Читать онлайн Золотая чаша, автора - Плейн Белва, Раздел - ГЛАВА 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Золотая чаша - Плейн Белва бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 0 (Голосов: 0)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Золотая чаша - Плейн Белва - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Золотая чаша - Плейн Белва - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Плейн Белва

Золотая чаша

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 1

Было в беременности нечто такое, подумала Хенни, что смягчало гнев и раздражение; они таяли, словно куски льда под струей кипятка.
Охватившее Анжелику негодование при известии о браке было ею забыто сразу же, как только она заметила состояние Лии; теперь они видели от нее одну только благожелательность. Она купила в качестве приданого новорожденному пеленки и распашонки. Она начала вязать. Что это, задавалась вопросом Хенни. Какой-то глубинный инстинкт выживания расы? Или ее мать просто смягчилась с годами?
Что же до Дэна, то и он устал, наконец, сердиться и волей-неволей приспособился к новому положению Лии в семье.
Эта зима была необычайно суровой. На пятом месяце, хотя ее состояние и не было еще заметно, Лия перестала ходить на работу, так как улицы были покрыты коркой льда. Сейчас, на седьмом, с шитьем на коленях и маленькой таксой, устроившейся там, где мягкие складки ее юбки касались пола, она напоминала портреты Ренессанса; ее подвижное лицо изменилось и выражало покой; хотя прическа ее, в стиле «мадонна», – подумала с доброй усмешкой Хенни, была сейчас, благодаря леди Диане Мэннерс, весьма модной.
Помимо юбки, на ней была серебристо-серая блуза, достаточно свободная, чтобы скрыть ее беременность.
– Это от Пуаре, прошлогодняя модель, – объяснила она Анжелике с Хенни. – На ней пятно, поэтому-то мне ее и отдали. Вы посмотрите какая работа? Только французы умеют делать подобные вещи.
– У тебя хороший вкус, моя милая, – заметила Анжелика. – И дорогой.
Хенни с ней согласилась, и Лия поспешила сказать, на мгновение оторвавшись от своего шитья:
– Вы напрасно беспокоитесь о нас с Фредди. Я знаю, что он никогда не разбогатеет. Он ученый, учитель, как его отец. Мне бы очень хотелось, чтобы он преподавал в какой-нибудь прелестной частной школе. Только не в обычной, ему бы там не понравилось. Я сама способна заработать для нас кучу денег. Одна из наших белошвеек – она русская еврейка, как и я, только действительно из России – когда-то работала в Париже. Она очень умная и хочет открыть собственное дело на паях со мной. Мы с ней знаем, что требуется, и как это сделать. Единственное, что нам нужно, так это начальный капитал.
Хенни задумчиво разглядывала невестку. Да, она многому научилась с тех пор, как пошла работать. Даже по-английски она говорила слегка певуче, копируя, несомненно, ирландку, владелицу заведения. И вспомнив резкую, прямую мать Лии, эту несгибаемую радикалку, Хенни невольно подивилась про себя непоследовательности природы.
– Вы знаете, я видела не так давно у нас в магазине вашу сестру. Она покупала платья. Вид у нее был просто шикарный. Я не сказала вам об этом раньше, решив, что лучше об этом не говорить, но потом… в общем я подумала, может, вам будет это интересно, – произнесла Лия.
– Неужели ты ее помнишь?
– Конечно! Я помню все, даже тот вечер, когда видела ее в последний раз. Я могу даже сказать, во что она была тогда одета.
Хенни тоже могла это сказать. Разрыв произошел в 1908 году; с тех пор прошло целых восемь лет. Почти одна восьмая отведенного человеку времени по библии! Слишком долгий срок, чтобы что-то можно было здесь исправить, однако; слишком, слишком долгий. За эти годы чувство обиды и негодования только еще больше усилилось с обеих сторон. Даже Альфи с Полом считали сейчас, что здесь ничего нельзя было изменить. И ей оставалось только молча скорбеть про себя.
Анжелика, однако, иногда не выдерживала и начинала жаловаться вслух, причитая, что видеть полный разрыв между ее двумя дочерьми было для нее в жизни самым тяжелым бременем.
– Я тут подумала, – сказала вдруг Лия, – может, дядя Альфи даст мне денег, чтобы я могла начать собственное дело? Как вы полагаете, он даст? Он такой щедрый, – она на мгновение умолкла и на лице ее появилось жесткое выражение, – и, в отличие от Дэна, он ко мне всегда хорошо относился.
– Ничего не могу сказать в отношении денег, – ответила Хенни, – но в том, что касается Дэна, то он любит тебя, я в этом уверена. С чего ты решила…
Лия сухо рассмеялась.
– Любит меня! Хенни, я не боюсь правды, почему же вы ее так боитесь? Он с самого начала не желал меня здесь видеть, и мы обе прекрасно это знаем.
На мгновение Хенни растерялась, не зная, что ответить. Замечание было таким горьким, таким несвойственным Лии! Наконец, с легкой запинкой, она проговорила:
– Ты ошибаешься. Он относился к тебе так вначале, потому что ему было трудно привыкнуть к внезапному появлению в доме еще одного ребенка. Нас всегда было только трое…
На лице Лии было такое странное выражение! Неужели причиненная ей в детстве обида оказалась столь сильной, что она до сих пор не могла ее забыть?
– Это единственная причина, Лия, дорогая, поверь мне. Не все хотят усыновить ребенка. Но потом он тебя полюбил – особенно хорошо он относится к тебе сейчас, не так ли? Так что ты видишь то, чего нет. Я в этом уверена.
– Я не вижу того, чего нет, Хенни.
Странный у них получался разговор. Со своими сдвинутыми бровями Лия выглядела сейчас… Да она выглядела по-настоящему рассерженной! В следующее мгновение она поджала губы и поспешно склонилась над шитьем, словно боясь ненароком выдать то, что требовалось скрыть. Хенни почувствовала необходимость продолжить этот разговор.
– А я думаю, что видишь, – произнесла она ровным тоном. – Думаю, это ты не любишь Дэна. Несправедливо с твоей стороны не любить его. Как и не говорить мне, почему.
– Об этом не тревожьтесь, – резко ответила Лия. – Я знаю то, что знаю, и чувствую то, что чувствую. Но у нас здесь царит мир и согласие, не так ли? Поэтому, какое все это имеет значение?
Очень большое, подумала Хенни. Ты заронила во мне подозрения, расстроила меня. Что она имела в виду, говоря: «Я знаю то, что знаю»?
– Ты пытаешься намекнуть мне на что-то, касающееся моего мужа? – спросила она.
Черты молодой женщины моментально смягчились и она стала больше походить на себя прежнюю.
– О, Хенни, нет! – воскликнула она. – Я не имела в виду… конечно же, нет! Мне вообще не следовало ворошить старое, вспоминая какие-то свои детские обиды. Простите, мне действительно жаль, что я вытащила все это на свет.
Что-то во всем этом все-таки было, подумала Хенни. Или во мне снова говорят мои старые страхи, старые глупые страхи в отношении Дэна, и при первом же намеке на что-либо тайное, скрываемое, это первое, что приходит мне на ум?
Да-да, конечно же, так оно и есть! Все это глупости! Просто Лия, в страхе за собственного мужа, сейчас вся как натянутая струна. Бедняжка!
Все мы живем день за днем в постоянном страхе, и все из-за Фредди.
– Прочти, пожалуйста, еще раз последнее письмо от Фредди.
Целая связка этих писем лежала на столе; Лия любила читать их вслух, естественно опуская интимные подробности. Все, что оставалось, звучало, как обычные банальности, во всяком случае, для уха Хенни. Однако сейчас, когда письма стали приходить уже не из Англии, а из Франции, все это перестало иметь какое-либо значение. Главное, они приходили, свидетельствуя о том, что он жив.
– «Настроение у меня бодрое», – читала Лия (как это походило на Джеральда! Их, что, учили где-нибудь так писать?), – «и я полон оптимизма» (как может кто-нибудь быть полон оптимизма, когда вокруг него тысячами гибнут люди? Вероятно, он все еще не на передовой). «Прекрасное и удивительное чувство – ощущать себя частью этой доблестной армии. И солдаты, и офицеры здесь отличаются стойкостью и отвагой».
– Он говорит, как настоящий англичанин, мы даже не употребляем таких слов, – заметил как-то, услышав эти строки, Дэн.
Голос Лии дрогнул, возвратив мысли Хенни к настоящему.
– Послушайте, Хенни. Он пишет: «В первый раз мы были под огнем. Было очень страшно, один грохот мог кого угодно свести с ума. Но сейчас все позади и мы в безопасности. Я рад, что не оказался трусом».
Хенни, ничего не сказав, склонила голову над шитьем. Весь день с хмурого темного неба валил густой снег; внезапно сильный порыв ветра бросил в окно струю снежной крупы, и она с шумом рассыпалась по стеклу. Ужасно находиться на улице в такую погоду! Ужасно лежать в земляной яме и ждать, ждать…
Глаза ее были сухими; во рту пересохло от страха. Весь мир, похоже, сошел с ума.
Здесь, в Америке, Вильсон говорил о мире и в то же самое время поддерживал создание мощного флота. В конгрессе же они заявили, что лишь боеготовность может помочь сохранить нейтралитет. Итак, лучший способ не быть втянутым в войну – это вооружиться! Безумие!
Военное министерство организовало в Платтсбурге тренировочный лагерь для добровольцев.
– Пол туда едет, – сообщила ей на днях Анжелика. – Как офицер, конечно.
Когда же Хенни высказала недоумение по поводу того, что сам Пол ничего ей об этом не сказал, Анжелика объяснила:
– Видишь ли, он совсем не за войну; он лишь хочет, ради собственного блага, получить какую-нибудь подготовку, если предоставляется такая возможность. Думаю, через какое-то время он сам тебе об этом скажет. Вероятно, он собирается с духом, зная, как ты ко всему этому относишься. Да, ты знаешь, – сказала она после минутного молчания, – Флоренс принимает активное участие в деятельности Общества по оказанию экстренной помощи. Они там все выступают за боеготовность, как тебе должно быть известно.
Когда Хенни ничего на это не сказала, Анжелика заметила:
– Это женское противодействие твоей группе… Тогда Хенни вдруг громко проговорила:
– Они утянут за собой в пропасть весь мир, вот чего они добьются.
– Кто добьется? – на лице Лии появилось изумленное выражение.
– Я просто размышляла вслух. Сторонники боеготовности, я имею в виду. Они с каждым днем становятся все громогласнее и громогласнее. Разве ты не заметила, какой атаке мы, «пацифисты», подвергаемся сейчас в прессе?
– Хенни… Фредди сейчас там. Как в такое время можно оставаться пацифистом? Ему может понадобиться помощь до того, как все это закончится.
И снова Хенни не знала, что ответить.
Сын Лии родился солнечным февральским утром, в оттепель. В той комнате, где он лежал в своей кроватке, с сосулек на подоконник снаружи капала вода; завернутый в украшенную вышивкой белую органди и голубое атласное одеяло с завязанной бантами лентой он представлял собой поистине великолепное зрелище. Мими принесла все это, когда ребенку было всего два часа от роду.
– От Пола и меня со всей нашей любовью, – сказала она, передавая Хенни подарок. Несколько мгновений она стояла, склонившись над колыбелью и с завистью глядя на младенца, затем выпрямилась, одновременно стерев с лица это выражение, дабы, не дай Бог, не выдать слишком многого. – Береги себя, Лия. Отдыхай, набирайся сил и не простужайся, – посоветовала она, прежде чем уйти.
Но Лия, к ужасу Хенни, поднялась с постели на третий же день, и сейчас с плоским животом и в очаровательной кофточке сидела на стуле подле детской кроватки.
– Во мне говорит моя крестьянская кровь, – заявила она. – Не могу я лежать в постели, когда чувствую себя так чудесно. Как только я прекращу кормить, я выйду на работу, так как вы сказали, Хенни, что возьмете на себя заботы о ребенке.
Конечно же, она позаботится о нем! Ребенок уже был настоящим королем в доме.
– Взгляни на него, он улыбается, – сказал Дэн.
– Газы, – ответила Лия. – Это только газы.
– Он похож на тебя, Дэн, – заметил Альфи, пришедший вместе с Эмили и Мег посмотреть на новорожденного.
В действительности же он ни на кого не походил, за исключением того, что у него были черные волосы Дэна, целая их копна. Глаза его были большими, носик маленьким и остреньким, а подбородок говорил о силе: красивый ребенок.
– Как ты собираешься его назвать? – поинтересовалась Мег.
– Генри, как моего отца. И мы будем звать его Хэнком. Мне нравится это имя, оно чудесно подходит мальчику. Разумеется, – добавила Лия, – настоящее имя моего отца было Гершель.
– Тогда почему не назвать его так?
– Потому что это не американское имя. Нечестно давать ему такое имя, когда других мальчишек в школе будут звать Боб или Эд. Хочешь подержать его, когда он проснется?
– О, да!
Она несомненно умеет ладить с детьми, подумала Хенни.
А Лия продолжала говорить, и Хенни видела, как довольна она, что малыш находится в центре всеобщего внимания. В конечном итоге очень тяжело, когда никто из твоей собственной семьи не поздравляет тебя и не удивляется твоему новорожденному ребенку.
– Его иудейское имя тоже такое же, как у моего отца: Абрам. Моего отца назвали так в честь деда, а того в честь его отца и так далее.
Мег заинтересовалась.
– А что такое иудейское имя? Хенни быстро ответила:
– У всех евреев есть иудейские имена, потому что изначально мы все пришли из Израиля. Мы и есть Израиль, то есть один народ. У твоего отца тоже есть иудейское имя: Иоханан.
– Почему ты никогда мне об этом не говорил? – удивленно спросила Мег Альфи.
Он покраснел и бросил взгляд на Эмили; было что-то почти виноватое в этом быстром взгляде.
– Как-то об этом никогда прежде не заходил разговор. Да и все это не столь уж и важно.
Альфи закашлялся и покраснел еще больше; даже мочки ушей у него сделались ярко пунцовыми.
И Хенни моментально стало его жаль. В конце концов, если он желал, чтобы его дочь училась в епископальной школе, то это было исключительно его личным делом. Она не знала, что вообще дернуло ее за язык, разве что желание сделать ему что-нибудь в пику, так как ребенка, несомненно, не следовало держать в неведении относительно его семьи, обманывать или запугивать. И все же это было не ее делом. Это было делом Альфи и только его одного.
Мег, однако, придерживалась совершенно иной точки зрения.
– Ты всегда все о себе скрываешь, – упрекнула она отца. – Ты никогда не хотел, чтобы я знала что-нибудь о евреях. Я почти уверена, что тебе не нравится быть евреем.
Эмили резко сказала:
– Как ты можешь так говорить со своим отцом! Ты оскорбила его и должна сейчас же перед ним извиниться!
Она не оскорбила его, подумала Хенни; она лишь сделала ему совершенно справедливое замечание.
Эмили, испытывая неловкость перед присутствующими, проговорила прерывающимся голосом:
– Я совсем не понимаю современных детей. Им ничего не стоит оскорбить своих родителей. В мое время мы и помыслить о таком не могли.
Она не ребенок, возмутилась Хенни про себя, ей уже тринадцать, у нее есть сердце и ум и ее нельзя дурачить, разве вы оба этого не видите?
– Тем более сказать подобное отцу, который так тесно связан со своей семьей, – продолжала упрекать дочь Эмили. – Я жду, что ты все-таки извинишься, Маргаретта.
Мать с дочерью смотрели друг на друга как враги, готовые вот-вот броситься в бой. Альфи демонстративно отстранился от участия в унизительной сцене, делая вид, что внимательно разглядывает связку ключей в своей руке. Лия складывала пеленки. Дэн с Хенни переглянулись.
И тут заговорила Мег:
– Хорошо, я извиняюсь. Я совсем не собиралась оскорблять папу. Мне бы просто хотелось, папа, чтобы ты говорил мне о таких вещах, – голос ее звучал ровно, но Хенни явственно слышала в нем новые и незнакомые ей твердые нотки. – В школе, – продолжала Мег, обращаясь сейчас ко всем присутствующим, – в школе, епископальной ли нет, меня называют еврейкой, тогда как девочки Леви из соседней квартиры говорят мне, что никакая я не еврейка. Выходит, я никому не нужна? Я и ни тут, и ни там. Вам хорошо. Вы все здесь знаете, кто вы такие, за исключением меня, – закончила она.
– Ну что ты, – пробормотал из своего угла Альфи.
– И еще одно. Ты всегда подчеркивала, мама, что все одинаковы и нельзя относиться к другим людям предвзято. Почему же ты тогда ничего не говоришь своим друзьям, которые рассказывают про евреев всякие гадости?
– Ну это уж слишком, Мег! И ты прекрасно это знаешь!
– Нет, не знаю. Я слышала, что говорила эта миссис Легхорн, когда вы играли в бридж.
– Ты подслушивала?
– Нет. Я доставала с полки словарь в соседней комнате, и тут она сказала.
Эмили окончательно вышла из себя.
– Мало ли что говорит глупая женщина! Мы не хотим этого слышать! Довольно, Мег. Довольно!
Неожиданно раздался голос Альфи.
– Ты слишком остро все воспринимаешь, Мег, – сказал он ей не без мягкости в голосе. – Да и всегда такой была. Пора бы тебе уже перерасти подобные вещи, не думать слишком много о себе. Ты хорошо учишься, так и занимайся своими уроками, стремись вперед и обращай как можно меньше внимания на то, что говорят люди. Я сам всегда так поступал и тебе советую.
Хенни была возмущена до глубины души. Дураки! Растерянное и одинокое человеческое существо стоит перед тобой, прося правды и помощи, и ты даже не видишь, насколько она одинока. Да, ты дурак, Альфи, и такая же и ты, Эмили, несмотря на всю твою утонченность и благовоспитанные манеры.
Мег подошла к кроватке. Она несомненно лишь делала вид, что смотрит на ребенка; Хенни понимала, что в этот момент ей никого не хотелось видеть. Ее узкая спина в школьной форме, казалось, одеревенела. Она явно с трудом сдерживала слезы, пытаясь сохранить свое достоинство.
Альфи последовал за дочерью к кроватке младенца.
– Давайте лучше говорить о более приятных вещах, – он махнул рукой, словно отбрасывая от себя все эти мелкие неприятности, которые так портят жизнь. – Я приготовил подарок для этого прекрасного молодого человека, Лия.
– Тетя Эмили уже прислала его! – воскликнула Лия. – Чудесное стеганое одеяльце. Вы так добры.
– Нет-нет, я имел в виду кое-что другое, – Альфи сунул руку в карман. – Чек для тебя, Дэн. Твой заработок.
Это только пара сотен, но я подумал, может, ты захочешь открыть счет в банке на имя малыша.
– Ты меня удивляешь. За что?
– Помнишь те схемы, что ты передал мне в прошлом году? Как же это называется…? Ах, да, когегед.
– Когерер. Это детектор. Когда ты…
– Уволь меня от объяснений. Я все равно ничего не пойму. Что бы там ни было, но мои приятели заинтересовались этой штукой. Пока они еще не решили, как ее использовать, но кто-то спросил меня, не видел ли я тебя последнее время, и я сказал «да» и упомянул о ребенке. Тогда они и попросили меня передать тебе чек. Он заслуживает эти деньги, сказали они, даже если и окажется, что мы никак не сможем использовать его изобретение.
– Они поступили в высшей степени порядочно и необычайно щедро. Я возьму чек ради ребенка. По крайней мере, это покрывает мои расходы на печатание всех этих схем. Спасибо, Альфи.
– Их чрезвычайно интересует твоя работа, Дэн. И это явно процветающее предприятие. У них теперь новый адрес, они уже занимают четыре этажа в доме рядом с Кэнал-стрит. Несомненно, это большой бизнес, я знаю, что говорю, – Альфи позвенел мелочью в кармане своего твидового пиджака.
– Да, обычно ты знаешь такие вещи, Альфи.
– Что пишет Фредди?
– Ничего особенного. Письма приходят часто, но он почти ничего в них не говорит. Как ты понимаешь, почта подвергается цензуре.
– Ты должен им гордиться, Дэн, – произнес с торжественностью Альфи.
– Гордиться? Да он же поступил, как настоящий дурак!
– О! – выдохнула Эмили. – Как ты можешь так говорить! Такие вот молодые ребята, как он, и спасут нас всех! Как бы мне хотелось иметь сына, – добавила она, глядя чуть ли не с негодованием в спину Мег, которая направилась вслед за Хенни на кухню.
– Они говорят так только потому, что у них нет сына, тетя Хенни, – прошептала Мег.
К горлу Хенни подкатил комок.
– Ты так считаешь, Мег?
– Да, конечно. Я видела фильм «Рождение нации». Все это так ужасно, молодые люди, страдающие, раненые… – девочка зажала рот рукой. – Ой, простите! Я не должна была этого вам говорить. Так глупо с моей стороны.
Угловатая, с розовыми острыми локотками и милым, добрым лицом, на котором сейчас появилось обеспокоенное выражение, она необычайно трогала сердце Хенни. Тринадцать лет – трудный возраст, и это самое меньшее, что можно было о нем сказать. Внезапно Хенни почувствовала к девочке необычайную близость.
– Ничего, Мег. Ты хорошая девочка. Ты понимаешь.
В середине зимы 1917 года германское правительство объявило о начале неограниченной войны подводных лодок; вскоре эта угроза была приведена в исполнение. Безоружные американские торговые суда подвергались атакам торпед и вместе со своими экипажами погружались на дно. Уничтожались и безобидные рыбацкие шхуны, и германские подводные лодки были замечены вблизи Лонг-Айленда. Хенни и Дэн посмотрели друг на друга поверх утренней газеты; в глазах обоих было отчаяние.
– Времена, испытывающие души людей, – проговорил Дэн.
Он продолжал вести свой старый спор с Полом, когда бы они ни встречались, что было сейчас не так часто, как в прежние годы.
– Несмотря ни на что, мы должны сохранять нейтралитет в качестве примера остальному миру, – отстаивал он свою точку зрения.
Пол, однако, начинал в этом сомневаться.
– Я нахожу, что я сейчас почти ни в чем не уверен, – сказал он в ответ.
Это замечание могло бы показаться постороннему слушателю банальным или неопределенным, но оно не было таким для Хенни, прекрасно знавшей Пола.
Однако у нее самой было немало причин для душевных мук: иногда ей казалось, что только они с Дэном и были против войны. Один за другим ее старые кумиры изменяли своим взглядам, переходя на другую сторону. Сэмюэл Гомперс
type="note" l:href="#n_45">[45]
обещал в случае вступления нации в войну поддержку профсоюзов. Даже фонд международного мира Карнеги был охвачен военной лихорадкой, а Кэрри Чапмен Катт, суфражистка, прежняя героиня Хенни, обратилась к женщинам своей организации с просьбой внести посильный вклад в военные усилия, если возникнет такая необходимость. Хенни скорбела и, скорбя, удивлялась царившему вокруг нее воодушевлению.
Деньги текли рекой: театры были полны; коляски на Пятой авеню вытеснялись блестящими «Пирс-Эрроуз» с шоферами; повсюду открывались магазины дабы удовлетворить новую потребность в сверкающей роскоши, от платиновых наручных часов до шелковых рубашек. Весь город, казалось, был охвачен радостным возбуждением. Разодетые пары танцевали в «Плазе». Женщины носили короткую стрижку a la Ирэн Касл
type="note" l:href="#n_46">[46]
и танцевали танго в украшенных эгреткой маленьких шелковых шляпках.
Союзники нуждались во всем и прежде всего в кредитах, на которые они могли бы закупить это все: зерно, оборудование, лекарства, боеприпасы, ткани, сталь, уголь, железо, кожу, проволоку, порошковое молоко и множество других вещей. Рынки товаров и ценных бумаг процветали; заводы были завалены заказами; железные дороги запружены поездами и склады забиты товаром; цены на недвижимость утроились, и каждый, от юриста до грузоотправителя, был охвачен лихорадкой обогащения. Целая армия новых миллионеров появилась на свет в эти дни.
Однажды вечером в дверь Ротам позвонил Альфи. Лия только что возвратилась домой с работы. В кухне Хенни кормила с ложки Хэнка, который в рубашечке и пеленке восседал чрезвычайно довольный на коленях у деда.
– Я вас не удивил? – спросил с порога Альфи. – Я просто не мог ждать до завтра и позвонил Эмили, что опоздаю к ужину, так как у меня для вас великолепная новость.
Улыбка Альфи была такой широкой, что, казалось, он сейчас засмеется во весь голос. Хенни моментально решила, что он принес известие о Фредди, что Фредди возвращается домой или даже что он уже здесь и сейчас прячется за дверью.
– Это Фредди? Он возвращается домой?
– Нет, нет, боюсь, ничего похожего. И тем не менее, это очень, очень хорошая новость.
Альфи огляделся в поисках места, куда бы он мог положить свой котелок, но так как в тесной кухоньке каждая поверхность была сейчас занята чем-нибудь, принадлежащим Хэнку – бутылочками, нагрудничками, тряпичными игрушками – он оставил его на коленях.
– Ты помнишь, как-то года три назад ты передал мне чертеж радиопеленгатора?
– Не пеленгатора, лишь небольшой его части, трубки…
– Неважно что это было – я уже не раз говорил тебе, что ничего не понимаю в технике. Так вот… – Альфи на мгновение умолк, предвкушая эффект, который произведут его слова и явно подогревая нетерпение слушателей… – Так вот, это было продано! «Финн и Уэбер Электропартс», это дочерняя компания, начинает его производство! Огромный успех, Дэн. Эта твоя штука сделает тебя богатым, а меня еще богаче. Вот повезло, так повезло. Я бы сам этому не поверил, если бы не держал в руке чек. Смотри. Нет, ты только взгляни на него.
Через голову ребенка Дэн принял у него чек. В полной растерянности он повернул его и взглянул на обратную сторону.
– Я этого не понимаю, Альфи.
– Чего тут непонятного? Прочти, что там написано.
– Тут говорится: «Платить приказу Дэниэла Рота… двадцать тысяч долларов».
– Что?! – воскликнула Хенни, роняя ложку.
– Двадцать тысяч долларов! – ахнула Лия.
Альфи откинулся на спинку стула, глядя на них с ласковой снисходительностью взрослого, подарившего ребенку прекрасную дорогую игрушку и теперь наслаждавшегося его изумлением и восторгом.
– Я все же не понимаю, – нахмурясь, повторил Дэн.
– Это лишь твоя первая доля от продажной цены. Я взял акции от твоего имени и от своего тоже, по пятнадцать акций на каждого. Ты получаешь их как изобретатель, а я как посредник, – глаза Альфи сузились, придавая его лицу хитрое выражение. – Быть посредником не так-то легко, ты должен уметь делать такие вещи. И потом, я постоянно прибегал в этом деле к советам моего адвоката. Мы договорились о получении большей части прибыли как дивидендов в форме акций. Это естественно уменьшает твои налоги… Ты выглядишь совершенно растерянным.
– Так оно и есть.
– Ладно, все это неважно. Как-нибудь вечерком мы сядем с тобой вдвоем и… Хотя, что я говорю? Не вечером, а днем. Я хочу, чтобы ты повидался с моим адвокатом у него в конторе. Он первоклассный специалист, и он тебе все объяснит, расскажет все в деталях и посоветует, куда лучше вложить деньги, потому что… – Альфи усмехнулся, – потому что ты с каждым разом будешь получать все больше этих миленьких чеков, мой друг, и я думаю, ты несомненно захочешь поступить с ними мудро, сделать так, чтобы они давали прибыль.
– Все эти деньги за одну маленькую трубку! Какое-то небольшое устройство! – воскликнул Дэн. – В этом нет никакого смысла.
– Еще какой смысл! Это, как ты говоришь, небольшое устройство в хороших руках стоит золотого рудника.
– В чьих руках? Кому оно нужно?
– Военному министерству, вот кому! Ты получил государственный заказ. И это так и будет продолжаться, всю войну, которая неизбежно начнется, и после нее тоже, потому что, насколько я понял из объяснений Ларри Финна, твоя штука используется в радиопеленгации, а та еще в самом зародыше. Однако уже сейчас они могут вести слежение за вражескими кораблями, имея пару или более передатчиков…
Дэн поднял руку, останавливая его.
– Я не продаю свои идеи военному министерству, Альфи. Тебе следовало бы это знать.
Альфи устремил на него изумленный взгляд.
– Ты, что, рехнулся? Ты не продаешь…
– Нет. Если, как ты говоришь, с помощью этой штуки будут засекать корабли и, следовательно, пускать их на дно вместе со всеми их экипажами, то мне не нужны такие деньги.
– Дэн, да ты просто псих! Война – это тебе не игрушки, здесь или ты убьешь, или убьют тебя. Третьего не дано. Господи, твой собственный сын воюет сейчас там, а ты…
– Не примешивай сюда моего сына!
– Помолчи минуту! Пойми, торговля не прекращается с войной, она вообще никогда не прекращается. Да и почему она должна прекращаться! Человек заслуживает того, чтобы пользоваться плодами своего труда. Почему бы военному министерству или еще кому-нибудь, не заплатить тебе за твое изобретение, если оно способно найти ему применение?
– По той же причине, по какой нельзя позволять владельцам трущоб, становящихся при пожаре настоящей ловушкой, наживаться, сдавая их в аренду беднякам. Ты всегда знал, как я к этому отношусь…
– Я никогда не владел никакими трущобами.
– Я этого не говорил. Я лишь сказал, что все это связано, и вооружения, и сдача в аренду ветхих домов. Это чистой воды эксплуатация, и я не желаю иметь отношения к подобным вещам. Вот почему я не могу взять этих денег.
В комнате было необычайно жарко. Или, может, это только казалось Хенни, у которой сильно стучало в висках. Эти двое мужчин, хотя и совсем разные, но оба порядочные и симпатизирующие друг другу, напоминали сейчас борцов на ринге. Ее брат, лицо которого было багровым, нервно стискивал в руках свою шляпу; Дэн, тоже раскрасневшийся, обнимал одной рукой ребенка, который, сося кусочек сдобного сухарика, уже наполовину спал.
Такое огромное богатство, подумала она. Это было абсолютно нереально. Она посмотрела на Лию, которая раскрыв от удивления глаза, переводила взгляд с одного мужчины на другого, словно перед ней разворачивалась какая-то занимательная пьеса.
– Спасибо тебе, – произнес Дэн. – Я понимаю и чрезвычайно ценю то, что ты хотел для меня сделать. Но и ты должен понять, что я не могу этого принять, – и он протянул чек Альфи.
– Я не собираюсь брать его назад.
– Тогда я его просто порву.
Альфи вытер со лба пот. Он стиснул руками колени и наклонился вперед, словно оказавшись ближе к Дэну, он мог как-то его убедить.
– Дело сделано, Дэн, и его нельзя переделать. Сделка состоялась, акции выпущены, и все уже завертелось. Я не могу повернуть назад, даже если бы захотел. Почему бы тебе не взять чек хотя бы ради Хенни, если сам ты так к этому относишься? Просто перепиши его на ее имя, только и всего.
Дэн покачал головой.
– Не собираюсь изображать из себя святого, Альфи, но Хенни моя жена. Мы с ней одно, – Дэн накрыл ее ладонь своей.
Она почувствовала прилив необычайной гордости и силы.
– Я согласна с Дэном, – прозвенел ее голос, – и не собираюсь наживаться на войне. Не сердись на нас, пожалуйста, Альфи. Мы любим тебя… но у нас с тобой разный взгляд на вещи.
Альфи поднялся.
– Ты дурак, Дэн. Не буду ничего говорить о сестре; как-никак она женщина и плохо знает жизнь. Но ты-то должен понимать, что может наступить день, когда ты, не дай Бог, заболеешь, и уж конечно наступит день, когда ты станешь слишком стар, чтобы работать. Тогда ты об этом пожалеешь. Богатство само плывет тебе в руки, оно даст тебе покой, свободу от всяческих тревог за будущее.
– Мы справимся, Альфи. Мы всегда справлялись. Нам хватает тех денег, что у нас есть.
Хенни увидела, как брат окинул взглядом маленькую тесную кухню и заглянул сквозь открытую дверь в скромную гостиную. Скорее всего, взгляд его был неосознанным, так как он несомненно всегда внутренне содрогался при мысли о необходимости жить в таком тесном и убогом месте, как это.
– Двадцать тысяч долларов, Дэн! Неужели это тебя не впечатляет? – взмолился Альфи.
– Помнишь тот разговор, пару лет назад, когда я сказал тебе, что с радостью отдал бы все свои изобретения, если бы жизнь на земле стала от этого лучше? Мне не нужно богатство. Не представляю, что я делал бы с ним, если бы оно у меня было.
– Подумай еще раз, Дэн. Это лишь первая выплата. В среднем ты будешь получать двадцать тысяч в год, а потом, возможно, и еще больше. Это процветающая фирма и они весьма заинтересованы в твоей работе…
– Прости, что снова тебя прерываю, – произнес Дэн с нескрываемым раздражением, – но мой ответ по-прежнему «нет» и всегда будет таким. Ты берешь чек?
Чек лежал на столе, желтая хрустящая бумага с аккуратно выведенными на ней черными буквами. Лия взяла его, чтобы рассмотреть поближе, и тут же положила назад.
– Я просто потрясен, – произнес Альфи, переводя взгляд с Дэна на Хенни и обратно. – Потрясен. Никто никогда бы этому не поверил, если бы не слышал этого собственными ушами. При всех твоих знаниях, а они временами вызывают во мне настоящий трепет, ты дурак, Дэн. Наивный дурак. Ты все видишь в искаженном свете.
– Ты берешь чек, Альфи? – спокойно проговорил Дэн.
Альфи схватил чек.
– Да, клянусь Богом, я возьму его! Вне всякого сомнения!
– Не сердись, Альфи, – повторила Хенни, когда он направился к двери.
– Сердиться? Нет, я просто поражен и мне жаль всех вас. – Он вновь окинул взглядом комнату. – Ладно, тут, видно, ничего не поделаешь. Доброй ночи, Хенни, – он поцеловал сестру и вышел.
– Полагаю, ты тоже считаешь меня сумасшедшим? – спросил Дэн Лию.
– Да, – ответила она откровенно. – Вы сами хотели знать мое мнение, поэтому я вам и говорю это.
Дэн улыбнулся.
– Все в порядке. Я не сомневался, что ты так думаешь.
– Мне жаль Альфи, – проговорила Хенни. – Он выглядел таким расстроенным.
– Я знаю, – Дэн поднялся. – Возьмите кто-нибудь Хэнка, он заснул. Альфи хороший парень. Мне он нравится, хотя, как иногда мне кажется, я встретил бы большее понимание у эскимоса.
В один из апрельских дней, когда в воздухе веяло прохладой и ветер, раскачивая цветущие вишневые деревья, разбрасывал лепестки по всему приливному бассейну реки, в Капитолии, на совместном заседании обеих палат, выступил Вудро Вильсон:
– Сейчас, когда угроза нависла над всем миром, – сказал он, – нейтралитет более не представляется возможным или желательным… Ужасно ввергать эту великую мирную нацию в войну… Мы будем бороться за то, что всегда было дорого нашим сердцам, за демократию… за права и свободы малых народов… Настал день, – закончил он торжественным тоном, – когда Америке предстоит своей кровью и мощью доказать приверженность тем идеалам, которые привели к ее возникновению и благоденствию… Бог на ее стороне, и она не может поступить иначе…
Шестого апреля Америка вступила в войну.
Весь этот день Хенни бродила по городу. Проходя по знакомым улицам с расположенными на них лавками и магазинчиками, она не могла отделаться от мысли, что всем им грозит великий ужасный холод. Близился новый ледниковый период, и с каждым часом глыбы льда подползали все ближе и ближе, чтобы сокрушить их всех: детей в школьных дворах, толстого бакалейщика, старуху, несущую в корзинке больного кота… Всех их, всех нас…
Ей вспомнились мирные радостные встречи, проходившие годы назад здесь, в городе, и у озера Мохонк, где учителя и квакеры собирались под сонной летней листвой поговорить о будущем, непоколебимо уверенные в том, что с годами мир станет намного лучше. Все это навсегда теперь кануло в Лету.
Бесцельно шагая по улицам, она случайно вышла на авеню, где в приюте для престарелых доживал свои последние дни дядя Дэвид. Она не была у него уже несколько месяцев, поглощенная делами, из которых и складывалась ее повседневная жизнь: работой по дому, заботой о Хэнке, борьбой за мир, ставшей сейчас окончательно бессмысленной. Но главное, постоянный страх за Фредди, тщательно скрываемый ею от Дэна и Лии, совершенно вытеснил из ее головы мысли о дяде Дэвиде. Чувство вины из-за подобной забывчивости, как и внезапное непонятное желание поговорить со стариком, память о тех годах, когда он был человеком, которому она доверяла больше всех в жизни, заставило ее повернуться и направиться ко входу в грязно-белое здание.
– Он читает у себя в комнате, – сказала ей сидящая за столиком у входа медсестра. – Он много времени проводит сейчас за чтением.
Книга лежала на столе у кресла, в котором сидел дядя Дэвид. Она была закрыта; он не читал. Он сидел, уставясь в окно, в котором виднелись лишь мрачные серые крыши.
Когда он с искрой интереса в глазах спросил ее, что происходит в мире, она ответила ему правду: Америка вступила в войну.
– Да-да, война, – проговорил он с отсутствующей улыбкой. – Я был на ней с парнями в синем, ты знаешь? Я показывал тебе свою фотографию?
У его кровати на столике стояла старая пожелтевшая фотография, на которой он был запечатлен стоящим перед армейской палаткой где-то в Теннесси.
– Ты видела ее? – его улыбка была гордой.
– Да, дядя Дэвид, я ее видела.
Она совершила глупость, придя сюда в надежде встретить прежнее понимание, с тем, чтобы поговорить с ним о Фредди и о своем отчаянии, охватившем ее из-за этой войны; она рассчитывала обрести в разговоре с ним утешение и ту силу, которую всегда ей давало общение с ним. Но это было давно. Она опоздала на годы.
– Парни в синем, – дрожащим голосом он начал напевать военный марш, но тут же сбился и замолчал, закрыв глаза.
– Ты устал, дядя Дэвид?
– Да, уже полночь и тебе давно пора быть дома. Что ты тут делаешь? Ступай домой.
Она вышла на улицу, где, по-прежнему, сиял яркий солнечный день, лишенный, однако, в ее глазах всех своих красок, и медленно побрела домой.
Через несколько дней пришел прощаться Пол.
– Я записался добровольцем и мне присвоили офицерское звание. Мобилизация все равно неизбежна, так что выжидать нет никакого смысла.
Интересно, мелькнула у Хенни мысль, что действительно чувствует мужчина, в чем он стыдится признаться, думая о том аде, в котором ему вскоре предстоит очутиться? Она вспомнила Фредди и то, как он сидел здесь тогда, преисполненный уверенности, и говорил о славе и чести, и жертвенности. По лицу Пола, однако, ничего нельзя было прочесть.
– Твой отец с его связями мог несомненно получить для тебя работу в военном министерстве в Вашингтоне, не так ли? – вдруг спросила она. И когда он в ответ лишь удивленно приподнял брови, поспешно добавила: – Я понимаю, что в этом мало чести, но разве много ее в том, чтобы взять в руки оружие и отправиться убивать?
– Я по натуре конформист. Я делаю всегда лишь то, что требуется от меня в данный момент. Я никогда не брал до этой минуты в руки оружие, но думаю, мне в конечном итоге придется этому научиться, – проговорил Пол задумчиво и добавил: – Во мне нет ни капли того чувства, Бог свидетель, с каким уходил на фронт Фредди. Я просто иду и все… Кстати, что он пишет?
– Могу только сказать, что его письма сейчас совсем не те, что были раньше. Он видел мертвых немцев, он написал нам, и они, по его словам, «такие же, как мы». Полагаю, это было для него ударом; в конечном итоге, они оказались обычными людьми, а не дьяволами или недочеловеками, как он считал прежде. Его последние письма даже и письмами трудно назвать. По существу, это проштампованные открытки, знаешь, такие, где надо лишь вычеркнуть то, что к тебе не относится: «я болен и нахожусь в госпитале», «я ранен» или «я здоров». Судя по всему, он сейчас на передовой, и это все, что нам о нем известно.
Пол ничего на это не ответил.
– Подумать только, что ребенок уже ходит, а Фредди даже его не видел! – воскликнула Хенни должно быть в сотый раз.
– Могу я взглянуть на него?
– Да, конечно. Он заснул, но он спит как убитый, так что мы его не потревожим.
Ребенок лежал на животике, уткнувшись лицом в подушку, и им была видна лишь копна темных спутанных волос. Вокруг него на постельке были разложены тряпичные игрушки: мишка, розовый кролик, белая собачка и овечка с бантиком и колокольчиком на шее.
Несколько мгновений Пол стоял, молча глядя на малыша, затем, вернувшись вместе с Хенни в гостиную, сказал:
– Хотелось бы мне иметь такого же. Вероятно, уходя вот так, как я сейчас, начинаешь понимать, что желаешь этого больше, чем думал.
Они с Мими были женаты уже четыре года, подумала Хенни. И с того самого дня, перед самой его помолвкой, когда он пришел к ней, охваченный отчаянием и обезумевший от горя – это был отвратительный день, припомнила она, с сильным холодным дождем, – с тех самых пор они с ним ни разу не говорили о его браке.
Она решила поговорить с ним об этом сейчас:
– Пол, скажи мне, у вас с Мариан все в порядке? Не возражаешь, что я спрашиваю?
– У нас с ней все в полном порядке. Мими хорошая женщина.
Едва ли исчерпывающий ответ! И Хенни решила попытаться вызвать его на откровенность.
– Да, конечно. На нее всегда можно положиться. Она никогда ничего не напутает, не доставит тебе огорчения или беспокойства и не вызовет каких-либо подозрений.
– Только не Мими.
Внезапно Хенни охватило страстное, непреодолимое желание раскрыть душу, поделиться с кем-нибудь своими страхами и сомнениями и, позабыв на мгновение о всякой осторожности, она сказала:
– Прекрасно, должно быть, чувствовать себя так покойно и уютно с кем-то.
– Ну, я уверен, ты и сама отлично это знаешь. Ответ Пола заставил ее вернуться на более твердую почву. О чем она только думает?! Собирается поведать другому о своих глупых подозрениях в отношении собственного мужа, предать соединяющее их чувство, признать хотя бы на мгновение, что их прекрасная совместная жизнь не столь уж совершенна?.. Она поспешно проговорила:
– Да-да, конечно. Я думала о тебе.
В общем-то это было правдой. Пол несомненно заслуживал самого лучшего. А его супружеская жизнь началась так неудачно. Можно было только надеяться, что со временем все утрясется.
– Я не собираюсь совать нос в чужие дела… – заговорила она необычайно мягко, стараясь пробиться к его сердцу и заставить его быть с ней более откровенным. Но он ничего не ответил. Она даже не могла поймать его взгляд. Встревожившись, она решила проявить настойчивость. В конце концов она помогла ему появиться на свет! Она ему все равно что вторая мать!
– А эта, другая… Анна?
Он резко поднял на нее глаза.
– Что ты хочешь сказать о ней?
– Я лишь хотела спросить… ты ничего о ней не слышал?
– Нет. С чего ты решила, что я должен был что-то о ней слышать?
– Не знаю, – Хенни смутилась. – Я ничего не имела в виду. Разумеется, ты не мог о ней слышать. Извини.
– Ничего, все в порядке.
Совершенно ясно, что ему не хотелось говорить о личном, как и ей самой. И кажется в первый раз, насколько она могла припомнить, Хенни почувствовала себя с Полом неловко. Лихорадочно она искала, что бы такое сказать ему, и выпалила первое, что пришло ей в голову:
– Вероятно, Альфи сказал тебе, что Дэн отказался от крупного заказа военного министерства?
– Да, и он считает, что Дэн совершил невероятную глупость.
– Ты тоже так считаешь?
– Даже не знаю, что тебе и ответить. Думаю, здесь каждый поступает так, как подсказывает ему его совесть. Знаю лишь, что союзникам сейчас приходится весьма нелегко. И потом, скажу тебе честно, я не желаю, чтобы немцы победили, поэтому наша фирма с самого начала финансировала закупки союзников. Я согласен с тобой, война отвратительна, но сейчас она с нами и на неизбежных при этом закупках мы делаем деньги. – Он вдруг рассмеялся: – Нашим старым родственникам лучше сейчас не говорить на улицах по-немецки, если они не хотят попасть в какую-нибудь неприятность.
– Они в этом не виноваты, – сказала Хенни. – Мне жаль их, жаль всех и особенно Мариан и твою мать, которым предстоит сейчас разлука с тобой. Я много думаю в последнее время о твоей матери, Пол.
Он замер на мгновение, затем произнес:
– Во всем этом нет никакого смысла, ни в ссорах, ни в войнах… Но с моими женщинами все в порядке, они держатся молодцом. Знаешь, Мими во многом похожа на маму. Вероятно, поэтому они так прекрасно и ладят друг с другом.
– Я рада этому, – сказала Хенни совершенно искренне.
Пол поднялся.
– Тебе не хотелось бы взглянуть, как мы будем уходить? Прощальный парад Двадцать седьмой дивизии состоится тридцатого. Ты могла бы встать где-нибудь в сторонке и посмотреть. Может, тебе даже удастся увидеть меня! Подумай об этом? – Пол криво усмехнулся.
– Я предпочла бы увидеть тебя где-нибудь в другом месте, но я, конечно, приду. Благослови тебя Бог, Пол, – добавила она, когда он ее поцеловал.
Она стояла на лестничной площадке, провожая его глазами, пока он сбегал вниз по ступеням. Внезапно ее охватило жуткое чувство, что она никогда его больше не увидит. Странно, подумала она, глотая слезы, у меня не было такого чувства, когда я провожала Фредди. Я знаю, что увижу Фредди снова, я уверена в этом.
По сверкающей под августовским солнцем Пятой авеню шла, чеканя шаг, Двадцать седьмая дивизия. Флаги украшали окна домов и маленькие флажки развевались в руках тысяч зрителей. Оркестр играл «Звездные полосы навсегда» и «Боевой гимн республики», и тысячи обутых в краги ног поднимались и опускались в такт. Каждый с ружьем через левое плечо и высоко поднятой головой, они маршировали вслед за гарцующей впереди кавалерией под барабанный бой и гром оркестра. Тысячная толпа начала подпевать: «Там, там… янки идут, янки идут… и мы не вернемся домой, пока все не закончится, там, там…»
Показался хвост колонны, Хенни так и не увидела Пола, но зная, что он прошел мимо нее, она молча попрощалась с ним и со всей Двадцать седьмой дивизией, уходившей от нее по сверкающей на солнце мостовой. Затем, остро чувствуя свою чужеродность среди всех этих находящихся в радостном возбуждении людей вокруг нее, которые, весело насвистывая, начали расходиться, она направилась домой.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Золотая чаша - Плейн Белва


Комментарии к роману "Золотая чаша - Плейн Белва" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100