Читать онлайн Золотая чаша, автора - Плейн Белва, Раздел - ГЛАВА 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Золотая чаша - Плейн Белва бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 0 (Голосов: 0)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Золотая чаша - Плейн Белва - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Золотая чаша - Плейн Белва - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Плейн Белва

Золотая чаша

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 8

Пол вышел из «Брукс Бразерс» и быстро зашагал по улице. Чувство, владевшее им сейчас, можно было бы выразить одним словом: умиротворенность. Он только что купил себе несколько новых костюмов: военная форма, вычищенная и переложенная камфарой, была убрана в дальний угол шкафа, где она и будет лежать долгие годы, дожидаясь того часа, когда он, как когда-то дядя Дэвид, достанет ее оттуда, дабы продемонстрировать в качестве диковинки своим детям. На мгновение ему показалось, что он слышит звонкий голосок: «А что ты делал, папа, в ту Великую войну?»
Ну, он много что делал, да и видел немало, но об этом он предпочитал не вспоминать. Его до сих пор еще мучили кошмары; нередко он просыпался среди ночи в холодном поту и с минуту глядел, моргая, на узкую полоску темно-синего неба там, где на окне разошлись занавески, пока, наконец, слыша рядом с собой ровное дыхание спящей Мими и видя вокруг очертания знакомых предметов, не приходил в себя и не успокаивался.
Проходя сейчас мимо выставленных в витрине прекрасных фуляровых носовых платков и строгих форменных галстуков, он вдруг замер на мгновение: это был магазин, в котором когда-то работал Драммонд; у него еще был такой грустный голос и несколько заискивающий взгляд. Он давно умер.
Это было одним из тех воспоминаний, которые легко могли разрушить всю его умиротворенность.
С усилием он заставил себя встряхнуться. В воздухе в эту последнюю неделю марта уже явственно чувствовалось дыхание весны; в окнах магазинов красовались соломенные шляпки и бумажные нарциссы и, шагая сейчас по улицам, он в первый раз за те два месяца, что прошли со дня его возвращения, почувствовал себя, наконец-то, по-настоящему дома.
Он обещал отцу взять у него дома кое-какие бумаги и просмотреть их за ту неделю, что они с матерью будут отдыхать, поэтому вскоре он повернул на северо-запад к Центральному парку. Пятую авеню заполняли субботние толпы покупателей, обновлявших свой весенний гардероб. Продолжая идти быстрым шагом, он время от времени бросал взгляд на свое отражение в зеркальных витринах. Приятно было вновь увидеть себя в обычном темно-синем костюме. Он все еще был довольно худ, но Мими была полна решимости исправить это, пичкая его с утра до вечера густыми супами, пудингами и домашней выпечки булочками. Она беспокоилась о нем, как мать об изголодавшемся ребенке.
Слово «мать» дало его мыслям новое направление. В этот момент он шел через парк, и ему вдруг вспомнилось, что именно здесь, у пруда, он и видел в своем воображении маленьких мальчиков в самые безумные часы войны. Он представлял себе, как сопровождаемые родителями или няней они пускают там свои кораблики. Некоторые вещи никогда не меняются; он все еще помнил, как сам приходил сюда с прекрасным корабликом – обычно в сопровождении фрейлейн, а иногда с Хенни, и эти минуты были для него особенно счастливыми. Возможно, именно поэтому, думая о своем будущем ребенке, он всегда представлял его сыном, и пруд неизменно был тем местом, где он видел себя с ним.
Мими несомненно будет прекрасной матерью. Он легко мог представить ее трясущейся над ребенком, как сейчас она тряслась над ним, стеная по поводу того, что он промочил ноги или не доел свой обед. Как же ей хотелось иметь ребенка! И пора бы уже, давно пора. Сейчас, когда он вернулся и больше ему ничто не грозит, она сможет, наконец, расслабиться, подумал он, и это произойдет. Правда, она не была крепкой женщиной, постоянно страдала от насморка и простуд, но все это были мелочи и они не могли иметь большого значения…
Чудесный у Фредди сын, здоровенький и веселый. Он уже был личностью, во многом похожий на мать и, может быть, на Дэна, но уж во всяком случае, не на Фредди. Ему вспомнилось, как однажды он повел Фредди в синематограф на фильм «Большое ограбление поезда» и держал его за руку, когда на экране мрачные грабители в масках сели на поезд и напряжение достигло апогея. И снова, как наяву, он увидел перед собой лицо Фредди, побелевшее в тот момент от страха.
«Он сидит там, уставясь в пространство», сказала Лия. «Когда ты говоришь что-то, он поднимает голову и смотрит на тебя, растерянно улыбаясь. Такое впечатление, что он совершенно забыл о тебе. И он ни о чем не говорит.»
Голос Лии, от природы чуть хрипловатый, становится еще более хриплым, горло у нее перехватывает от рвущихся наружу рыданий; интонация становится вопросительной, словно она спрашивает, что ей делать и всегда ли будет так, как сейчас. Естественно, ей хочется знать, как сложится их дальнейшая жизнь.
Любому хочется знать, что произойдет с ним в будущем. Людям кажется, что если бы вся их жизнь, от начала до конца, была разложена перед ними, как картинка-загадка на столе, то они могли бы лучше подготовиться к ней. Но как можно жить, зная все заранее?
Однажды во Франции он услышал в воздухе шум моторов, зловещее жужжание, которое все нарастало и нарастало… И вот, наконец, они появились в его поле зрения – три стальные летающие машины; они находились в бою, сея вокруг смерть и разрушения, пока одна из них не рухнула, объятая пламенем, на землю. Он вспомнил сейчас, как тогда на мгновение подумал о возможности новой войны и ужаснулся… Упаси нас, Господь, от такой войны, в которой сотни или даже тысячи летающих машин поднимутся в воздух…
Что произойдет? Нет, лучше этого не знать. Время вдруг словно ускорило свой бег. Мимо него проезжало сейчас почти столько же автомобилей, сколько и экипажей. Фредди вспомнил о праздновании Нового года в 1900 году, с тех пор прошло почти двадцать лет; какой же будет жизнь еще через двадцать? Уже и женщины курят! Даже Мими поддалась моде и закурила один раз, но ей, к счастью, это не понравилось. А вот Лии курение пришлось по вкусу. Но это и не удивительно. Лия всегда любила все новое.
Только его родители, кажется, совсем не менялись. Надежная старая гвардия, принимающая перемены медленно, с осторожностью. Хорошо иметь таких родителей, подумал он, их присутствие дает тебе ощущение незыблемости, постоянства, когда все вокруг словно подхватил вихрь. То же самое можно сказать и о бабушке Анжелике, которая все еще живет идеалами Старого Юга. Он внутренне усмехнулся, испытывая как всегда, когда думал о бабушке, смешанное чувство нежности и раздражения.
На своем месте на Сентрал-Парк-Вест стояла и «Дакота», все тот же маяк, каким она была когда-то для маленького мальчика, возвращавшегося домой после дня, проведенного в парке…
Пол вышел на Сентрал-Парк-Вест и оказался на улице, которая, он был уверен, всегда останется для него символом дома. Здесь, среди других таких же солидных кирпичных особняков и стоял его дом, отличаясь от них лишь фонарями по обе стороны парадной двери да резными наличниками на всех окнах сверху донизу. Белоснежное деревянное кружево словно олицетворяло собой чистоту, порядок и процветание. Он поискал в карманах ключ и поднялся по ступеням.
Его мать оставила на серебряном подносе в холле записку:
«Пол, когда будешь уходить, проверь как следует, все ли ты закрыл. В доме никого нет; все слуги уехали с нами».
Мгновение он стоял в тускло освещенном холле, держа в руках записку, затем поднялся по лестнице на второй этаж и вошел в кабинет отца. На письменном столе, рядом с приготовленной для него папкой с бумагами, лежал листок с номером телефона, по которому он мог дозвониться до своих родителей, отдыхавших сейчас на побережье. Побережье… Он вдруг почувствовал грусть, вспомнив, как в детстве ел там сладкую, тающую во рту, пористую «вату» и катался на пони. Неплохо бы и им с Мими съездить туда недельки на две. В конце апреля погода там будет просто чудесной…
В дверь позвонили. Кого, черт возьми, принесло в такую рань в субботу, да еще когда хозяева были в отъезде? Он спустился. Сквозь шторку на верхней застекленной половине двери виднелась смутная тень, без сомнения женская, судя по широкополой шляпе. Он вгляделся, моля про себя небеса, чтобы это не оказалась их болтливая соседка, старая дева мисс Фостер; ему тогда придется впустить ее в дом и она заговорит его до смерти…
Внезапно он отпрянул… Несомненно это ему только почудилось! Господи, этого не может быть! Звонок прозвенел снова, короткая слабая трель, словно к нему прикасалась неуверенная рука. Он открыл дверь.
– Как?! Это ты, Анна! – произнес он.
Сердце его колотилось как сумасшедшее… На мгновение в мозгу у него вспыхнула безумная мысль: она пришла обвинять его, пришла сказать, каким он был чудовищем. Но спустя пять… нет, почти шесть лет?!
– У меня назначена встреча с вашей матерью, – проговорила Анна, глядя куда-то мимо него в глубь холла.
– Моя мать? – переспросил он с запинкой. – Моя мать? Но ее здесь нет. Здесь никого нет, кроме меня.
– Она сказала мне прийти этим утром в одиннадцать. – Глаза ее продолжали смотреть мимо.
– Я ничего не понимаю. Они уехали на побережье, на ферму к кузине Бланш. Их не будет, по крайней мере, неделю.
– Она сказала мне прийти в одиннадцать часов.
Он заметил, что ее пальцы в простых нитяных перчатках лихорадочно крутят ремешок сумочки, и боль внезапно пронзила его сердце, словно кто-то вонзил в него иглу.
– Входи, – сказал он. – Возможно, она оставила для тебя записку. Мы посмотрим вместе на ее столе.
Он отодвинулся, пропуская ее в дом. Проходя мимо, она задела его краем юбки. Он вспомнил или подумал, что вспомнил, запах, который всегда исходил от нее; запах не духов или мыла, но свежей травы, омытого дождем воздуха или юности. Воротничок ее хлопчатобумажной блузки лежал поверх воротника ее костюма; он был украшен по краю ручной вышивкой; из прически выбился медный завиток. На мгновение ему показалось, что все это ему только снится, что он поднимается сейчас с Анной по лестнице не наяву, а во сне.
– В утреннюю гостиную, – сказал он, хотя слова были излишни, так как она уже вошла туда.
Жалюзи были опущены и, подняв их, он подошел к небольшому письменному столу, на котором лежала почтовая бумага, календарь и маленькая записная книжечка.
– Никакой записки, – сказал он.
Анна все еще нервно крутила в руках ремешок сумочки. Ее волнение отдавалось болью в его душе. Он хотел, чтобы она ушла.
– А, вот, на календаре! Она написала это на календаре. Но это в следующую субботу. Ты пришла на неделю раньше.
Анна подняла голову. На лице у нее было написано откровенное отчаяние.
– Я была уверена, что это сегодня.
– Тогда это, вероятно, ошибка моей матери. Мне очень жаль.
Он понимал, что в отличие от него, она совсем не думала сейчас о том, что было у нее с ним в прошлом; мысли ее были заняты чем-то совершенно иным, что очевидно и привело ее сюда сегодня, и на его месте могла оказаться миссис Монагэн, да и вообще кто угодно, ей это было в высшей степени безразлично.
Очень мягко он произнес:
– Могу я спросить, что тебя тревожит? Не могу ли я чем-нибудь помочь?
– Я собиралась попросить вашу мать одолжить мне некоторую сумму денег.
– Сядь, Анна. Расскажи мне все подробно.
– Но я вас задерживаю. Вы в пальто.
– Тогда я его сниму. Спешить мне некуда.
Она вновь опустила глаза, устремив взгляд на стоявшую на полу корзинку с вязанием. Разговаривая с ней, он обратил внимание, что ее иностранный акцент был теперь едва заметен. Ну что же, она, вероятно, многому научилась за то время, что он ее не видел…
– Мой муж, Джозеф, он маляр, очень много работает. У нас есть ребенок, маленький мальчик… он работает ради ребенка, вы понимаете. И он хочет добиться большего. Он и еще один человек, ирландец, водопроводчик, они работают на стройках вместе и очень хорошо разбираются в этом деле, так вот, они хотят… в общем у них сейчас появилась возможность купить дом…
Она продолжала быстро говорить, время от времени останавливаясь, чтобы перевести дух, и он видел, что этот рассказ был для нее истинной мукой.
– Если бы у него… если бы у Джозефа было две тысячи долларов, он смог бы приобрести этот дом, они вдвоем отремонтировали бы его, а затем продали бы. Он говорит, что так все и начинают. О… – вдруг воскликнула она почти сердито, – я не хотела приходить сюда и просить! Почему люди должны одалживать деньги человеку, которого они даже не знают?
– Полагаю, единственная здесь причина – их желание, – он улыбнулся.
– Вы хотите это сделать?
– Да. И уверен, мама поступила бы точно так же, если бы она была сейчас здесь, поэтому я сделаю это вместо нее.
В глазах Анны было изумление. Судя по всему, она была почти уверена, что ей откажут; она явно не рассчитывала так быстро получить согласие. О… но он просто должен был что-то для нее сделать! Должен был показать ей, что у него есть сердце и ему знакомо раскаяние…
– Ты обладаешь мужеством и силой духа, – сказал он. – Поэтому-то я и хочу это сделать.
Чековая книжка лежала у него в кармане. Он достал ее и взял ручку, испытывая в этот момент чувство спокойной уверенности и силы, которое всегда приходит к тебе, когда ты кому-то можешь помочь.
– Как зовут твоего мужа?
– Джозеф Фридман.
– Вот, возьми! Две тысячи долларов. Когда вернешься домой, скажи ему, чтобы он сразу же поставил здесь свою подпись. Это долговая расписка. Ты можешь послать ее мне по почте. Хотя, нет, отправь ее по этому адресу моей матери.
Похоже, она едва сдерживала слезы.
– Не знаю, что и сказать!
– Не надо ничего говорить.
– Муж будет вам очень благодарен. Вряд ли он ожидал, что… но это было для него последней надеждой. Видите ли, нам больше не у кого попросить такую сумму денег.
Конечно же, все это было идеей ее мужа. Он несомненно заставил ее прийти сюда. Какой же, наверное, было для нее мукой нажать на звонок! Он вспомнил, как она убежала из этого дома в то утро…
– Он такой хороший человек. Самый честный, самый добрый и порядочный на свете…
С души ее свалилась огромная тяжесть и, почувствовав облегчение, почти счастливая, она сейчас без умолку болтала, не в силах остановиться.
– Должно быть, я кажусь вам ужасно глупой, правда? Какая женщина скажет, что ее муж нечестен?
Он рассмеялся.
– Немногие, думаю. Надеюсь, эти деньги помогут тебе добиться того, что ты хочешь, Анна.
Господи, подумал он, о чем мы говорим! Какое мне дело до ее мужа? Когда-то я прижимал ее к своей груди, говорил ей что люблю ее, а сейчас мы разговариваем с ней о ее муже и двух тысячах долларов!
В комнате было слишком жарко. Она расстегнула жакет; ее блузка была отделана рюшами.
– Расскажи мне, – попросил он, – расскажи мне о своем малыше.
– Ему четыре года.
– Он похож на тебя?
– Не знаю.
Губы ее изогнулись в улыбке. Как он мог забыть об этой ямочке на ее подбородке?!
– Волосы рыжие?
– Нет, светло-русые. Вероятно, потом они станут такими же темными, как и у его отца.
Внезапно что-то сдавило ему грудь, так что он чуть не задохнулся. Он вдруг необычайно ярко представил себе Анну и этого другого мужчину в момент зачатия ребенка. Слово муж не задевало его раньше, оно не осознавалось им в полной мере до того момента, когда она сказала: «…как у его отца». Итак, она и этот мужчина… они… Господи, какой же ты дурак, Пол! А ты что думал? Он уставился на нее, на крошечные жемчужины в ее ушах, на грудь, слегка колыхавшуюся в такт дыханию под тонкой белой блузкой, на шелковистые пряди волос, упавшие ей на щеки, волос, которые этот мужчина мог распускать и целовать, когда и сколько ему хотелось.
Сердце вновь заколотилось в его груди. И словно сквозь толстый слой ваты он услышал собственный голос:
– Знаешь, ты стала еще красивее, чем раньше, Анна. И ее ответ:
– Правда?
Внизу на улице прогудел автомобиль. Гудок донесся словно издалека; улица, город, мир отошли куда-то вдаль. Вся вселенная сузилась для него в этот момент до размеров комнаты и дивана, на котором сидела Анна. Снова она опустила глаза; Господи, да ее ресницы были темными, а совсем не рыжими! Неужели он никогда этого не замечал? Внезапно ему показалось, что она, как зачарованная, чего-то ждет; похоже, у нее мелькнула та же мысль, что и у него…
На ковре дрожало яркое пятно света. В следующее мгновение он подумал: нет, пятно неподвижно, просто все дрожит у меня перед глазами. Тишина была такой абсолютной, что у него звенело в ушах; это был высокий тонкий звук, как от насекомых на лужайке в конце лета; звон усиливался и стихал и снова усиливался, а он все ждал и, наконец, больше был не в силах ждать…
Он опустился на пол и уткнулся лицом в ее колени. Ее ладонь погладила его по волосам. Он поднял голову, или это она, наклонившись, приподняла ее? Поцелуй был самым долгим, самым сладким… Его пальцы нащупали пуговицы на ее блузке, невидимые под рюшами. Не прерывая объятия, они, сначала медленно, затем с лихорадочной поспешностью начали освобождаться от мешавшей им одежды.
Он опустил ее на середину дивана и накинул поверх них обоих лежавшее в углу пикейное покрывало. Ее освобожденные от шпилек и заколок волосы закрыли подушку. Ее сильные руки обхватили его именно так, как он видел это в своих мечтах. Из-под полуприкрытых век блеснули ее глаза, а потом закрылись, как и его тоже, и они погрузились в блаженство, которому нет названия.
Когда он проснулся, они по-прежнему лежали обнявшись, и она все еще спала. Осторожно высвободившись, он отодвинулся, желая получше ее рассмотреть, исследовать вновь нежную округлость ее плеча, с которого соскользнуло покрывало, и очаровательную ямочку под ключицей. Почему она его так привлекала? Чем отличалась она от других прекрасных юных женщин? Его пульс, который до этого бился ровно, вновь участился, но теперь не от желания, а от внезапно охватившей его мучительной тоски. Он склонился ниже, словно стремясь запомнить каждую черточку ее прекрасного лица. Но ведь в мире, несомненно, существовали и другие, не менее прекрасные лица?
Он встал, оделся и аккуратно сложил ее валявшуюся на полу одежду. Затем сошел вниз и долгое время стоял там, глядя на улицу. Он чувствовал себя совершенно опустошенным.
Ему вспомнилось латинское выражение: Post coitum homo tristus est.
type="note" l:href="#n_59">[59]
Но чувство, которое он сейчас испытывал, было глубже естественной меланхолии, так часто следующей за вспышкой страсти. Намного глубже. Так, погруженный в раздумье, он и стоял у окна, устремив невидящий взгляд на мальчишек, бросавших шарики на противоположной стороне улицы, и лошадь, медленно тащившую в гору тяжелый воз, груженный спаржей, ревенем и тюльпанами в горшках.
Внезапно он услышал, что Анна сбегает по лестнице и бросился ей навстречу. С безумным, искаженным лицом она пролетела мимо него.
– Подожди! Подожди! Анна, ты, что, рассердилась?
– О… – воскликнула она, – рассердилась… нет-нет!
– Но что случилось?
– Что я наделала! Что наделала!
Мгновение он находился в растерянности, но, наконец, думая, что понял, в чем тут дело, произнес:
– Анна, дорогая, ты не сделала ничего плохого. Ты не должна думать, что я… Анна, я уважаю тебя больше, чем любую другую из знакомых мне женщин.
– Уважаете меня? – проговорила она с запинкой. – Сейчас?
– Да, конечно. Почему же нет? Ты самая очаровательная в мире женщина… И это было самой прекрасной, самой естественной вещью на свете.
– Естественной?! У меня ребенок. И муж.
Он попытался взять ее руки в свои, но она вырвалась.
– Ты не сделала им ничего плохого, моя дорогая.
– О, Господи! – горестно вскричала она.
– Послушай, когда ты жила в этом доме, ты была юной девушкой, в сущности почти ребенком. Я ни за что на свете не прикоснулся бы к тебе тогда. Но я желал тебя с первой же нашей встречи. В то время я этого не понимал, но сейчас я это знаю. И ты желала меня тоже… ты ведь знаешь, что это так. Здесь нечего стыдиться. Запомни это.
– Я не хочу этого помнить! Я ничего не хочу помнить! Она лихорадочно ощупывала рукой замок, пытаясь открыть дверь.
– Я должна выйти! Выпустите меня!
– Я не могу отпустить тебя в таком состоянии! Пожалуйста, присядь на минуту и давай поговорим. Пожалуйста!
Но она словно обезумела. Наконец замок поддался, дверь с грохотом распахнулась, и она бросилась по ступеням вниз. Он кинулся было за нею, затем заставил себя остановиться; она была в истерике и – вне всякого сомнения – окажет ему сопротивление, произойдет отвратительная сцена, и ей от этого будет не легче.
Остро сознавая свою полную беспомощность, он смотрел, как она торопливо идет по улице. У него не было никаких сомнений, что она направилась домой.
Медленно он поднялся по ступеням и вошел в дом. В гостиной матери он вновь опустил жалюзи, сложил покрывало и подушки и на мгновение замер, глядя на то место, где еще совсем недавно лежала Анна, ароматная, бело-розовая. Автор какого-нибудь романа, подумал он, вероятно написал бы здесь: «Это было как сон»; но для него это было не сном, а самой что ни на есть явью, самым реальным, самым прекрасным переживанием в его жизни! К горлу его подступили рыдания.
Он повернулся, собираясь уходить, и в этот момент случайно заметил на полу браслет. Ее браслет. Он наклонился и поднял его. Тоненькая, дешевая побрякушка. Но именно потому, что она была такой тоненькой и дешевой, вид ее глубоко его тронул. Анна имела так мало, в сущности, почти ничего. Он надеялся, что не доставил ей сейчас слишком больших страданий; он надеялся, что со временем она будет вспоминать о том, что произошло между ними, с радостью, с той же глубокой радостью, какую она испытывала, когда все это происходило. И он подумал: я увижу ее снова. Это не конец. Это просто не может быть концом.
Он вышел на улицу и направился через парк к своему дому. Рядом затормозило такси, но он махнул водителю, чтобы тот проезжал. Он был сейчас весь как натянутая струна, и ему следовало пройтись, чтобы хоть немного расслабиться.
Ее лицо словно все осветилось изнутри, когда она заговорила о своем сыне. Волосы у него будут такими же темными, как и у отца, сказала она. Его вдруг снова охватил этот глупый гнев на незнакомого ему мужчину, которому она принадлежала. Он попытался представить его себе, но смог вспомнить только то, что он показался ему очень молодым. Скорее всего, сказал он себе, он моего возраста и, однако, я думаю о нем, как о человеке, намного меня моложе. Почему? Не потому ли, что я более удачлив, более независим; по счастливой случайности мне ни у кого не приходится просить денег.
Все это правда, подумал он. Но почему я должен чувствовать за собой какую-то вину? Да, я богат, но так устроен мир и тут уж ничего не поделаешь. Я могу так много дать ей…
Он ускорил шаг. Зародившаяся в его мозгу смутная мысль вдруг приобрела совершенно четкие очертания.
Ты можешь убедить ее оставить мужа, ты знаешь это, Пол. Ты знаешь, что ее можно убедить…
Услышав звук поворачиваемого в замке ключа, горничная вышла в холл.
– Миссис Вернер просила передать вам, если вы рано вернетесь, что она будет дома в три. Подать вам ленч, мистер Вернер?
– Нет, благодарю вас. Я не голоден.
Он прошел в библиотеку, где на столике его ждала нераскрытая «Нью-Йорк таймс». Мими знала, что он не любит читать газету, которую до него кто-то трогал. Машинально, не вникая в смысл, он прочел заголовки.
Затем, подчиняясь какому-то внутреннему побуждению, он взял с полки одну из своих книг по искусству, и его настроение сразу же улучшилось. Раскрыв ее наугад, он увидел великолепно выполненную репродукцию картины Ван Гога «Вид на море в Сент-Мари-де-ла-Мер». Он вспомнил то магическое действие, какое произвела на него эта картина в тот, первый раз, когда он стоял перед ней в амстердамском музее. Магия шедевра, магия, которую невозможно передать словами! Это было что-то, что ты мог только чувствовать. Ты словно переносился туда, в это место, где на невысоких холмиках волн лежала белая пена, и белые облака таяли, как рыхлый снег, среди мириадов оттенков небесной синевы, от зеленого до почти черного.
От мыслей о картине он обратился к отображенной на ней реальности; с необычайной отчетливостью он вспомнил, как стоял тогда, глядя на море, на южной оконечности Прованса. Ему показалось, что он снова слышит шум волн, чувствует на своем лице свежий ветер, который принес с собой прохладу в тот жаркий день, когда на небе так ослепительно сияло солнце.
Сердце его, которое было наполнено тоской все эти последние часы, забилось учащенно. Он стоял и смотрел на раскрытую книгу, не в силах оторвать от нее взгляда.
Как же великолепен и изумителен мир! И как мало времени тебе отпущено! Столь многих уже нет, молодых и способных любить; они уже никогда и никого не полюбят. Никогда никого не полюбят, никогда не увидят этой сверкающей на солнце воды…
Так пользуйся же всем этим, пока можешь! Не упускай ничего! Живи!




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Золотая чаша - Плейн Белва


Комментарии к роману "Золотая чаша - Плейн Белва" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100