каждом движении, и поэтому они останавливались, чтобы посмотреть на звезды, забывая, что находятся посреди городского квартала и отсюда можно увидеть не более десятка звезд.
Кармен выходила из дома постоянно. Даже под дождем она совершала ежедневные прогулки, выполняя обязанности по обходу территории или просто ради того, чтобы размять ноги. Но Гэну ночь казалась волшебной: воздух, небо и мягкое шуршание травы под ногами. Он снова вернулся в мир, и этой ночью мир стал для него непередаваемо прекрасным. Даже имея столь ограниченный обзор, он мог теперь поклясться: мир действительно прекрасен.
Картины этой ночи будут преследовать Гэна до конца его дней.
Картина первая, воображаемая.
Он берет Кармен за руку и ведет ее к воротам. Там тоже стоит вооруженная охрана, но охранники спят могучим сном юности, так что Гэн с Кармен беспрепятственно выходят на улицу и бредут по столице чужой страны. Их никто не останавливает. Они не знаменитости, и никто не обращает на них внимания. Они едут в аэропорт, садятся в самолет, летящий в Японию, и теперь живут вместе, счастливо и навсегда.
Картина реальная.
Ему не пришло в голову покинуть сад, как обученной собаке не приходит в голову покинуть свой сторожевой пост. Он просто благодарен судьбе за краткие мгновения свободы. Кармен берет его за руку, и они вместе направляются к тому месту, где Эсмеральда устраивала пикники для вице-президентских детей. Стена там делала поворот, а высокая трава и кустарник образовывали некое замкнутое пространство, откуда дома вообще не было видно. Кармен целует его, он целует ее, и с этого момента он уже не сможет отделить ее запах от запаха ночи. Они в густой тени стены, в надежном укрытии из травы, и Гэн не различает вокруг ничего. Чуть позже он вспомнит, что его друг господин Осокава находится в доме на третьем этаже, в постели с певицей. Но в тот момент он не думает ни о чем. Кармен сбрасывает с него куртку, хотя дует прохладный ветер. Она расстегивает его рубашку, пока он ласкает ее груди. В темноте они как будто перестают быть самими собой. Они обретают смелость. Они валят друг друга на землю, но опускаются на нее так медленно, что, кажется, гравитации больше не существует. Обуви на них нет, и брюки соскальзывают с них с большой легкостью, потому что велики им обоим. И это упоение от первого соприкосновения обнаженных тел.
Иногда Гэн будет останавливать свои воспоминания именно на этом месте.
Ее кожа, ночь, трава. Ему нечего больше желать, потому что никогда в жизни он не обладал столь многим. Он не может от нее оторваться и с каждым разом прижимает ее к себе все крепче. Ее волосы растрепались по траве, по его груди. В эту ночь он уверен, что никто в мире никогда не владел таким богатством, как он, и только позже узнает, что, в сущности, мог попросить еще большего. Голод оставил следы на ее теле, и он нежными движениями пересчитывает ее ребра. Он ощущает ее зубы, ее язык. Кармен, Кармен, Кармен. Позже он попытается насытиться звуками ее имени и не сможет.


А дом спит: террористы и заложники, сейчас между ними нет разницы. Пожилой японец и его возлюбленная певица наверху в постели, переводчик и Кармен – под звездами в саду, и никто их не хватился. Проснулся только Симон Тибо, а снилась ему жена Эдит. Проснувшись окончательно и поняв, где находится, он заплакал. Он пытался успокоиться, но она стояла перед ним как живая! Во сне они находились в постели. Они любили друг друга, и каждый называл вслух имя другого. Когда все кончилось, Эдит села на скомканных одеялах и, желая его согреть, набросила свой голубой шарф на его плечи. Симон Тибо уткнулся лицом в этот шарф, но заплакал еще безудержнее. Все попытки успокоиться ни к чему не приводили, и через некоторое время он оставил их.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Заложники - Пэтчетт Энн

Разделы:
12345678910Эпилог

Ваши комментарии
к роману Заложники - Пэтчетт Энн


Комментарии к роману "Заложники - Пэтчетт Энн" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100