Читать онлайн Заложники, автора - Пэтчетт Энн, Раздел - 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Заложники - Пэтчетт Энн бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Заложники - Пэтчетт Энн - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Заложники - Пэтчетт Энн - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Пэтчетт Энн

Заложники

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3

Необходимое уточнение: освобождены были все женщины, кроме одной. Она оказалась где-то посередине шеренги выходивших. Как и другие женщины, она постоянно оглядывалась назад, гораздо более интересуясь тем, что остается позади, нежели тем, что их ждет впереди. Она смотрела на пол так, словно проспала на нем не одну ночь, а несколько лет. Она смотрела на стоящих у дальней стены мужчин, ни с одним из которых даже не была знакома. За исключением этого японского джентльмена, ради которого, собственно, и состоялся этот прием. По сути дела, она не знала и его, но он был так любезен, что помог ей с аккомпаниатором, и поэтому она специально нашла его глазами и ему улыбнулась. Мужчины переминались с ноги на ногу, нервничали, и глаза у них были грустными. Господин Осокава улыбнулся ей в ответ – в знак безмерного признания – и склонил голову. За исключением господина Осокавы, никто из мужчин в тот момент не думал о Роксане Косс. Они вообще забыли о ее существовании и о головокружительной высоте спетых ею арий. Все они смотрели на своих жен, выходящих на дневной свет, и думали о том, что, может быть, больше не увидят их никогда. Их переполняла любовь, она распирала их сердца, перехватывала горло. Вот проходит Эдит Тибо, вот жена вице-президента, вот прекрасная Эсмеральда.
Роксана Косс уже находилась совсем близко от двери, впереди нее было всего человек пять, как вдруг командир Гектор выступил вперед и взял ее за руку. Его жест не был особенно агрессивным. Быть может, он просто хотел ее проводить или переместить в другое место шеренги.
– Espera, – сказал он, указывая ей на стену, и ей пришлось встать поодаль от остальных, рядом с большим полотном Матисса, изображающим груши и персики в вазе. В стране имелись всего две работы Матисса, и эта была позаимствована из музея специально ради приема. Но обескураженная Роксана Косс в этот момент о живописи не думала и смотрела только на переводчика.
– Подождите, – перевел Гэн на английский, стараясь, чтобы его слова звучали как можно мягче. В конце концов, «подождите» не значило, что она вообще никогда отсюда не выйдет. Это означало лишь, что ее выход откладывается.
Услышав слова командира, она задумалась. Она все еще сомневалась в значении сказанного ей, хотя оно было ей переведено. Значит, она теперь должна ждать, как ребенок. Как когда-то, когда она ждала в консерватории своей очереди на прослушивание. Все дело было в том, что в последние годы ее никто и никогда не просил ждать. Наоборот, все ждали только ее. А она никогда никого не ждала. И внезапно все происходящее: и сам день рождения, и эта смехотворная страна, и ружья, и опасность, и теперь еще это дурацкое ожидание – все это показалось ей издевательством. Она резко выдернула у командира свою руку, в результате чего с его носа свалились очки. Она совершенно не желала терпеть его прикосновений к своей коже.
– Знаете что, – сказала она ему, – хорошенького понемножку!
Гэн открыл было рот для перевода, но затем подумал, что лучше этого не делать. Кроме того, она все еще продолжала говорить:
– Я приехала сюда, чтобы работать, то есть чтобы петь на приеме, и я это сделала. Мне сказали, что я должна спать на полу вместе со всеми этими людьми, которых вы по каким-то причинам решили задержать, и я это сделала. Но теперь с меня довольно!
Она указала пальцем на кресло, где сидел сгорбленный аккомпаниатор.
– Посмотрите, – сказала она, – он болен, и я должна быть рядом с ним. – Смысл этих слов несколько противоречил предыдущим аргументам.
Аккомпаниатора, голова которого упала на грудь, а руки безвольно свесились вдоль туловища, как флаги в безветренный день, скорее можно было принять за мертвого, чем за больного. Когда она говорила, он даже не поднял головы. Шеренга женщин остановилась. Даже те из них, кто уже вышел на улицу, теперь начали оглядываться, совершенно не понимая, что происходит и что она говорит. И вот этот момент общей растерянности, эту непредвиденную паузу между словами и переводом, Роксана Косс сочла удобным моментом для бегства. Она бросилась к открытой, ожидавшей ее двери. Командир Гектор бросился вслед за ней и, не сумев поймать ее руку, крепко схватил ее за волосы. Да, такие волосы делают женщину легкой добычей. Эти тонкие шелковые нити иногда выступают в роли самых прочных канатов.
Затем одна за другой быстро произошли три вещи: во-первых, Роксана Косс, лирическое сопрано, издала чистый и очень высокий звук, в котором смешались удивление и боль; во-вторых, все приглашенные на прием гости, за исключением аккомпаниатора, сделали шаг вперед, показывая, что готовы взбунтоваться; и, в-третьих, все террористы, от четырнадцатилетних до сорокалетних, тут же схватились за оружие и передернули затворы, и от этого металлического клекота бунтовщики застыли, как будто в стоп-кадре. Вся комната замерла в ожидании, время остановило свой бег, и Роксана Косс, не озаботившись даже тем, чтобы расправить платье или пригладить волосы, вернулась на свое прежнее место у стены, рядом с картиной, которая, честно говоря, была не лучшим произведением мастера.
После этого командиры начали вполголоса совещаться между собой, так что даже стоящие рядом боевики, юные террористы, начали тянуть шеи, чтобы лучше расслышать. Голоса командиров сливались, периодически слышались слова «женщина», «никогда», «согласие». Затем один из них громко произнес фразу: «Она может петь!» Из-за того, что они говорили, низко склонив головы друг к другу, разобрать, кто именно это произнес, было невозможно. Может быть, все вместе.
Чтобы захватить человека в заложники, можно придумать множество причин. Заложник обладает для террориста определенной ценностью, иными словами, он может быть продан – за деньги или за свободу другого террориста. Человек может заменить деньги, если изыскать способ его удержания. А значит, хороший голос тоже обладает ценностью, потому что это такая вещь, которую многие желают слушать, разве нет? Террористы, не имея возможности получить то, за чем они пришли, решили взять кое-что взамен, то, о чем они и понятия не имели до того самого момента, как оказались на четвереньках в узких туннелях системы кондиционирования. Они решили взять то, что составляло смысл жизни господина Осокавы: оперное пение.
Роксана стояла у стены на фоне ярких, рассыпанных по всему полотну фруктов и плакала от досады и разочарования. Командиры начали повышать голос, остальные женщины и слуги поспешили выбраться из дома. Защитники смотрели враждебно, молодые террористы держали оружие наизготове. Аккомпаниатор, который, казалось, спал в своем кресле, внезапно вскочил на ноги и тоже вышел из дома, поддерживаемый с обеих сторон кухонным персоналом и даже не поняв, что его солистка осталась в плену.
– Так-то лучше, – сказал командир Бенхамин и рукой описал круг в воздухе, словно указывая на те места, которые раньше занимали заложники. – Теперь хоть можно дышать.
С улицы доносились крики и рукоплескания, которыми встречали выходящих заложников. С другой стороны садовой стены засверкали фотовспышки. Среди всеобщего смятения в дом вновь вошел аккомпаниатор, ведь никто не удосужился запереть входную дверь. Он распахнул дверь с такой силой, что на деревянной стене осталась вмятина от ручки. Его вполне могли пристрелить, но не пристрелили, потому что узнали.
– А Роксаны Косс там нет! – сказал он по-шведски. Голос его звучал глухо, согласные застревали во рту. – Ее нет среди других женщин!
Его речь была столь невнятной, что даже Гэн не смог быстро распознать язык. Шведский язык он изучал в основном по фильмам Бергмана во время учебы в колледже, сравнивая субтитры со звучащими с экрана словами, так что по-шведски он мог вести только самые простые разговоры.
– Она здесь, – сказал Гэн.
Казалось, возмущение вернуло аккомпаниатору здоровье. Землистый оттенок его кожи сменился ярким румянцем.
– Всех женщин освободили! – Он размахивал руками, словно пытался распугать ворон на кукурузном поле, на губах его выступила пена. Гэн добросовестно перевел его слова на испанский.
– Кристоф, я здесь, – сказала Роксана так, словно прием продолжался и они случайно расстались всего минуту назад.
– Лучше возьмите меня вместо нее, – простонал аккомпаниатор, колени его, похоже, снова начали подгибаться. Это прозвучало восхитительно-рыцарственно, однако все присутствующие прекрасно понимали, что он не нужен никому, а нужна именно Роксана.
– Выбросьте его вон! – приказал командир Альфредо.
Двое парней выступили вперед, но аккомпаниатор, который, по всеобщему мнению, был не способен на бегство ввиду нового внезапного приступа непонятного недуга, опрометью ринулся в глубь комнаты и тяжело опустился на пол у ног Роксаны Косс. Один из мальчишек прицелился в его крупную белокурую голову.
– Случайно ее не пристрели! – предупредил командир Альфредо.
– Что он говорит? – возопила Роксана Косс.
С некоторой заминкой Гэн перевел.
«Случайно». Вот как это бывает в подобных передрягах. Никакого злого умысла, просто пуля на несколько сантиметров отклоняется от намеченной цели. Роксана Косс прокляла всех этих собравшихся в комнате недоучек, которые, по всей видимости, даже не умеют как следует стрелять. Умереть по ошибке – вот уж не так она представляла себе собственную смерть! Дыхание аккомпаниатора снова стало неестественно быстрым и поверхностным. Он закрыл глаза и опустил голову к ее ногам. Его последний порыв полностью истощил его силы. Казалось, что он снова уснул.
– Ради бога! – закричал командир Бенхамин, делая тем самым одну из серьезнейших ошибок за время всего мероприятия, которое, если уж говорить честно, с самого начала было не чем иным, как чередой серьезных ошибок. – Оставьте его там, где он есть!
Как только командир произнес эти слова, изо рта аккомпаниатора повалила бледно-желтая пена. Роксана снова попыталась поправить его ноги, на этот раз без чьей-либо посторонней помощи.
– По крайней мере, вынесите его на свежий воздух! – воскликнула она со злостью. – Разве вы не видите, что с ним плохо? – Все прекрасно видели, что с ним очень, очень, просто ужасно плохо. Кожа его покрылась холодным потом, цветом стала напоминать мясо тухлой рыбы.
Гэн перевел ее предложение, но оно всеми было оставлено без внимания.
– Президента нет, зато есть оперная певица, – сказал командир Бенхамин. – На мой взгляд, замена неравноценная.
– Вместе с пианистом она стоит больше, – попробовал возражать командир Альфредо.
– Да он и гроша ломаного не стоит.
– Возьмем ее, – спокойно сказал командир Гектор, и на этом вопрос с оперной певицей был закрыт. Несмотря на то что Гектор говорил мало, бандиты больше прислушивались к нему. Даже другие командиры проявляли осторожность в его присутствии.
Все заложники, включая Гэна, находились в это время на другой стороне комнаты. Отец Аргуэдас тихо произнес молитву, а затем направился на помощь Роксане Косс. Командир Бенхамин грозно приказал ему вернуться, но тот только улыбнулся в ответ и кивнул головой, словно командир просто неудачно пошутил и его слова нельзя расценивать как грех. При этом священник сам удивлялся, что так сильно бьется его сердце и от страха подкашиваются ноги. Не от страха быть убитым, нет, он не верил, что его убьют, а даже если и убьют, что ж, пусть будет так. Страх его был связан с запахом мелких, похожих на колокольчики лилий, с теплым желтым свечением ее волос. С четырнадцати лет – момента, когда он отдал свое сердце богу и отрешился от житейских забот, – подобные вещи его не волновали. А тут вдруг он почувствовал – среди всего этого ужаса и хаоса, среди смертельной опасности, нависшей над головами стольких людей, – дикое головокружение от того, что так необыкновенно повезло. Невообразимо повезло! Повезло, что его выделила среди других Анна Лойя, кузина жены вице-президента, что она обратилась к своей кузине со столь необычной просьбой в отношении его, что эта просьба была милостиво удовлетворена и ему позволили стоять у дальней стены комнаты и слушать впервые в жизни живую оперу, и не просто оперу, а в исполнении Роксаны Косс, которая была, по всеобщему мнению, величайшей сопрано нашего времени. Да и вообще, тот факт, что она приехала в эту страну, что в течение одних суток она будет находиться в том же городе, что и он, уже одно это можно было расценить как великое чудо. Узнав об этом, он долго не мог уснуть на своей койке в подвале дома приходского священника. И вот ему позволено ее видеть, и волею судьбы (которая, разумеется, может стать предвестием ужасных событий, но тем не менее является выражением воли божьей) он теперь здесь и имеет возможность с ней говорить, помочь ей устроить поудобнее массивного, нескладного аккомпаниатора. Он может вдыхать запах лилий и видеть ее гладкую белую шею в вырезе фисташкового платья. Он может видеть несколько заколок, оставшихся в копне ее волос и не дающих им падать ей на глаза. Он не мог расценить все это иначе как дар небес. Потому что верил, что такой голос может иметь только божественное происхождение, что она есть воплощение божественной любви, к которой ему дозволено прикоснуться. И это волнение в его груди, и дрожь в руках – они вполне естественны. Как же его сердце может не наполниться любовью, когда он оказался так близко к богу?
Она улыбнулась ему. Ее улыбка была ласковой, но сдержанной, сообразно с обстоятельствами.
– Вы можете мне сказать, почему они меня задержали? – спросила она шепотом.
Услышав ее голос, он почувствовал внезапное разочарование. Нет, не в ней, ни в коем случае, но в самом себе. Английский! Ему давно твердили, что надо учить английский язык. Как это говорят туристы? «Have a nice way» [Счастливого пути (англ.). ]? Но, может быть, в данном случае это не совсем уместный ответ? Может, это вообще значит что-то оскорбительное? Или это просьба указать дорогу, помочь с фотографированием или с обменом денег? Он произнес про себя слова молитвы и грустно выговорил одно-единственное слово, в котором был уверен:
– English.
– Ах! – сказала она, приветливо кивнув, и вновь вернулась к своей работе.
Вдвоем они разместили аккомпаниатора поудобнее, и отец Аргуэдас вынул носовой платок и стер бледную пену с его губ. Разумеется, он никогда не претендовал на то, что обладает медицинскими познаниями, но он столько раз в жизни посещал больных и так часто подавал им причастие, которое оказывалось для них последним! Вот и теперь он вынужден был признать, что этот человек, который так прекрасно играет на фортепьяно, скорей нуждается в последнем причастии, чем в молитвах о выздоровлении.
– Он католик? – спросил он Роксану Косс, касаясь груди аккомпаниатора.
Она понятия не имела о том, в каких отношениях этот человек находится с богом, и еще того меньше, какой церковью эти отношения регулируются. Она пожала плечами. Хоть таким способом она может пообщаться с этим священником.
– Catolica? – спросил он снова, скорей ради собственного любопытства, и вежливо указал на нее.
– Я? – переспросила она, касаясь середины своей груди. – Да. – Она кивнула головой. – Si, catolica. – Всего два простых слова, но она была очень горда, что произнесла их по-испански.
Он улыбнулся. Что касается аккомпаниатора, то тут было два серьезных вопроса: во-первых, действительно ли он умирает, во-вторых, является ли он католиком. А коль скоро дело могло коснуться загробного упокоения души, следовало действовать осмотрительно. Если он по ошибке прочитает католические молитвы над иудеем, то в случае его выздоровления отца Аргуэдаса обвинят, что он воспользовался бессознательным состоянием политического заложника. Он похлопал по руке Роксану Косс. Рука как у ребенка! Такая белая и мягкая, с закругленными на концах пальцами. На одном из них красовался темно-зеленый камень размером с перепелиное яйцо, окруженный мелкими бриллиантами. Обычно он, видя женщину с такими украшениями, тут же старался убедить ее сделать пожертвование в пользу бедных, но сегодня ему почему-то доставляло удовольствие любоваться кольцом на ее руке. Он понимал, что мысль о пожертвовании сейчас неуместна, и почувствовал, как по лбу его заструился холодный пот. А он, как назло, остался без носового платка! Он извинился и попросил разрешения поговорить с командирами.
– Этот человек… – начал отец Аргуэдас, понизив голос. – Я считаю, что он умирает.
– Он не умирает, – возразил командир Альфредо. – Он пытается таким способом вытащить отсюда ее. Он притворяется, что умирает.
– Не думаю. Пульс, цвет кожи… – Он обернулся через плечо, увидел рояль, огромные букеты лилий и роз, приготовленные специально для приема, аккомпаниатора, лежащего на ковре, как большой и бесформенный куль. – Некоторые вещи сымитировать невозможно.
– Он сам решил здесь остаться. Мы выбросили его вон, а он вернулся. Умирающий на такое не способен.
Командир Альфредо тоже обернулся на аккомпаниатора. Потер изувеченную руку. Уже десять лет, как он потерял пальцы, а рука до сих пор болит.
– Возвращайтесь, куда вам велено, – сказал командир Бенхамин священнику. После того как половина людей ушла, он испытывал видимое облегчение, как будто тем самым решалась половина его проблем. Он прекрасно понимал, что это не так, но жаждал хотя бы кратковременного покоя. Комната казалась теперь почти пустой.
– Мне необходимо взять с кухни немного масла для помазания…
– Никаких кухонь. – Командир Бенхамин отрицательно мотнул головой. Желая проявить пренебрежение к молодому священнику, он зажег сигарету. Больше всего он жалел, что оба они – и священник и аккомпаниатор – не убрались из дома тогда, когда им было велено это сделать. Людям нельзя позволять самим делать выбор, оставаться им в заложниках или нет. В то же время опыта грубого обхождения со служителем церкви у него не было, и сигарета потребовалась ему для храбрости. Он потушил спичку и бросил ее на ковер. Он хотел было выпустить дым прямо в лицо священнику, но не смог.
– Хорошо, я могу просто прочитать заупокойные молитвы и обойтись без масла, – немного подождав, сказал отец Аргуэдас.
– Никаких заупокойных молитв! – повысил голос командир Альфредо. – Он не умирает!
– Я спрашивал вас только о масле, – вежливо возразил священник. – О молитвах я вас не спрашивал.
Командирам ужасно захотелось заткнуть ему рот, врезать ему как следует по физиономии, позвать кого-нибудь из боевиков, чтобы тот, приставив автоматное дуло к его спине, загнал его обратно в шеренгу мужчин, но никто из них не мог на это решиться. Такова была власть церкви, а может быть, и власть оперной певицы, склонившейся сейчас над человеком, которого они считали ее любовником. Между тем отец Аргуэдас вернулся к Роксане Косс. Она расстегнула верхние пуговицы рубашки аккомпаниатора и прильнула ухом к его груди. Ее волосы так живописно разметались по плечам, что аккомпаниатор наверняка пришел бы в восхищение, будь он в сознании, но ей не удавалось привести его в чувство. Не смог этого сделать и священник. Отец Аргуэдас опустился рядом с ним на колени и начал читать последние молитвы. Возможно, ритуал выглядел бы торжественнее, будь он в облачении, будь у него масло, а вокруг горели бы свечи, но простая молитва в некотором смысле легче находит пути к богу. Он надеялся, что аккомпаниатор являлся католиком. Он надеялся, что его душа спешит в раскрытые объятия Христа.
– Господь – отец милосердия, через смерть и воскресение своего сына он примирил с собой мир и послал к нам святого духа для прощения грехов. Через служение церкви священником господь может даровать тебе прощение и мир. – Отец Аргуэдас почувствовал прилив нежности к этому человеку, почти осязаемые узы любви. Ведь он играл для нее! Он день за днем слышал ее голос, находился под его волшебным воздействием. И священник с глубокой искренностью прошептал: – Я разрешаю тебя от твоих грехов! – В самое мертвенно-белое ухо. И, правда, он прощал аккомпаниатора за все, что тот совершил в своей жизни. – Во имя отца, и сына, и святого духа!
– Заупокойные молитвы? – с ужасом спросила Роксана Косс, взяв холодную и влажную руку, которая так долго и без устали трудилась для нее. Она не знала испанского языка, но католические молитвы узнаваемы везде. Неужели дело дошло до последних ритуалов?
– Через священные таинства нашего искупления пусть всемогущий бог освободит тебя от всех наказаний в этой жизни и в будущей. Пусть он откроет тебе врата рая и пригласит тебя стать участником вечной радости.
Роксана Косс глядела на него с изумлением, словно на гипнотизера.
– Он был очень хорошим пианистом, – проговорила она наконец. Она тоже хотела присоединиться к молитвам священника, но, если честно, уже их не помнила. Поэтому она добавила: – И был очень пунктуальным.
– Давайте попросим господа подойти к нашему брату с милосердной любовью и даровать ему облегчение с помощью этого святого помазания. – Отец Аргуэдас приложил палец к своему языку, потому что для совершения обряда ему нужно было что-нибудь влажное, но ничего другого он придумать не мог. Этим пальцем он дотронулся до лба аккомпаниатора и сказал: – С помощью этого святого помазания пусть господь в своей любви и милосердии пошлет тебе прощение духа святого.
Пытаясь вспомнить какие-нибудь молитвы, Роксана Косс мысленно увидела склоненных над собой монахинь. Она увидела палисандровые четки, свисающие с их поясов, ощутила запах кофе от их дыхания и легкий запах пота от их одежд. Сестра Джоанна, сестра Мария Джозефа, сестра Серена. Она помнила их самих, но ни единого слова из их молитв.
– Иногда мы заказывали сандвичи и кофе после репетиций, – продолжала Роксана, хотя священник ее не понимал, а аккомпаниатор уже не мог слышать. – Тогда мы немного разговаривали. – Он рассказывал ей о своем детстве. Он из Швеции. Или из Норвегии? Он рассказывал, как холодно бывает там зимой, но ему казалось, что так и надо, ведь он там вырос. Мать не разрешала ему никаких игр в мяч, потому что очень беспокоилась за его руки. После всех денег, которые она потратила на его уроки музыки.
Отец Аргуэдас помазал аккомпаниатору руки и сказал:
– Пусть господь, который очистил тебя от греха, спасет тебя и воскресит!
Роксана взяла прядь его прекрасных белокурых волос и намотала на свои пальцы. Волосы казались безжизненными. Видно было, что это волосы человека, уже не принадлежащего к этому миру. Если говорить честно, то порой она испытывала легкое отвращение к своему концертмейстеру, хотя месяцами они работали друг с другом вполне по-дружески. Он знал, что от него требуется. Он играл страстно, но никогда не пытался затмить собой ее. Он был спокойным и сдержанным человеком, и это ее вполне устраивало. Она никогда не пыталась вызвать его на откровенность. Он никогда не занимал ее мысли настолько, чтобы вести с ним задушевные беседы. Потом было решено, что он поедет с ней на эти гастроли. И как только шасси самолета оторвались от взлетной полосы, он вдруг схватил ее руку и признался, что живет под невыносимым бременем любви. Неужели она этого не знает? О, эти дни, проведенные подле нее, под звуки ее пения! Он склонился над ней и попытался опустить голову на ее грудь, но она его оттолкнула. Это продолжалось в течение всех восемнадцати часов полета. Продолжалось и в лимузине, который вез их в отель. Он умолял ее и плакал, как ребенок. Он перечислял все туалеты, которые она надевала на каждой репетиции. Машина неслась вдоль сплошной стены листвы и зарослей лиан. Куда она едет? Он попытался дотронуться до ее юбки, но она стряхнула его руку тыльной стороной ладони.
Роксана опустила голову и закрыла глаза. Она сложила руки вместе с зажатой в них прядью его волос.
– Молитва сама по себе может быть чем-то приятным, – сказала сестра Джоанна. Эта сестра была ее любимицей: молодая и даже хорошенькая. В своем столе она держала шоколад. – Не обязательно просить то, чего ты хочешь. Можно просить вещи, которые ты высоко ценишь. – Сестра Джоанна часто просила Роксану спеть для детей пасхальное песнопение «О, Мария, мы венчаем тебя венцом из цветов» – даже в разгар чикагской зимы.
– Он постоянно просил, чтобы я рассказывала ему о Чикаго. Я выросла в Чикаго, – шептала она. – Он хотел знать, что значит родиться и жить рядом с оперным театром. Он говорил, что теперь, когда он оказался в Италии, он никогда больше не сможет ее покинуть. Он говорил, что больше не сможет выносить эти холодные северные зимы.
Отец Аргуэдас глядел на нее не в силах понять, что она говорит. Может быть, это исповедь? Или молитва?
– Может быть, он съел что-нибудь не то? – продолжала она. – Может быть, ему попалась еда, на которую у него аллергия? А может, он был болен еще до того, как мы сюда поехали? – Воистину она совсем не знала этого человека.
Некоторое время все трое оставались неподвижны: аккомпаниатор с закрытыми глазами, оперная певица и священник, вглядывавшиеся в его лицо. Потом Роксана Косс очнулась и уверенным движением залезла в карман аккомпаниатора, вытащила оттуда бумажник, платок и пачку денег. Она наскоро просмотрела бумажник и бросила его на пол. Паспорт находился здесь же: шведский. Потом она обшарила карманы его брюк. При этом отец Аргуэдас прекратил свои молитвы и уставился на нее. Тут она нашла шприц для подкожных инъекций – распечатанный и использованный – и маленький стеклянный флакончик с пластиковой пробкой, пустой, но на самом дне его перекатывались одна или две капли. Инсулин. Все дело было в инсулине! Им обещали, что они вернутся в отель к полуночи, и у него не было причин брать с собой несколько флакончиков. Она вскочила на ноги, зажав это неопровержимое доказательство в руках. Отец Аргуэдас поднял голову, когда она кинулась к командирам.
– Он диабетик! – закричала она. Слово, звучавшее более или менее одинаково на всех языках. Все эти медицинские термины имеют латинские корни и должны быть понятны на всех языках. Она взглянула на мужчин у стены, внимательно за ней наблюдавших, словно сейчас исполнялась очередная опера, только ныне это была трагедия о смерти пианиста. «Il Pianoforte Triste» [Печальный рояль (ит.).].
– Диабетик! – сказала она Гэну.
Гэн, считавший, что в данный момент главная роль принадлежит священнику, тут же выступил вперед и объяснил командирам то, что они, должно быть, и сами уже прекрасно поняли: человек находится в диабетической коме. Это означало, что где-то существует лекарство, которое может его спасти, если он, конечно, еще жив. Они подошли на него посмотреть. Командир Бенхамин выбросил сигарету в мраморный камин, достаточно большой, чтобы вместить трех упитанных детей. И действительно, трое детей вице-президента обожали играть в этом камине, особенно после того, как из него выгребли всю золу и отдраили камни: они воображали, что их украли ведьмы и собираются здесь изжарить. Отец Аргуэдас прочитал положенные в таких случаях молитвы, опустился на колени возле аккомпаниатора, медленно сложив руки, склонив голову и закрыв глаза. Он про себя молился о том, чтобы усопший обрел утешение и радость в вечной божественной любви.
Открыв глаза, он увидел, что возле аккомпаниатора он уже не один. Отец Аргуэдас ласково улыбнулся столпившимся вокруг людям.
– Кто может нас отделить от любви Христа? – сказал он в качестве объяснения.


Опустившаяся на пол Роксана Косс была прелестна: бледно-зеленые складки ее шифонового платья напоминали весеннюю листву, волнуемую нежными порывами апрельского ветра. Она взяла руку аккомпаниатора, ту самую руку, которую так берегла его мать, руку, которую она столь часто видела без устали бегающей по клавишам. Рука была уже холодной, а краски лица, и так нездоровые в последние несколько часов, продолжали быстро меняться: вокруг глаз появилась желтизна, вокруг губ синева. Галстук и запонки с него сняли, но на нем оставалась черная фрачная пара и белый жилет. Он все еще был одет для концертного выступления. Никогда, ни одной минуты в своей жизни, она не считала его плохим человеком. И всегда признавала блестящим пианистом. Только теперь она начала чувствовать к нему то, о чем он мог раньше только мечтать. И мечтал вплоть до того мгновения, когда их вместе закупорили в самолет и он открылся ей в своей любви. Правда, теперь, когда он мертв, она уже не может его этим обрадовать.


Все заложники отошли от стены и переместились на другую сторону комнаты, где столпились вокруг аккомпаниатора плечом к плечу с террористами. Раньше каждый из них в глубине души завидовал аккомпаниатору, ведь он так хорошо играл на фортепьяно, он в отличие от них повел себя как истинный рыцарь и прикрыл ее своим телом. Но теперь, когда он умер, они почувствовали горечь утраты. В конце концов, он умер ради нее. Даже находясь в другом конце комнаты, они понимали весь ход разыгравшейся драмы, хотя действующие лица говорили на языках, которых многие из них не понимали. Он никогда не говорил ей, что болел диабетом. Он предпочел остаться рядом с ней, а не просить инсулин, который мог спасти ему жизнь. Бедный аккомпаниатор, их товарищ по несчастью. Он был одним из них.
– Ну вот, человек умер! – провозгласил командир Бенхамин, вскидывая руки. Его собственная болезнь усугубилась при мысли о смерти, и боль иголочками пронзила все нервные окончания его лица.
– Как будто другие люди не умирают! – холодно возразил командир Альфредо. Он столько раз бывал на волосок от смерти, что не мог всего и упомнить: пуля в животе с тяжелыми последствиями, отстреленные пальцы всего через полгода после первой раны, еще одна пуля, слегка задевшая шею.
– Мы пришли сюда не для того, чтобы убивать этих людей. Мы пришли захватить президента и уйти.
– Но президента нет! – напомнил ему Альфредо.
Командир Гектор, не доверявший никому, опустился на пол и собственноручно пощупал у мертвого яремную вену.
– Пожалуй, стоит теперь в него стрельнуть, а потом вынести тело наружу. Пусть знают, с кем имеют дело!
Отец Аргуэдас, погруженный в свои молитвы, вскинул голову и посмотрел прямо на командиров. Идея стрелять в уже умершего человека показалась заложникам, знавшим испанский, гнусной. Те, кто не знал, что Роксана Косс не говорит по-испански, теперь поняли это, потому что она никак не прореагировала на богохульные слова Гектора и даже не изменила позы: голова опущена на руки, юбка красивыми волнами раскинулась вокруг нее.
Немец по имени Лотар Фалькен, который знал испанский язык достаточно, чтобы понять идею командира, протиснулся к Гэну и попросил перевести его слова.
– Скажите им, что в этом нет никакого смысла! – сказал он. – Из раны не польется кровь! Можно выстрелить ему прямо в голову, но те, кто снаружи, все равно поймут, что смерть наступила не от огнестрельного ранения! – Лотар был вице-президентом фармацевтической компании «Хехст», а до этого много лет проработал в университете преподавателем биологии. Он больше всех переживал по поводу этой смерти, потому что именно инсулину принадлежала львиная доля в продукции его компании. По существу, «Хехст» являлась ведущим немецким производителем этого лекарства. В офисе компании инсулина было в избытке, три упаковки каждой разновидности всегда имелись под рукой у персонала на всякий случай, рефрижераторы были набиты им до отказа. Он приехал на этот прием, посчитав, что если «Нансей» собирается строить в этой стране завод электроники, то почему бы и их компании не открыть здесь свое производство. Теперь он стоял и смотрел на человека, который умер, не дождавшись инсулина. Он не смог спасти его жизнь, но он мог, по крайней мере, избавить его от посмертного надругательства.
Гэн перевел сказанное, стараясь подбирать такие слова, которые рисовали бы картину самыми черными красками, ведь он тоже не желал видеть, как стреляют в несчастного аккомпаниатора.
Командир Гектор вытащил пистолет и задумчиво посмотрел на пол.
– Это смешно, – сказал он.
Роксана Косс подняла на него глаза.
– В кого он собирается стрелять? – спросила она Гэна.
– Ни в кого, – заверил ее Гэн.
Она вытерла пальцами глаза.
– Но он же не чистить вытащил свой пистолет? Может, он теперь собирается убивать нас? – Голос ее был усталым, будничным, как будто она говорила, заглядывая в бумажку, чтобы проверить, в каком состоянии дела.
– Вам лучше сказать ей всю правду, – прошептал Гэну вице-президент. – Если кто-нибудь и может остановить это безобразие, то только она.
В компетенцию Гэна не входило решать, что для нее лучше, а что хуже, что говорить ей, а что нет. Он ее совсем не знал. Он понятия не имел, как она воспримет такое известие. Но тут она дотронулась до его колена точно так же, как человек стоящий касается руки другого, чтобы усилить свою аргументацию. Гэн взглянул на эту знаменитую руку, касавшуюся его ноги, и почувствовал себя сконфуженным.
– По-английски! – потребовала она.
– Они решили стрелять в него, – признался Гэн.
– Но он же мертвый! – уточнила она на тот случай, если они этого еще не поняли. – Как сказать по-испански «мертвый»?
– «Difunto», – ответил Гэн.
– Difunto! – Голос ее повысился до самых верхних регистров. Она встала. В какой-то момент она совершила ошибку, сняв с ног туфли, и теперь в комнате, полной мужчин, казалась совсем крошкой. Даже вице-президент был выше ее на несколько сантиметров. Но когда она расправляла плечи и гордо поднимала голову, она, казалось, вырастала, как будто за годы, проведенные на сцене, научилась управлять не только голосом, но и всем своим телом. А на этот раз ей помог гнев, и она словно возвышалась над всеми окружающими. – Учтите, – обратилась она к командирам, – каждая пуля, выпущенная в этого человека, сперва пройдет через меня! – Она чувствовала себя ужасно виноватой перед аккомпаниатором. Она потребовала у стюардессы, чтобы та нашла ей другое место в самолете, но салон был набит до отказа. В попытках его успокоить она проявила немалую жестокость по отношению к нему.
Она указала пальцем на Гэна, который помялся, но все-таки перевел им то, что она сказала.
Стоящие вокруг, словно на выставке, мужчины горячо одобрили происходящее. Такая любовь! Он умер за нее, она умрет за него!
– Вы захватили одну женщину, американку, и человека, о котором раньше никто на свете не слыхал… но если вы убьете меня, то совершите роковую ошибку… Если вы это сделаете… вам все понятно? – повернулась она к переводчику. – То гнев божий падет на вас и на весь ваш народ!
Без всякого перевода – четкого дословного перевода – все присутствующие прекрасно понимали, о чем она говорит. Точно так же они ее понимали, когда она пела Пуччини по-итальянски.
– Уберите его отсюда! Выбросьте его, если вам надо, за ворота, пусть те, кто там стоит, отправят его домой в гробу! – На Роксану Косс снизошло вдохновение, ее лицо сияло, как у Жанны д'Арк перед сожжением. Закончив свою тираду, она вздохнула во всю глубину своих профессионально разработанных легких, а затем снова села на пол – спиной к командирам. Она приложила голову к груди своего аккомпаниатора. Грудь была совершенно неподвижной, но она заставила себя сохранять спокойствие. Более того, она с удивлением обнаружила, что ей приятно прикасаться к его телу, в недоумении спрашивала себя: неужели именно теперь, после его смерти, она начинает любить его? Чтобы поддержать в себе это чувство, она его поцеловала. Его губы были дряблыми и холодными, под ними ощущалось жесткое сопротивление зубов.
Откуда-то из середины толпы выступил господин Осокава. Он достал из кармана чистый и выглаженный носовой платок. Как дико, подумал он, оказаться в таком унизительном положении, что можешь предложить женщине лишь эту малость. Тем не менее она охотно взяла платок, словно это было как раз то, что ей нужно, и приложила его к глазам.
– Вы все, давайте назад! – скомандовал командир Бенхамин, не желавший становиться свидетелем еще одной трогательной сцены. Сам он тоже отошел, сел в одно из кресел у камина и зажег сигарету. Делать было нечего. Он не мог ее ударить, как, вообще-то говоря, следовало бы сделать, потому что после этого в комнате наверняка начался бы бунт, а он не был уверен, что рядовые бойцы его армии не встанут на ее защиту. Он не понимал только одного: откуда это чувство вины перед аккомпаниатором? Альфредо был прав, этот человек не должен был умереть первым. Иногда ему казалось, что половина всех людей, которых он в жизни знал, уже мертва. Вся штука была в том, что эти люди не просто умирали, но были убиты самыми жестокими способами, что совершенно лишало его по ночам сна. Но этот человек, аккомпаниатор, умер сам по себе, просто умер, а это совершенно другое дело. Он подумал о своем брате, находившемся в тюрьме: он тоже почти что умер, потому что день за днем проводил в холодной, темной дыре. Он надеялся, что его брат продержится еще некоторое время, проживет хотя бы пару дней, до тех пор пока их требования не будут удовлетворены и он сможет выйти на свободу. Смерть аккомпаниатора его взволновала. Оказывается, люди могут умирать просто оттого, что другие люди вовремя не приходят им на помощь. Он посмотрел на дым своей сигареты.
– Отойдите оттуда сейчас же! – вновь скомандовал он толпе, и на этот раз те подчинились. Даже Роксана поднялась на ноги и выполнила команду вместе с остальными. Она выглядела очень усталой. Командир произвел смотр своей армии и дал ей новые указания. Заложники должны были рассесться на стульях и ждать.
Альфредо подошел к телефону и нерешительно взял его в руки, как будто не совсем точно знал, что с ним делать. Война не предусматривала сотовых телефонов, они делали ее какой-то несерьезной. Он пошарил в одном из многочисленных карманов своих защитных штанов, достал оттуда карточку Месснера и набрал его номер. Он сообщил ему, что у них тут появился больной, вернее мертвый, и поэтому им необходимо переговорить об эвакуации тела.
Без аккомпаниатора атмосфера изменилась. При желании данное утверждение можно было бы понять так: «После освобождения ста семнадцати заложников атмосфера изменилась». Или так: «После того как террористы пообещали, что никого не убьют, атмосфера изменилась». На самом деле это было неправдой. Все они переживали именно смерть аккомпаниатора, даже те, кто совсем недавно разлучился с женой или любовницей, кто с тоской смотрел им вслед, когда они двигались по пути к свободе в своих великолепных, но измятых вечерних туалетах. Теперь они думали только об умершем. Они совсем не были с ним знакомы. Многие думали, что он американец. И все они относились к числу тех, чей организм без перебоев вырабатывает инсулин, а вот он умер без инсулина, не желая расставаться с женщиной, которую он любил. Каждый задавал себе вопрос, как бы поступил он сам, и каждый решал для себя, что, пожалуй, ничего подобного не сделал бы. Аккомпаниатор олицетворял собой безрассудство, которое было им свойственно разве что в молодости. Они не понимали только одного: что у Роксаны Косс, которая теперь сидела в уголке громадного дивана и тихонько плакала, уткнувшись в платок господина Осокавы, никогда не было романа со своим аккомпаниатором, что она знала его только в профессиональном качестве, что когда он попытался открыть ей свои чувства, то это оказалось для него катастрофической ошибкой. Любовь, во имя которой так легко и безрассудно жертвуют жизнью, всегда бывает безответной. Симон Тибо никогда бы не умер в глупом порыве любви к Эдит. Совсем наоборот: он бы малодушно принял любую помощь и при этом постарался бы себя убедить, что делает это исключительно ради продолжения их совместной жизни. Но, не зная фактов, никто толком не понимал, что же случилось на самом деле, и поэтому все думали, что аккомпаниатор был лучше и храбрее их самих, что он любил гораздо сильнее, чем способны любить они.
В комнате воцарилось оцепенение. Цветы, в огромном количестве украшавшие помещение, уже начали увядать, на лепестках белых роз появилась тонкая коричневая кайма. Шампанское в недопитых бокалах выдохлось и потеплело. Юные террористы вымотались настолько, что засыпали прямо у стен и сползали на пол, не просыпаясь. Заложники по-прежнему находились в гостиной, некоторые перешептывались, но большинство сидело молча. Они устраивались поудобнее в креслах и тоже засыпали. Своим стражам они не доставляли ни малейшего беспокойства. Они разбирали с диванов подушки и растягивались на полу – почти так же, как в предыдущую ночь, только гораздо удобнее. Все понимали, что ничего другого им не остается, что они должны оставаться в этой комнате, вести себя тихо, избегать резких движений. Никто даже не помышлял о том, чтобы сбежать, воспользовавшись окном ванной комнаты, куда все ходили теперь без охраны, – может быть, по какому-то негласному джентльменскому соглашению. И все выказывали особое преувеличенное уважение к телу аккомпаниатора, их аккомпаниатора, ведь теперь им предстояло жить по тем стандартам, которые он для них установил.


Когда появился Месснер, он спросил перво-наперво о Роксане Косс. Губы его теперь казались тоньше, выражение лица непреклоннее; не отдавая себе в том отчета, он заговорил по-немецки. Гэн тяжело поднялся со своего кресла и начал переводить командирам его слова. Те указали на женщину на диване, с платком, прижатым к глазам.
– А сейчас она должна отсюда уйти, – сказал Месснер тоном, не терпящим возражений.
– А что, появился президент? – спросил командир Альфредо.
– Она должна сопровождать домой тело. – Перед командирами стоял теперь совсем другой Месснер. Вид комнаты, усеянной лежащими на полу заложниками, покалеченного вице-президента и парней с автоматами – все это вызывало у него в прошлый раз тягостное ощущение. Но теперь он был по-настоящему зол. И не был вооружен ничем, кроме своего гнева и маленького красного значка, который красовался у него на руке для защиты от направленных на него автоматов.
Командиры перенесли его гнев со сверхъестественным терпением.
– Мертвым, – объяснил Гектор, – все равно, кто находится рядом с их гробом.
– Вы сказали «всех женщин»!
– Мы прошли через вентиляционные ходы, – напомнил ему командир Бенхамин, а затем, после паузы, добавил образное выражение: – Как кроты.
– Я должен убедиться, что могу вам доверять, – сказал Месснер. Гэн изо всех сил старался передать его тон, напористые интонации, манеру рубить слова, как будто бьющие мягкой колотушкой по барабану. – Вы мне тут говорите всякие вещи… А почему я должен вам верить?
– Мы отпустили слуг, больных и всех женщин, кроме одной. Похоже, она представляет для вас наибольший интерес? Задержи мы другую, вы не придали бы этому такого значения?
– Так я могу вам доверять?
Бенхамин с минуту обдумывал его слова. Потом поднял руку, словно для того, чтобы потрогать свою рану на щеке, но передумал.
– Мы с вами по разные стороны баррикад.
– Швейцарцы никогда не встают на чью-либо сторону, – оборвал его Месснер. – Мы держим только сторону Швейцарии, то есть нейтральную.
Никто из командиров не нашел, что еще сказать Месснеру, которому не требовались доказательства, что аккомпаниатор, лежащий у его ног, мертв. Священник накрыл его тело скатертью, взятой со стола, и скатерть была совершенно неподвижна. Месснер вышел из дома без дальнейших препирательств и вернулся через час в сопровождении помощника. Они привезли с собой медицинскую каталку, вроде тех, которыми пользуются сотрудники «Скорой помощи». Каталка была нагружена ящиками и мешками, и, когда все это было с нее снято, они уменьшили до минимума ее высоту и попытались взгромоздить на нее крупное тело аккомпаниатора. В конце концов им пришлось призвать на помощь нескольких молодых террористов. Смерть делает человека очень тяжелым, как будто все его прежние деяния, вся долгая жизнь возвращается к нему в эти последние мгновения и ложится свинцовым грузом ему на грудь. Когда аккомпаниатора все-таки уложили на каталку, из-под узорчатой скатерти выскользнули его красивые руки, наконец его увезли из зала. Роксана Косс отвернулась, как будто разглядывала диванные подушки. Господину Осокаве показалось, что в эти мгновения она воображает себя Брунгильдой и мечтает о коне, который унес бы ее в огонь вслед за телом возлюбленного.
– Мне представляется, что они не должны были доставлять нам еду таким способом, – обратился вице-президент к сидящему рядом с ним незнакомцу, несмотря на то что был голоден и весьма интересовался содержимым ящиков. – Мне представляется, из уважения к смерти они могли бы сделать две отдельные ходки. – Предзакатный свет пробивался сквозь высокие окна гостиной и рисовал на полу золотые полосы. Красивая комната, подумал вице-президент, а в это время дня она особенно прелестна. Он очень редко возвращался домой раньше темноты, а часто и вовсе не бывал дома, замещая президента то в одной поездке, то в другой. Лед в полотенце почти полностью растаял, и рукав его крахмальной рубашки промок от постоянно стекающей по руке воды. Тем не менее влажная прохлада полотенца приносила облегчение его распухшему лицу. Он размышлял, где будут спать сегодня ночью его жена и дети: может быть, президент и его жена пригласят их к себе, чтобы сделать себе на этом рекламу? А может, они снимут комнату в отеле? Он надеялся, что они найдут приют у кузины Анны. Анна обеспечит жене комфорт, развлечет детей и послушает их рассказы о нападении бандитов. Конечно, им придется спать в кроватях по двое, а может, поместиться и на выдвижной софе, но тут нет ничего страшного. Все ж лучше, чем в чопорных гостевых покоях у Масуды, тем более что Эсмеральду он наверняка пошлет спать на половину слуг.


Гэн и господин Осокава устроились на другом конце комнаты возле окон, подальше от своих соотечественников. Строгие правила вежливости не позволяли другим мужчинам присоединиться к ним без приглашения. Даже в таких чрезвычайных обстоятельствах субординация оставалась нерушимой. В своем нынешнем настроении господин Осокава не нуждался в компании.
– Он был потрясающим аккомпаниатором! – сказал он Гэну. – Я чувствую свою ответственность за них обоих. – Из всех мужчин в комнате господин Осокава был единственным, кто оставался в пиджаке и галстуке. Вообще, его костюм поразительным образом сохранил свою безупречность.
– Вы хотите, чтобы я ей сказал?
– Что?
– Об аккомпаниаторе? – уточнил Гэн.
Господин Осокава посмотрел на Роксану Косс, которая по-прежнему сидела отвернувшись, лицо ее скрывал каскад волос. Несмотря на то, что рядом с ней на софе сидели другие люди, она казалась совершенно одинокой. Священник находился рядом с ней, но не с ней. Глаза его были закрыты, губы как будто беззвучно шептали слова молитвы.
– О, я думаю, она это знает! – А затем добавил с сомнением: – Я уверен, что все ей об этом уже говорили.
Гэн не настаивал. Он ждал. В его обязанности не входило давать советы господину Осокаве. Он знал, что секрет его профессии заключается в умении ждать, пока хозяин придет к тому или иному заключению.
– Если это не покажется слишком бестактным, – наконец сказал он, – может быть, вы передадите ей мои соболезнования? Скажите ей, что я считал ее аккомпаниатора смелым и талантливым человеком. – Он посмотрел Гэну прямо в глаза, между ними промелькнуло что-то необычное. – А что, если я действительно несу ответственность за его смерть? – снова спросил он.
– Каким образом?
– Ну, это же мой день рождения. Они приехали сюда ради меня.
– Они приехали сюда работать, – возразил Гэн. – Они вас вообще не знали.
Господин Осокава, которому только что исполнилось пятьдесят три, выглядел внезапно постаревшим. Он совершил ужасную ошибку, принимая такой дар, и теперь он как будто расплачивался годами своей жизни.
– Скажите ей, да-да, скажите ей обязательно, что я очень скорблю.
Гэн кивнул, поднялся со своего места и пересек комнату. Комната была огромной. Даже если не считать большой прихожей и столовой, примыкавших к ней с разных концов, сама гостиная имела весьма сложную конфигурацию и состояла из трех отдельных помещений, так сказать, комнат в комнате, заставленных стульями и креслами. Для концерта вся мебель была сдвинута к стенам, а потом, в ходе дальнейших событий, постепенно снова возвращалась в середину, совершенно стихийно и хаотически, потому что заложники устраивались как могли. Если водрузить в этой комнате стойку регистратуры, она станет напоминать огромное гостиничное фойе. А если бы здесь был пианист, подумал Гэн… но тут же отбросил эту мысль. Роксана Косс сидела одна, но неподалеку от нее располагался молодой террорист, прижимающий к груди винтовку. Гэн уже видел раньше этого мальчишку. Это он держал Роксану Косс за руку, когда все заложники в первый раз легли на пол. Интересно, почему он запомнил именно этого, ведь все остальные сливались для него в одно неразличимое целое? Очевидно, что-то было в его лице, нежном, в некотором смысле интеллигентном, неординарном. Гэну самому не понравилось, что он это заметил. В этот момент парень открыл глаза и встретился взглядом с Гэном. Минуту они смотрели друг на друга, а затем одновременно отвели глаза в стороны. В животе у Гэна появилось странное тянущее чувство. Тем легче будет говорить с Роксаной Косс. Она не пугает его так, как этот парнишка.
– Извините меня, – обратился он к ней. Он выбросил из головы юного террориста. Никогда в жизни он не подошел бы к ней по собственному почину. Никогда бы не нашел в себе мужества выразить ей свою собственную симпатию и соболезнования, точно так же как господин Осокава не нашел бы в себе мужества обратиться к ней напрямую, даже если бы его английский был превосходным. Но вместе они ощущали себя в этом мире вполне свободно: две половинки мужества, составляющие вместе одно храброе целое.
– Гэн! – сказала она. Потом грустно улыбнулась. Глаза ее все еще были заплаканными. Она встала с дивана и взяла его за руку. Из всех людей в комнате она твердо знала только его имя, и ей доставляло удовольствие произносить его вслух. – Гэн, спасибо вам за прежнее, за то, что вы их остановили.
– Я никого не останавливал, – покачал головой Гэн. Он очень удивился, услышав свое имя из ее уст. Удивился, как оно звучит. Удивился касанию ее руки.
– Ну как же, все бы пошло насмарку, если бы вы не оказались на месте и не перевели бы им вовремя все, что я сказала. Я бы тоже закричала, как та женщина раньше.
– Вы и так выразились совершенно ясно.
– Подумать только, они хотели в него стрелять! – Она отпустила его руку.
– Я рад, – начал было Гэн и остановился, соображая, чему в самом деле он может быть рад. – Я рад, что покой вашего друга не был нарушен. Я уверен, что очень скоро его переправят домой.
– Да, – сказала она.
Гэн и Роксана одновременно представили себе аккомпаниатора, возвращающегося домой: вот он живой сидит в самолете возле иллюминатора и смотрит на облака, клубящиеся над этой страной.
– Мой работодатель, господин Осокава, просил меня передать вам свои соболезнования. Он хотел, чтобы я вам сказал, что ваш аккомпаниатор был очень талантлив. Для нас большая честь услышать его игру.
Она кивнула.
– Он прав, это действительно так, – сказала она. – Кристоф был очень хорошим. Мне кажется, люди нечасто обращают внимание на концертмейстеров. Наверное, именно это хотел сказать ваш… работодатель. – Она раскрыла ладонь. – Он дал мне носовой платок. – Маленький белый флажок, реющий между ее пальцев. – Боюсь, что я его испачкала. Мне кажется, он вряд ли захочет получить его обратно в таком виде.
– Разумеется, он захочет, чтобы вы оставили его у себя.
– Скажите мне еще раз его имя.
– О-со-ка-ва.
– Осокава, – повторила она медленно. – Ведь это его день рождения мы тут отмечали?
– Да. Он чувствует себя ужасно виноватым из-за всего случившегося. У него очень развито чувство ответственности.
– За то, что это его день рождения?
– За то, что вы и ваш друг приехали сюда выступать. Он считает, что вы оказались в этой ловушке из-за него, и, может быть, ваш друг… – И снова Гэн остановился. Не имело смысла пускаться в такие долгие объяснения. Вблизи ее лицо казалось совсем юным, почти девичьим, с этими чистыми глазами и длинными волосами. Но Гэн знал, что она старше его по крайней мере лет на десять и что возраст ее приближается к сорока.
– Поблагодарите господина Осокаву от моего имени, – сказала она. Потом начала убирать с лица волосы и закалывать их оставшимися шпильками. – Что за черт! Как будто я так занята, что не могу поговорить с ним сама. Он говорит по-английски? Ах да! Ну, вы переведете. Вы среди нас единственный, у кого есть работа. А кстати, существуют ли на свете языки, на которых вы не говорите?
Гэн улыбнулся, представив себе длинный список языков, на которых он не говорил.
– На большинстве языков я не могу сказать ни слова, – ответил он.
Роксана Косс взяла его под руку, как будто почувствовала слабость, и они вместе проследовали через комнату. Нельзя упускать подобный случай! У нее был такой тяжелый день! Все мужчины в комнате замолкли, подняли головы и проводили их взглядом: молодой японский переводчик пересекает широкое пространство гостиной об руку со знаменитой певицей! Как странно и красиво выглядит ее рука на его рукаве, эти бледные пальцы, касающиеся его запястья!


Когда господин Осокава, который старался смотреть в другую сторону, понял, что Гэн ведет Роксану Косс прямо к нему, он почувствовал, что краснеет до самого ворота рубашки. Он вскочил на ноги и стал дожидаться их стоя.
– Господин Осокава, – сказала Роксана и протянула ему руку.
– Госпожа Косс, – ответил он и поклонился.
Роксана села на стул, господин Осокава занял соседний. Гэн придвинул к ним стул поменьше и уселся в ожидании.
– Гэн сказал, что вы чувствуете свою вину за все происходящее? – начала она.
Господин Осокава кивнул. Он говорил с ней с предельной откровенностью: так разговаривают люди, знакомые всю жизнь. Но что такое жизнь? Этот день? Этот вечер? Террористы перевели стрелки часов, и всякое понятие о времени исчезло. Лучше однажды набраться храбрости и высказать все честно, чем погибать от сознания вины, все туже затягивающего горло. Он рассказал ей, что отклонил множество приглашений, поступивших к нему из этой страны, но потом все же согласился, потому что ему сказали, что приедет она. Он рассказал ей, что никогда не имел планов устанавливать с этой страной экономическое сотрудничество. Он сказал, что всегда был большим поклонником ее таланта, и перечислил города, в которых видел ее на сцене. Наконец, он сказал, что в некоторой степени несет ответственность за смерть аккомпаниатора.
– Нет, – возразила она. – Нет-нет! Я пою в самых разных местах. Но очень редко соглашаюсь петь на частных приемах. Говоря по правде, у большинства людей просто нет на это денег. Но раньше я занималась этим часто. Я приехала сюда вовсе не из-за вашего дня рождения. При всем моем уважении к вам я даже не помнила, чей именно день рождения. Кроме того, насколько я понимаю, эти люди пришли сюда тоже не из-за вас: им нужен только президент.
– Да, но я был тем человеком, кто, так сказать, запустил механизм в действие, – настаивал господин Осокава.
– А я? – ответила она. – Я тоже хотела отказаться. И отказывалась множество раз, пока наконец они не предложили мне очень много денег. – Она наклонилась вперед, и, глядя на это, Гэн и господин Осокава тоже склонили свои головы. – Не поймите меня превратно. Я вполне способна чувствовать ответственность. Но то, что здесь произошло, лежит на совести многих. И вас я ни в чем не виню.
Если бы в этот момент террористы вдруг открыли настежь двери, выбросили вон свои ружья и отпустили на волю всех заложников, то и тогда бы господин Осокава не почувствовал такого облегчения, какое он ощутил, услышав, что Роксана Косс его прощает.
Несколько бойцов, держа в руках ящики, которые привез на каталке Месснер, раздавали присутствующим сандвичи, банки с содовой водой, герметически упакованные нарезанные пироги. Что-что, а голодная смерть, по всей видимости, им теперь не угрожает. Когда они взяли по сандвичу, парень вытряхнул перед ними целую горку, жестом предлагая взять еще. Быть может, из-за того, что они сидели вместе с Роксаной Косс?
– Такое впечатление, что я осталась на ужин, – сказала она, распаковывая один из свертков, как подарок. Внутри находился толстый кусок хлеба с мясом, облитый каким-то оранжево-красным соусом. Соус стекал на бумагу, которую она расстелила на коленях. Мужчины вежливо ждали, пока она начнет есть, но долго ждать им не пришлось: она была голодна.
– Наверное, найдутся люди, которые с удовольствием захотели бы иметь такую фотографию, – сказала она, поднося сандвич ко рту. – Вообще-то я очень разборчива в еде.
– В экстремальных обстоятельствах мы все делаем исключения, – сказал господин Осокава, а Гэн перевел. Ему было приятно смотреть, как она ест, приятно сознавать, что горе не захлестнуло ее настолько, чтобы угрожать ее здоровью.
Гэн, увидев в своем свертке кусок мяса (интересно, какое это животное?), остановился и призадумался, так ли уж он голоден. Оказалось, что очень голоден. Он отвернулся от Роксаны и господина Осокавы, опасаясь, что губы его будут испачканы оранжевым жиром. Но до того, как он успел съесть свой сандвич, к нему подошел один из парней в бейсбольной кепке. Они постепенно становились для него различимыми, эти юные террористы. Вот у этого, в бейсбольной кепке, пуговицы украшены портретами Че Гевары; у другого на боку висит нож; у третьего – дешевая ладанка со Святым Сердцем, болтающаяся на шее на веревке. Некоторые были очень высокими, другие очень маленькими, кто-то из них носил бакенбарды до подбородка, кто-то был весь в прыщах. Мальчишка, которого Гэн приметил с самого начала возле Роксаны, имел поистине ангельскую внешность. А парень, который подошел к нему сейчас, говорил на таком безграмотном испанском, что Гэн долго не мог взять в толк, что его хотят видеть командиры.
– Извините, – сказал он по-английски и по-испански, снова завернув в бумагу остатки сандвича и осторожно положив их на стул в надежде, что, когда он вернется, все останется на месте. Особенно ему хотелось попробовать пирога.


Командир Гектор делал карандашные пометки в желтом блокноте. Он был очень дотошен в своих записях.
– Имя? – спрашивал командир Альфредо человека, сидящего на красной оттоманке возле камина.
– Оскар Мендоса. – Человек вытащил носовой платок и вытер рот. Он только что прикончил кусок пирога.
– У вас есть документы?
Господин Мендоса вытащил бумажник, нашел там водительское удостоверение, кредитную карту, фотографии пяти дочерей. Гектор занес в блокнот всю информацию, включая и домашний адрес. Командир Бенхамин взял фотографии и стал их рассматривать.
– Род занятий?
– Подрядчик. – Господину Мендосе очень не понравилось, что они записали его адрес. Он жил на расстоянии всего лишь пяти миль от этого дома. Он собирался предложить свои услуги по строительству фабрики, которую, как ему было сказано, Осокава планировал здесь построить. Вместо этого ему пришлось спать на полу, разлучиться с женой и дочерями – бог знает, на какой срок, – и подвергаться вполне реальной опасности быть убитым.
– Здоровье?
Господин Мендоса поежился.
– Нормальное, насколько я знаю. Я ведь здесь.
– А вы точно это знаете? – Бенхамин вспомнил, каким тоном разговаривал с ним доктор, когда несколько лет назад он приехал в город посоветоваться относительно своего опоясывающего лишая. – Вам не нужны особые условия?
Господин Мендоса взглянул на него так, словно его спрашивали о внутреннем устройстве его наручных часов.
– Да вроде нет!
Гэн встал позади них и ждал, а они продолжали свои расспросы, интересные разве что тем, что ответы давались исключительно беспомощные. Командиры пытались избавиться от большей части заложников. Они стремились выяснить, не может ли кто-то еще так неожиданно и некстати умереть. Смерть аккомпаниатора заставила их поволноваться. Толпа на улице, на некоторое время успокоившаяся, при виде завернутого в скатерть тела снова начала вопить.
– Убийцы! Убийцы! – скандировали они.
С улицы через громкоговорители шел постоянный поток посланий и команд. Телефон звонил, не переставая: все, кому не лень, предлагали себя в переговорщики. Очень скоро выяснилось, что большинству террористов необходимо поспать. Командиры пререкались по поводу какой-то чепухи, так что Гэн даже не успевал переводить. Наконец Гектор прекратил споры, вытащив свой пистолет и разбив выстрелом каминные часы. В их руках все еще находилось слишком много людей, даже теперь, когда их количество уменьшилось вполовину. Командиры расспрашивали заложников одного за другим, записывали ответы и имена. Гэн включался в тех случаях, когда заложники не говорили по-испански. Главные надежды командиры возлагали на иностранцев. Иностранные правительства охотнее платят выкуп за своих граждан. Командиры вынуждены были на ходу пересматривать свои неудавшиеся планы. Пусть президент от них улизнул, все равно они еще способны доставить ему кое-какие неприятности. Они собирались переговорить с каждым заложником в отдельности, оценить его вес, попробовать обменять на своих товарищей, томящихся в строго охраняемых тюрьмах, или по крайней мере получить за них как можно больше денег. Однако дело шло бестолково. Заложники сознательно занижали свое значение во время допроса.
– Нет-нет, я вовсе не руковожу компанией, ни в коем случае.
– Я только рядовой член команды.
– Этот дипломатический пост вовсе не так высок, как кажется на первый взгляд. Меня устроил на него зять.
Никто из заложников не лгал умышленно, они просто слегка искажали правду. Их нервировало то, что ответы записывались.
– Вся информация будет проверена нашими людьми в городе, – снова и снова повторял командир Альфредо, а Гэн переводил это на французский и немецкий, греческий и португальский языки, каждый раз задумываясь, чем заменить «наших людей в городе». Есть вещи, которые переводчик должен опускать.
В середине беседы с одним из заложников, который, как предполагалось, был потенциальным заказчиком несуществующего проекта «Нансей», Бенхамин, верхняя часть лица которого полыхала огнем, повернулся к Гэну.
– Как это вам удалось стать таким умным? – сказал он ему осуждающе, как будто в доме хранилась крупная сумма интеллекта и Гэн ухитрился завладеть ею полностью.
Гэн чувствовал себя усталым, а вовсе не умным. Его мучил голод. Ему хотелось спать, и в голове у него звучали колыбельные мелодии. Он мечтал о своем сандвиче.
– Сэр? – спросил он. Он видел господина Осокаву и Роксану Косс, спокойно сидящих бок о бок и неспособных вести разговор, потому что их переводчик был вынужден помогать террористам.
– Где вы выучили столько языков?
Гэн не чувствовал ни малейшего желания рассказывать им свою историю. Его больше волновало, на месте ли его сандвич. А пирог? Он размышлял над тем, сочтут ли его достойным освобождения, и с покорным смирением утвердился во мнении, что вряд ли.
– Университет, – ответил он просто и снова обернулся к тому человеку, которого они допрашивали.
Наконец списки удерживаемых и отправляемых на волю заложников были составлены, Гэн, по идее, должен был возглавлять список кандидатов на освобождение. Он ничего не стоил, с его помощью нельзя было никого шантажировать. Он был просто наемным работником, точно таким же, как те, кто так замечательно резал лук для торжественного обеда. Но его имени не оказалось ни в одном из списков. Он просто выпал из поля зрения командиров. Он даже не числился рядом с господином Осокавой. Он бы и сам, подобно молодому священнику, решил остаться, но все-таки хочется, чтобы тобой хотя бы поинтересовались. Когда же со всеми допросами и составлением списков было покончено, наступил уже поздний вечер. По всей комнате зажглись лампы. Гэн получил задание сделать копии списков. Как-то само собой получилось, что он начал выполнять роль секретаря.
В конце концов в заложниках решено было оставить тридцать девять человек, считая переводчика, который сам внес свое имя в один из списков. А в окончательном варианте их оказалось сорок, потому что отец Аргуэдас снова отказался уйти. При наличии пятнадцати солдат и трех командиров получилось приблизительно по два заложника на каждого террориста, что показалось командирам вполне приемлемым. Учитывая, что изначальный план предписывал восемнадцати террористам захватить в плен одного президента, этот пересчет демонстрировал наличие у них рационального мышления. Вообще-то им хотелось, или казалось наилучшим, сперва хорошенько помучить кандидатов на освобождение, продержать их еще с недельку, а затем позволить им убираться вон по одному в обмен на выполнение своих требований. Но террористы очень устали. Все заложники имели потребности и жалобы, и захватившим их казалось, что они имеют дело с оравой беспокойных детей, которых необходимо опекать, успокаивать и развлекать. Командирам очень хотелось от них отделаться.
Вице-президент снова вспомнил о своем статусе хозяина. Он собрал фужеры и составил их на большой серебряный поднос, который, как он знал, хранился в столовой в буфете. На кухню ходить ему не запрещали, но только с сопровождающими, и он улучил минуту, чтобы приложиться головой к дверце морозильника. Он вернулся с большим пластиковым мусорным ведром и начал собирать в него обертки от сандвичей. Крошек в этих обертках не обнаружилось, только красные пятна от соуса. Все находящиеся в доме очень проголодались. Он собрал со столов и ковров банки из-под содовой воды, хотя, по сути дела, эти столы и ковры ему не принадлежали. В этом доме он был счастлив. Он всегда так радостно возвращался в этот дом, где смеялись и резвились его дети вместе со своими друзьями, где хорошенькие молодые индианки, стоя на коленях, руками натирали полы, хотя в кладовке имелся электрический полотер, где витал запах духов его жены, расчесывающей волосы у зеркала. Это был его дом. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы вернуться к насущным заботам и не усугублять свое теперешнее положение воспоминаниями.
– Как вы себя чувствуете? – спрашивал он гостей, смахивая рядом с ними в ладонь мусор со столов. – Держитесь! – Ему хотелось засунуть их башмаки под диваны так, чтобы они не валялись посреди комнаты. Ему хотелось переставить голубое шелковое кресло на другой конец комнаты, где оно всегда стояло, но обстоятельства этого не позволяли.
Он еще раз прогулялся на кухню за мокрой тряпкой, надеясь оттереть с ее помощью пятна, похожие на следы виноградного сока, с тугих кисточек ковра. На другом конце комнаты он заметил оперную певицу, сидящую рядом с этим японским господином, чей день рождения все вчера отмечали. Забавно, но из-за боли в голове он даже не мог вспомнить их имен. Они склонили друг к другу головы, она время от времени смеялась, а он в ответ со счастливым видом кивал. Интересно, это был ее муж, тот, кто только что умер? Японец промурлыкал что-то, похожее на песню, она его выслушала, кивнула, а затем очень чистым голосом запела сама. Какой сладостный звук! Сквозь шквал команд, доносившихся из открытого окна, трудно было определить, что именно она поет. Он слышал только мелодию, чистые рулады ее голоса, как это было в далеком детстве, когда он мальчиком бежал с высокого холма мимо монастыря и услышал вдруг пение монахинь, и ему стало так хорошо, словно он уже не бежал, а парил, так что ему даже не хотелось останавливаться, чтобы подольше послушать. Музыка вливалась в него на бегу, становилась ветром, который развевал его волосы, приподнимала над землей. И вот теперь, когда он слушал пение Роксаны Косс, сметая со столов мусор, у него возникло то же самое ощущение. Как будто он слушал перекличку птичек, только одна из них была очень далеко, а другая близко, и поэтому до его ушей доносился лишь ответ.


Когда снова вызвали Месснера, он появился почти сразу. Вице-президента, этого мальчика на побегушках, послали открывать дверь. Бедный Месснер выглядел еще более измученным и обгоревшим на солнце, чем вчера. А может, не вчера? Сколько уже прошло дней? Когда умер аккомпаниатор, сегодня или вчера? Неужели только вчера их наряды были аккуратными и свежими и они ели маленькие отбивные и слушали арии Дворжака? А может, это Дворжака они пили из хрустальных бокалов после обеда? Неужели только недавно вся комната была полна женщин, и в ней струился нежный шифон их платьев, сверкали драгоценные украшения и радовали глаз маленькие вечерние сумочки, скроенные в форме пионов? Неужели только вчера дом был выскоблен до блеска, со всеми его полами, потолками, подоконниками и оконными рамами, все занавески выстираны и накрахмалены, и легкий тюль, и тяжелые драпировки, потому что на обеде ожидалось присутствие и президента, и того самого господина Осокавы, который собирался построить в стране завод? Собственно, вице-президента еще раньше поразило одно обстоятельство: почему это Масуда попросил провести прием в его доме? Если этот день рождения был так важен для страны, то почему не провести его в президентском дворце? Почему, если не потому, что он все знал заранее и не имел намерения сюда приходить?
– По-моему, у вас началось воспаление, – сказал Месснер, дотрагиваясь своими бледными пальцами до пламенеющего лба вице-президента. Он достал сотовый телефон и на смеси английского с испанским сделал по нему запрос насчет антибиотиков. – Я не знаю, какие именно нужны, – сказал он в телефон. – Наверное, те, которые обычно даются людям с разбитыми физиономиями. – Он нажал какую-то кнопку на телефоне и обратился к Рубену: – У вас есть на что-нибудь?.. – Потом повернулся к Гэну: – Как сказать «аллергия»?
– Так и будет, «аллергия», – ответил Гэн.
Рубен кивнул:
– Арахис.
– О чем это он болтает по телефону? – спросил Гэна командир Бенхамин.
Гэн объяснил, что речь идет о медикаментах для вице-президента.


– Никаких медикаментов! Я не даю санкций на медикаменты! – вскричал командир Альфредо. Что вообще этот вице-президент знает об инфекциях? Вот пуля в животе, это да, здесь можно говорить об инфекциях.
– А как насчет инсулина? – спросил его Месснер, захлопывая телефон.
Альфредо сделал вид, что его не слышит. Он пошелестел своими бумагами.
– Вот списки, – сказал он. – Это те, кого мы себе оставляем. А это те, кому позволяем уйти. – Он положил желтые, вырванные из блокнота странички на стол перед Месснером. – А это наши требования. Они несколько скорректированы. Больше никаких послаблений до тех пор, пока все требования не будут выполнены полностью и безоговорочно. Мы, как вы выразились, вполне вменяемы. Теперь настала очередь правительства проявить свою вменяемость.
– Я все им передам, – сказал Месснер, собирая листочки и пряча их в карман.
– Мы были очень добросовестны в вопросах здоровья, – добавил командир Альфредо.
На Гэна внезапно навалилась усталость, он поднял руку в знак того, что нуждается в паузе, и попытался вспомнить по-английски слово «добросовестны». Потом вспомнил.
– Все, кто нуждается в медицинской помощи, будут освобождены.
– Включая его? – Месснер качнул головой в сторону вице-президента, который, погрузившись в затейливый мир лихорадочных видений, не обращал внимания на разговоры вокруг него.
– Его мы задержим, – коротко ответил Альфредо. – Раз нам не предоставили президента, то мы должны иметь в руках хоть кого-нибудь.
* * *
Кроме списка Главных требований (деньги, освобождение арестантов, самолет, доставка всех террористов на самолет и так далее), существовал еще список Насущных Сиюминутных потребностей. Детали тут не особенно интересны, главное, что некоторые вещи террористы хотели получить еще до наступления темноты, то есть до того, как уйдет основная масса заложников: подушки (58), одеяла (58), зубные щетки (58), фрукты (манго, бананы), сигареты (20 пачек с фильтром, 20 пачек без фильтра), леденцы (всех видов, кроме лакричных), плитки шоколада, сливочное масло, газеты, обогревательные приборы… Список продолжался до бесконечности. Словно у тех, кто находился снаружи, были при себе неисчерпаемые запасы всего необходимого. Или для удовлетворения их требований правительство должно было немедленно перебудить в округе всех лавочников и закупить у них все необходимое прямо при свете фонариков.
Когда все заложники собрались в столовой, чтобы услышать, кого отпускают, а кого задерживают, они испытывали чрезвычайное возбуждение. Это напоминало кекуок, или игру в фанты, в которой все участники награждались или наказывались по случайным признакам. Все хотели встретить свою судьбу достойно, и даже те, кто, как господин Осокава или Симон Тибо, точно знали, что у них нет шансов вырваться на волю, стояли здесь с отчаянно бьющимися сердцами. Все считали, что Роксана Косс теперь-то уж наверняка будет отпущена. Идея держать в заложниках одну женщину среди более чем полусотни мужчин казалась всем отвратительной и нелепой. Да, они лишались ее общества, но тем не менее желали ей скорейшего освобождения.
Командиры выкрикивали имена, разделяя заложников на две группы – направо и налево, – и хотя они еще не объявили, какой группе что предстоит, всем это было ясно и без специальных пояснений. Темная стена безысходности отделила тех, кто уже предчувствовал свою злую судьбу, от остальных, охваченных радостным нетерпением. Вот люди, которых сочли менее значительными, возвращаются теперь к своим женам и очень скоро будут спать в своих собственных постелях, будут встречены детьми и собаками с их нелепой, безрассудной и безоглядной любовью. А тридцать девять мужчин и одна женщина с другой стороны комнаты только сейчас начинали понимать, что происходящее не приснилось им в страшном сне, что в этом доме им теперь предстоит провести неизвестно сколько времени и что их похитили не понарошку.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Заложники - Пэтчетт Энн

Разделы:
12345678910Эпилог

Ваши комментарии
к роману Заложники - Пэтчетт Энн


Комментарии к роману "Заложники - Пэтчетт Энн" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100