Читать онлайн Водоворот жизни, автора - Пайзи Эрин, Раздел - Глава 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Водоворот жизни - Пайзи Эрин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 3.25 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Водоворот жизни - Пайзи Эрин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Водоворот жизни - Пайзи Эрин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Пайзи Эрин

Водоворот жизни

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 4

– Мы не должны терять связь друг с другом, – серьезно обратилась к Юлии Мона в последний день их пребывания в больнице, когда они уже готовы были отправиться домой со своими новорожденными младенцами. Первым порывом Юлии было поджать губы и отказаться, однако за прошедшие дни она успела привязаться к Моне. Мать Юлии никогда бы не восприняла эту смешливую бродяжку как женщину, но Мона видела Юлию насквозь вместе со всеми ее претензиями, и Юлия чувствовала себя в ее компании прекрасно. В теле Моны было нечто дикое и звериное, что странно волновало Юлию. Женщина имела оливкового цвета кожу и блестящие черные глаза. Когда Мона смеялась, Юлия поражалась розовому цвету ее десен и ровным белым крепким зубам. Живя рядом с ней в уединенной тишине палаты, Юлия испытывала блаженный комфорт от присутствия Моны. Это одновременно забавляло и умиротворяло.
Однажды, после того как Мону навещал Сид (как подозревала Юлия, являлся возможным отцом малышки, но, конечно же, не состоял с Моной в законных отношениях), Юлия набралась смелости спросить у нее:
– Тебе и в самом деле нравится лапанье и поцелуи?
Мона лежала на спине в кровати. За окном стоял жаркий день. Мона взглянула на Юлию и рассмеялась. Она подняла сильные руки над головой и потянулась. От нее пахнуло мускусом. Волосы в подмышечных впадинах были густыми и курчавыми.
– Мне всегда нравился секс и мужское общество, – ответила Мона. – Сид ко мне хорошо относится, и вместе нам очень здорово, но я никогда не буду принадлежать одному мужчине. Они мне надоедают.
Юлия не знала, куда деть глаза. Комната, словно наэлектризованная, наполнилась волнами возбуждения женщины, готовой заняться любовью. Мона добавила:
– Не могу дождаться, когда попаду домой. Приготовить приличную еду, выпить немножко сидра и завалиться с Сидом в кровать. – Она лукаво взглянула на Юлию. Та вспыхнула.
– Тебе не нравится проводить время в постели со своим супругом, угадала?
Юлия опустила глаза.
– Ну, по крайней мере, ему придется подождать недель шесть, – ответила Юлия. – Жаль, что я не смогла привыкнуть и получать от этого удовольствие, хотя, если быть предельно откровенной, мне кажется все это отвратительным и отталкивающим. Я ненавижу его за то, что он со мной делает, и себя ненавижу за то, что мне это не нравится.
В жизни Юлии это был самый честный момент.
Видно это откровение привело Мону в легкое замешательство. Она провела с Юлией десять дней. Вначале ее злило высокомерное отношение к ее персоне. Вскоре она стала сознавать, что Юлия на самом деле была очень беззащитной и уязвимой девчонкой. В сущности, она была не готова к материнству. Мона содрогалась от того, как Юлия обращалась с малышом. А ее манера общения с мужем, пытавшимся выразить свои самые добрые чувства, заставляла Мону удивляться, как она вообще умудрилась зачать ребенка. Все это в конце концов вызвало у нее сочувствие к Юлии.
Вид ее родственников вызвал еще большую жалость. Сестры прибыли в сопровождении Макса. Он просто светился добродушием и вновь обретенным благосостоянием. Его туфли слишком сияли, воротнички были чересчур тугими, а руки унизаны множеством массивных золотых колец. Блеск золота тотчас же привлек внимание Моны, цыганки по рождению. Макс, сексуально отвергнутый женой, тотчас же увлекся Моной. Несмотря на все свои недостатки, Макс был симпатичным и привлекательным мужчиной.
Сестры Юлии чинно уселись на стулья возле кровати и начали тщательный осмотр своего нового племянника. Макс выбрал для себя противоположную сторону кровати и принялся внимательно изучать Мону, которая во всю длину растянулась на своей кровати. Ее груди налились молоком, а глаза эротично светились. Макс ощутил прилив страсти, волной прокатившейся от пяток к коленкам и грозившей охватить его целиком. Он быстренько опустил глаза, скрестил ноги и прокашлялся.
– Чудесный мальчик, – произнес он, голос прерывался от чувств, переполнявших его. Юлия изумилась. Восторгаться младенцем – так непохоже на Макса. Она взглянула на сестер.
– Очень похож на отца. – Таков был общий вынесенный приговор.
– Но не расстраивайся, – сказала Мэри. – Малыши обычно меняются.
Юлия посмотрела на Чарльза. Было столь очевидно, что английским джентльменом ему не быть. Слава Богу, ее мать уже умерла. По крайней мере, он не нахватается этих ужасных еврейских выражений. И не будет перенимать ее чудные привычки и манеры.
Тем временем сестры начали сплетничать. Дядя Рон вызвал их раздражение, отказавшись сделать взнос на похороны их матери. Семейство негодовало. Они планировали установить белый мраморный памятник на могиле своих родителей, которые теперь лежали рядышком на кладбище в Хаммерсмите. Как только этот памятник будет установлен в надлежащем ему месте, то все они тайно надеялись, что наступит конец их мытарствам. Дети, которые были рождены в Англии, ни на минуту не сомневались, что они теперь англичане. Отныне в их семье никогда не будет пахнуть кашей и куриным супом.
– Но ведь дядя Рон никогда ее не любил, – напомнила Юлия.
Сестры в замешательстве переглянулись.
– Как у тебя язык поворачивается такое говорить? – спросила Мэри.
– Потому что, – настойчиво продолжала Юлия, – Рон всегда оставался чужаком и сторонним наблюдателем. Он не верит в семейную жизнь, – добавила она, стараясь произвести на сестер как можно большее впечатление. – Говорят, он встречается с другими женщинами.
Макс был поражен. Он считал, что только он один знал о грехах Рона. Они привыкли тайком обмениваться информацией во время семейных сборищ, пока женщины занимались мытьем посуды, а мужчины собирались поговорить в гостиной.
Юлия не знала, можно ли было верить этому последнему заявлению, однако теперь, держа на руках младенца, у нее было время сопоставить и обдумать все факты. Смерть матери не произвела на нее ни малейшего впечатления. Это случилось в последние месяцы беременности, когда она уже была не в состоянии отправиться на похороны. Несмотря на то, что она всплакнула, получив известие о том, что мать, как и отец, умерла внезапно, Юлия понимала необходимость борьбы за то, чтобы оказаться на ее месте. В особенности когда это касалось Макса. Надежды на то, что Уильям окажется ее социальной поддержкой, утрачена, поэтому ей нужен был Макс, который бы стоял рядом и советовал, что следует сделать, чтобы вскарабкаться вверх по социальной лестнице.
Когда все посетители прощались, выходя из палаты, она пожала Максу руку и спросила:
– Макс, ты ведь поможешь, если мне понадобится твоя поддержка, правда? Теперь, когда нет мамы, мне ведь нужно с кем-то советоваться.
Юлия самодовольно откинулась на подушку: все благополучно шло по задуманному плану.
– Вонючий педераст – твой братец, – сказала Мона, когда все ушли.
– Я не знаю, о чем ты говоришь, – ответила Юлия.
– Понятно, что не знаешь, – рассмеялась Мона. – Ни одна из твоих сестер об этом тоже не имеет ни малейшего понятия!
– Нас так воспитали, – возразила Юлия.
В этот момент проснулся Чарльз и громко заявил о себе.
– Наверное намочил пеленку, – предположила Мона. – Так и есть. Я переверну его. Тебе не стоит этого делать перед кормлением.
Юлии в самом деле становилось дурно до тошноты, когда младенцу приходилось менять пеленку. «Одному Богу известно, как бы я обходилась без Моны», – думала она. Больница вдруг показалась ей надежным и безопасным местом, а мысль о своем маленьком домике пугала неизвестностью. Как она будет управляться с новорожденным младенцем и мужем, который ничегошеньки не понимает кроме своей работы и огорода?
Уильям явился через несколько часов, чтобы забрать ее домой. Ради столь важного события он взял машину господина Фурси. Мона к тому времени уже ушла, и Юлия осталась одна в тишине комнаты наедине с Чарльзом. Ее охватила паника. В семье она была самой младшей, поэтому совсем не знала, как нужно обращаться с детьми. Она даже и младенца никогда на руках не держала. Правда, у ее сестер уже имелись дети, но Юлия никогда ими не интересовалась по-настоящему. Она считала себя «интеллектуалкой» в семье. У нее всегда вызывали отвращение кутерьма, беспорядок, грязь и слизь, которые, казалось, всегда сопровождали любого младенца. Теперь это коснулось и ее: предстояло посвятить годы жизни воспитанию Чарльза, вложить в ребенка все, до последней черточки своего характера. Чем больше она успокаивала себя мечтами и амбициями, тем больше расстраивалась и горевала о собственной участи.
Никто и никогда ей не говорил, что во время родов женщины могут порваться, хотя она даже не почувствовала этого, настолько сильно была душевно потрясена всей процедурой родов, однако с гневом и стыдом припоминала, как грубая акушерка зашивала ее, уверяя при этом, что это совсем не больно. Каждый стежок был похож на сквозной удар раскаленного докрасна ножа, а всего их было восемь. Каждый раз она завывала от боли и стонала. В глубине души она проклинала Уильяма, который смиренно дожидался в комнате для посетителей. Лежа на спине, привязанная ремнями к столу, с разведенными в стороны ногами, она чувствовала себя как здоровенная грязная непотребная баба. Всякий раз, когда воспоминания об этом событии накатывали на нее, слезы ручьями лились по лицу. Она никогда не простит Уильяма за это. Почему-то, даже несмотря на то, что и речи не могло быть о присутствии Уильяма там, она не могла смириться с тем, что его не было, чтобы успокоить и защитить ее в тот момент, когда она больше всего нуждалась в его поддержке. Зародившееся в душе Юлии недовольство своим супругом с каждым разом росло и накапливалось.
Она осторожно опустилась на кровать, поскольку садится из-за швов пока все еще было больно. Чарльза Юлия держала на руках. Теперь, как ей казалось, у них с младенцем установилась более тесная связь. Однако это еще не было похоже на настоящую материнскую связь: многое в младенце вызывало ее отвращение. Но сейчас в ее сердце торжествовало чувство собственности, безграничной власти над этим беспомощным крошечным существом, которое отчаянно в ней нуждалось, чтобы выжить. Кроме того, у нее в жизни появился союзник: Чарльз сполна вернет заботу и годы, потраченные на него матерью. Карьера отразит прилежание и участие Юлии в его учебе. Женитьба станет зеркалом вкуса Юлии в выборе невестки. Его дети будут постигать науку жизненной мудрости, сидя на коленях у Юлии, которая по крупицам собирала и лелеяла для них жемчужины мудрости бытия в этом мире.
Ее задумчивость прервал Уильям, несмело постучавший в дверь.
– Входи, – сказала она, и в ее голосе прозвучала нетерпеливая нотка.
Уильям открыл дверь. Юлия смотрела на него. На его честном лице тенью лежала тревожная мысль о том, как привести жену с младенцем в их маленький домик. Как и Юлия, он чувствовал себя в безопасности, пока она находилась в больнице, но теперь пробил и его час принять бремя забот, в которых Уильям не чувствовал себя хозяином положения, поэтому не знал, с какого края приступить к этой проблеме. Юлия прекрасно понимала ход его мыслей. Она всегда точно знала, о чем думает ее муж. Она ощутила хорошо знакомое ноющее состояние внутри себя, отчего стало муторно и засосало под ложечкой. Оттого, что Уильям примет на себя инициативу, можно было не ждать ничего хорошего. Из этого никогда-никогда ничего хорошего не получалось. Ей приходилось взваливать весь груз ответственности за двоих на свои плечи. Успокоившись, с очаровательной улыбкой она показала на приготовленные чемоданы с вещами.
Взяв на руки Чарльза, она решительно направилась к выходу из больницы, по пути прощаясь с нянечками и медсестрами. Акушерка выразила ей особое расположение, пожелав всего хорошего и обратившись к Уильяму со словами:
– У вас замечательный мальчик, господин Хантер. Он делает вам честь. Вы можете гордиться им.
«Какая чудесная молодая чета», – думала старшая акушерка, провожая их взглядом.
Вряд ли она была столь оптимистична в своих выводах, если бы ей пришлось наблюдать сцену в их доме в десять часов вечера. Юлия пыталась покормить Чарльза. Но она была такой уставшей и расстроенной своим возвращением домой, что молока не хватило. Чарльз разволновался и принялся орать во все горло. Уильям беспомощно уставился на них обоих. Если в этом и состояло отцовство, то насколько же далеко было его представление о хорошеньком милом малыше, дрыгающем ножками на коленях своей счастливой мамочки. Юлия на время кормления ребенка выставила мужа из спальни, но ему слышно было, как он кричал и как выходила из себя Юлия.
Он постучал в дверь, и она разрешила ему войти. Лицо ее раскраснелось от гнева. Чарльз предал ее. Он выставил ее перед мужем далеко не в лучшем свете, представляя ее отнюдь не идеалом материнского совершенства. А Юлия обязана быть образцом совершенства во всем. Любая хорошая мать кормит младенца грудью, а Юлия во что бы то ни стало должна являть собой идеал жены и матери. Следовательно, она будет кормить грудью.
Дни и ночи проходили для Юлии в туманной дымке усталости. Она не была настоящей кормилицей. Грудное вскармливание требует спокойного и всепрощающего характера. Вначале она находила утомительным и скучным долгое сидение в одной позе. Однако постепенно мать и дитя втянулись в монотонность рутины, и она открыла в процессе сосания Чарльза любопытную эротичность. Как большинство матерей, родивших своих первенцев, Юлия добрую половину ночи проводила, бесконечно вскакивая с постели, чтобы подойти к детской кроватке и убедиться, дышит ли малыш. Она придвигала кроватку все ближе и ближе к своей, затем, после одной из самых беспокойных ночей, попросила Уильяма спать в комнате для гостей.
– Твой храп беспокоит малыша. Кроме того, я не слышу, дышит ли он.
Эти слова задели Уильяма, тем не менее, он воспринял свое выдворение с завидным достоинством. Разве он мог себе представить, что ему будет отказано в супружеском ложе еще целых два года. Отправив Уильяма за дверь, чувствуя себя в полной безопасности, Юлия упивалась наступившей личной свободой наедине со своим маленьким сынишкой.
Уильям проснется утром, приготовит свой завтрак, затем принесет ей чашку чая. Он мельком взглянет на Чарльза, который обычно спал в это время, затем поцелует жену в лоб и уйдет на работу. Как только за ним хлопнет дверь, Юлия откинется на подушки, расслабится и будет дожидаться пробуждения Чарльза. По утрам груди болели от прилива молока. Она считала минуты до утреннего кормления. Стрелки медленно подползали к восьми часам, и она водила пальцами по синеватым венам, распухшим и выделявшимся по обеим сторонам груди. Пробуждаясь, ребенок начинал беспокойно ворочаться, и с каждым его движением грудные соски у Юлии невыносимо напрягались и набухали, тогда она брала на руки сонного малыша и прикладывала его к груди. Младенец, почуяв запах теплого сладкого молока, внезапно широко распахивал глазенки, его десны начинали конвульсивно работать, как только он приникал к груди. Обнаружив сосок, он подсовывал под него свой язычок, чтобы удобнее было сосать. Первые глотки материнского молока всегда были очень торопливыми, и она подбадривала его, слегка покрикивая и хныча.
Боль и напряжение отступали, на смену им приходило новое сексуальное ощущение, вызванное его маленьким ротиком, тянувшим сосок. Этого чувства она никогда прежде не испытывала. Конечно, ничего общего с тем, что она ощущала с Уильямом, когда тот пытался иногда неловко забирать ее сосок губами. Когда такое случалось, она считала его идиотом, и оба смущались. То, что она испытывала с Чарльзом, было окружено гораздо более романтическим ореолом, нежели она могла себе представить, и что она связывала с кормлением грудью. Это было слишком сильное животное чувство. Ее тело вдруг бросало в жар, и внутри она ощущала непонятную истому. Часы кормления она теперь стала ждать с нетерпением. Ни в одном руководстве по уходу за ребенком ничего не говорилось об этом ощущении. Все инструкции и пояснения были слишком сухими и примитивными. Ей не с кем было поделиться своими наблюдениями. «Если бы, – размышляла она, – я вдруг столкнулась с Моной, то я бы наверняка спросила ее, нормально ли это чувство».
После окончания кормления, наступало время подъема и одевания малыша. Делая все не спеша, и мама и малыш получали громадное наслаждение. Сначала Юлия принимала ванну и одевалась сама, затем наступал черед для Чарльза. Она уже привыкала к его гениталиям. Теперь они были не такими распухшими, но она по-прежнему никак не могла приучить себя мыть под его крайней плотью. Она решила сделать ему обрезание.
– Будет гораздо чище, – заметила она про себя.
Единственным камнем преткновения в плавном и счастливом течении их бытия было приучение малыша к горшочку. В ее руководстве, сокращенном варианте книги Траби Кинга, говорилось, что мамаши должны позаботиться о том, чтобы их детки начали приучаться к горшочку, начиная с шести недель. Если им не удастся этого достичь, то ребенок обречен на нежелательные последствия в дальнейшем: испортится характер, могут возникнуть ужасные физические осложнения. Юлия имела нетерпеливый характер, и, если Чарльз не мог сходить в горшок, ее неудовольствие было очевидным. Более того, если он не ходил в горшок, а позже портил пеленку, она воспринимала это как личное оскорбление. Последующая замена пеленки сопровождалась недовольным ворчанием и всяческим выражением недовольства, уговорами и даже угрозами. По прошествии многих лет она хвасталась всем, кто интересовался, что Чарльз уже к двенадцати неделям был приучен к горшочку.
Остаток дня проходил по раз и навсегда заведенному распорядку. Домик был маленьким, но Юлия могла все утро заниматься изнурительной уборкой. В ее родном доме бездельем считалось просидеть десять минут ничего не делая. Все женщины в семье, за исключением Мэри, слыли безупречными хозяйками. Юлия считала, что вылизанный и сияющий вид комнаты отражает настроение и характер хозяйки. Уильям, с его манерой делать все как попало, никогда не отвечал высоким запросам Юлии. Каждое утро, приходя на кухню, она обнаруживала рассыпанные крошки или не могла отыскать чайную ложку. Ничто не ускользало от ее придирчивого взора. Мужу частенько приходилось выслушивать лекцию на тему о том, как лучше всего мыть посуду. Постепенно он стал все меньше и меньше заниматься делами по дому, пока в конце концов она не превратила весь дом в свою вотчину.
По вечерам, после ужина, она разрешала ему вытирать посуду. Это давало ей повод думать, какая они счастливая пара, когда делают все по общему согласию вместе. Она хвасталась хорошим отношением мужа перед своими сестрами. Теперь замуж вышла и Мэри, которая с завистью говорила:
– Жаль, что мой Джозеф не такой. Не успеет встать из-за стола, как мчится из дома как угорелый.
Когда Юлия до блеска надраивала свой дом и составляла меню на день, она размышляла над тем, как ей в жизни повезло.
После дневного кормления наступало время прогулки с Чарльзом. Коляска была фирмы «Серебряный крест». То, что годилось для королевской семьи, годилось и для Юлии. Она надевала перчатки, пальто с ондатровым воротником и катила огромную коляску в направлении магазинов. До сих пор ей удавалось как-то избегать соседей. Она считала их слишком обыкновенными. Мать заразила всех своих детей мыслью о том, что они были отрезаны от большинства людей в обществе вокруг них, поэтому иметь друзей для Юлии было чем-то из ряда вон выходящим. Иногда она натыкалась на Мону. Юлия до себя и мысли не допускала о своем одиночестве.
Не хотела думать о том, что специально выбирает дорогу в город, возможно ради того, чтобы встретиться с Моной.
Обычно Мона толкала впереди себя видавшую виды старую коляску, нагруженную всякой всячиной, среди которой лежала малышка. Следом, держась за ее юбку, волочились еще две девчушки. Мона ласково махала рукой и обычно задавала какой-нибудь непристойный вопрос. Иногда она интересовалась Максом. Но частенько, под настроение, Мона останавливалась немножко поболтать с Юлией и обменяться новостями о малышах.
Мона пыталась уговорить Юлию отправиться с ней в прачечную, где в большом помещении было полным-полно паровых машин. Туда все женщины приходили каждую неделю, приносили собранное грязное белье для стирки в огромных белых мешках с прикрепленной к ним бирочкой. Все мешки сваливали в шипящие и кипящие машины. Через определенный промежуток времени мешки извлекались, затем их владельцы сортировали содержимое и загружали теперь уже чистое белье в катки, где белье проглаживалось. Дети всех возрастов сновали взад и вперед между машинами. От горячего пара женские лица разрумянивались, волосы становились мокрыми от пота. Вся сцена была похожа на кошмар, но в жизни многих женщин она являлась ключевым моментом.
Однажды Юлия поддалась на уговоры и пошла в прачечную, где ее ужасно напугал вид такого множества женщин с красными распухшими руками. Все это было слишком отвратительно для нее: мужские подштанники, растянутые на доске для глажения и лежавшие в беспечной близости с розовым корсетом, откровенно сексуальные женские разговоры, типа: «Лилька, тебе ноги задирали на этой неделе?» – спрашивала старая беззубая карга.
Юлия, не выдержав дольше, выбежала вон. Она недовольно заметила Моне, что крайне негигиенично стирать свое белье в одной воде с грязным бельем других людей, на что Мона рассмеялась:
– Зараза к заразе не пристает! Даже если и так, то что будет от нескольких микробов? В любом случае, тебе полезно познакомиться с тем, как живут остальные простые люди. Ведь невозможно жить так, как ты, отгородившись от всего мира.
– Но у меня есть Уильям, и он приходит домой обедать, а потом возвращается в шесть вечера. У меня полно домашних дел, поэтому есть чем заняться. Чарльз требует много внимания, тем более, что он начал ползать.
Уильям не ставил перед собой задачу каждый день обедать дома, просто понимал, что молодой жене очень одиноко. До свадьбы у него в привычку вошло обедать в соседней пивной, где встречался с друзьями и мог сыграть пару партий в ножички. Тем не менее, Юлия предпочитала и настаивала, чтобы он обедал дома, поэтому, не смея перечить ее воле, он приходил на обед домой, постепенно теряя своих прежних приятелей. Точно так же обстояло дело и вечером. Юлия считала все общественные заведения слишком примитивными. На самом деле она была не против позволять ему проводить время вне дома, просто ясно давала понять, что в ее семье никто не являлся завсегдатаем подобных мест. Если он все-таки задерживался где-нибудь и не приходил домой вовремя, уже заметил, что тогда Юлия встречала его приход полным молчанием, продолжавшимся весь вечер, пока она сидела в своем кресле у камина с легкой грустной улыбкой на лице, отчего Уильям чувствовал себя виновником.
Чарльз подрастал в тесном маленьком домишке и был очень привязан исключительно к матери. Она кормила его грудью до двух лет. Как только он перешел на твердую пищу, дневные кормления прекратились, но она по-прежнему не отказывала себе в удовольствии заниматься любимым делом ночью. После кормления грудью Чарльз нежился возле нее, вдоволь напившись молока, а потом засыпал глубоким беспробудным сном. А Юлия, пресытившись и чувствуя приятную истому, засыпала рядом, и ей снилось светлое будущее, в которое она войдет рука об руку с Чарльзом. Однако малыш взрослел и становился все более требовательным, поэтому она приняла решение, что пора отказаться от кормления грудью вообще. Это становилось сделать труднее, поскольку ребенок забирался к ней на колени, тянулся за пазуху к груди и просил: «Ням-ням», Ее отказ приводил его в негодование, и он принимался громко плакать.
Уильям тоже становился слишком своенравным, продолжая спать в одиночестве в соседней комнате. Ему очень трудно было оценить ситуацию и разобраться в том, что происходит в его семье после женитьбы. Ему не с кем даже посоветоваться. Отец и братья продолжали прежний отшельнический образ жизни, куда женщинам вход был заказан. Насколько Уильям мог разобраться сам, ему казалось, что жена – образцовая мать для его сына. Он тоже пытался быть примерным отцом, однако мальчик, возможно, боялся его, начинал плакать и убегал к матери, завидев отца, хотя тот только пытался с ним поиграть. Чутье подсказало Юлии, что супруг начинает расстраиваться и не доволен положением дел в семье, поэтому она решила, что пора перевести Чарльза в отдельную комнату, а Уильяму вернуться на супружеское ложе.
Для Чарльза было страшным ударом вдруг ни с того ни с сего оказаться выдворенным из маминой спальни. Юлия, если что-то решала, то делала это четко и бесповоротно. Этой ночью, как обычно, они испытали знакомое упоительное ощущение от грудного кормления, а на следующий вечер Чарльз вместе со своей кроваткой очутился в другой комнате, причем без всякого кормления грудью. Несколько ночей он блажил во все горло перед тем, как уснуть, испытывая нервы родителей, но Юлия оставалась непреклонной, объяснив Уильяму, что ребенок должен привыкать засыпать сам. Муж только с радостью согласился, поскольку теперь мог беспрепятственно вернуться спать в свою кровать. Причем, не только благополучно вернуться, но и начать заниматься любовью с Юлией. Со стороны жены возражений не последовало не потому, что она вдруг стала чрезвычайно сексуальной, а только из-за принятого ею решения, что настало время заиметь дочку.
Как и раньше, Юлия стойко терпела сексуальные подвиги Уильяма. Разрешая ему забираться на себя верхом, она достаточно широко раздвигала ноги, чтобы ему было удобно, а потом ждала, когда все это закончится. Если в моменты интимной близости он пытался с ней разговаривать, она в ответ бормотала ласковые слова, чтобы поощрить его действия, при этом сама стискивала зубы и внушала: «все, что угодно, лишь бы это побыстрее закончилось». Когда Уильям доходил до наивысшей точки возбуждения, она, лежа под ним, вспоминала того незнакомца из кинотеатра. В такие моменты она презирала Уильяма. Охваченный чувством, Уильям становился его жертвой и полностью утрачивал над собой контроль: временами громко вскрикивал и стонал, а иногда даже, к ее крайнему замешательству, кричал в полный голос.
– Шш-ш… – шипела она, закрывая его рот рукой. – Соседи!
Несколько дней после таких случаев Уильям был исключительно внимателен к ней. Он пытался сделать что-то приятное для нее: приносил цветы, напевал в доме. Вскоре она научилась нормировать секс и перевела его на сексуальный рацион, которого было достаточно, чтобы держать его в счастливом состоянии и не допускать крамольных мыслей в его голове. Сама же она воспринимала секс как вид неприятной тяжелой работы в семье и делала это с той же тщательностью, с какой относилась к мытью посуды, стирке или глажению.
На детских фотографиях Чарльз изображен двухлетним малышом в кружевных кофточках. Черные волосы кольцами падают на плечи. Даже Уильям замечал в его облике что-то девичье в сравнении с другими карапузами его возраста. Юлия обычно фыркала на подобные замечания и начинала выискивать недостатки воспитания в соседских семьях, где родители позволяли своим детям играть на улице, летом бегать босиком и немытыми. Уильям вспоминал о своем детстве, когда он гонял как ветер вольный, без родительского присмотра, и благодарил судьбу за столь рассудительную жену, которая старалась упрочить семью.
Когда Чарльзу исполнилось три года, Юлия почувствовала, что вновь беременна, о чем не преминула сообщить своему супругу с ликованием и восторгом, предвкушая близкую свободу от некоторых, столь отвратительных, обязанностей в семье. Уильям обрадовался и опечалился одновременно, поскольку вновь наступает конец его интимной близости с женой. Отныне, когда он попросит ее об этом, она изредка соглашалась, и то, если не забывала о его просьбе. Вскоре Уильям научился не докучать ей своими просьбами слишком часто, а переключил все свое внимание на занятия в огороде, где выращивал изумительные овощи. Он превратился в очень спокойного и замкнутого человека, обращенного в свой внутренний мир. Он по-прежнему безумно любил свою жену, зная при этом, что его страсть ее обижает, поэтому довольствовался тем, что лежал рядышком с ней, подчинившись целиком и полностью ее властному и нервному характеру.
С того самого момента, как Юлия поняла, что беременна, ее отношение к Чарльзу изменилось. Она отвела его к парикмахеру и коротко постригла, затем в местной лавке купила ему шорты на лето и брючки для прохладной погоды, чтобы заменить ему кружевные распашонки, в которых он ходил до сих пор. Дома Юлия занялась шитьем одежды для новорожденного.
Вторую беременность она переносила плохо. Она и до этого не отличалась приятным характером, а теперь и вовсе не переносила проделки трехлетнего озорника. Она стала очень строгой в отношении к нему, и, когда совсем отяжелела, начала бить мальчика, если он не слушался. Это очень смущало Чарльза, который до сих пор был для матери самым главным существом в жизни. Теперь у нее оставалось для него совсем мало времени. Большую часть дня она проводила лежа в постели, а когда вставала с нее, то была поглощена домашними делами.
От Уильяма никакого толку в обращении с Чарльзом не было, поскольку Юлия всегда держала их врозь. Поэтому сейчас, когда мальчику так необходим отец, между ними совершенно не было взаимопонимания. Иногда Юлия осыпала сына поцелуями, совсем как прежде, но после этого отталкивала его или одного отправляла гулять в саду за домом, пока сама наводила чистоту в доме.
Элизабет появилась на свет в положенный срок и в той же больнице, что и Чарльз. Тетя Мэри, у которой своих детей не было, оставила дома мужа одного и поспешила на десять дней к Юлии, чтобы присмотреть за Чарльзом, пока сестра в больнице. Мальчику очень нравилось, когда у них гостила тетя Мэри. Она не была такой строгой как мать, и позволяла ему множество запретных вещей, например: есть из консервных банок, таскать конфеты в перерывах между едой. Тетя Мэри разрешила забираться на мебель и даже отпускала на улицу поиграть с соседскими ребятишками. Из всех тетушек – Мэри была самой любимой. Она не была строптивой и заносчивой, поэтому частенько смущала своих сестер длинными воспоминаниями о скучном детстве в Хаммерсмите. Тетя Мэри поселилась в одной комнате с Чарльзом. Каждое утро она звала его в свою кровать, они садились рядышком, и тетя Мэри рассказывала Чарльзу о своем житье-бытье, о муже или еще о чем-нибудь. Ее супруг Джозеф владел небольшим магазинчиком, где все продавалось прямо на улице. Одной из любимых игр у них был магазин дяди Джозефа. Тетушка Мэри очень скучала без своего мужа.
Чарльз любил забираться в кровать к тете Мэри, потому что она, в отличие от матери, пахнувшей только карболовым мылом, удивительно благоухала. Иногда от нее исходил запах свежескошенной травы. Несколько раз от нее пахло дымом как от камина в гостиной. Кроме того, она пользовалась пудрой, источавшей тонкий аромат фиалок. Он любил прижиматься головой к ее мягкой груди. Тетя Мэри поистине любила Чарльза. Она прижимала его к себе, осыпала поцелуями лицо, а затем тормошила и щекотала, пока он не запросит пощады.
Он понимал, что тело тети не такое, как у его матери. Даже когда он был крошечным, то чувствовал натянутость и неискренность материнской ласки. Он чувствовал явно собственнические стремления, исходившие от ее отношения к нему. Когда он был помладше, от этого ощущения у него болел живот, и его часто приходилось отводить к доктору и обращаться по поводу болей в желудке. Доктор никак не мог понять, в чем же здесь дело. Ведь он всегда привык считать госпожу Хантер отличной матерью, которую совершенно не в чем было упрекнуть, хотя она и казалась ему чересчур покровительной.
Кроме того, тетя Мэри ничего не имела против его «петушка», когда он играл с ним, сидя в ванне, и не хлопала его по рукам за это и не говорила, что он может вдруг отвалиться. Ведь это было до сих пор настоящей пыткой, отчего он порой плохо спал по ночам и видел страшные сны. Мать часто ругала его за то, что он трогает свое тело. Чем больше она ворчала, тем больше он нервничал, пока наконец она не выходила из себя и не ударяла его со словами:
– Как-нибудь ты проснешься утром, а «петушка» нет. Не будь же таким упрямым.
Боясь исполнения этой угрозы, Чарльз каждый вечер засыпал, крепко прижимая «петушок» ладошками к своему телу. У него не было никаких шансов. Ему часто снился жуткий сон: кто-то входил в комнату с ножницами. Потом всю свою жизнь он засыпал точно так же.
Он интересовался у тети Мэри, отпадают ли «петушки».
– Бог его знает, – ответила она, – если это и так, то совсем у немногих детишек.
Для Уильяма эти десять дней тоже остались незабываемыми и полными разнообразных впечатлений. Он был бесконечно благодарен Мэри за то, что она нашла время и желание позаботиться о них с сыном. Он и не предполагал, что сестры могут быть настолько разными. Юлия до этого обычно жаловалась на неряшливость Мэри, но ей ничего не оставалось, как обратиться к ней за помощью, поскольку все остальные сестры были заняты своими огромными семьями. Уильям сначала сильно смутился от того, что ему придется пользоваться одной ванной комнатой с другой женщиной, но вскоре пришел в восторг от легкости характера Мэри, в особенности от того, что она совершенно не тиранила его на кухне. Он не чувствовал себя виноватым за отсутствие пепельницы, которая всегда куда-то исчезала, как только он доставал сигарету. Теперь он спокойно мог пить чай с подноса, сидя у камина, а не за столом, накрытым по всем правилам этикета, где, не дай Бог, сконфузишься и сделаешь что-то не так.
На четвертый день ее пребывания он занимался в саду после работы, потом сидел на кухне в жилетке. Мэри и бровью не повела, чтобы сделать ему какое-нибудь замечание, Чарльз играл во дворе, забыв про свое бесконечное хныканье. Уильям даже взял его с собой на огород и показал, как растут овощи. Чарльз пришел в полный восторг от того, что ему разрешили побегать вдоль рядов зеленых зарослей бобов и моркови, причем вслед ему не слышались причитания матери, что упадешь и испачкаешься. Дорсет отличался своей плодородной жирной почвой. По дороге домой отец с сыном смеялись, и когда Уильям извинился за то, что Чарльз пришел домой грязным, она рассмеялась и сказала:
– Ну и что ж из того. Мальчишки всегда пачкаются. Ведь ты же хочешь, чтобы он стал мужчиной, а не девчонкой.
Повисло неловкое молчание. Уильям вспомнил, как он боролся с Юлией, чтобы та не надевала на сына всякие девичьи платьица и кружевные кофточки. Сколько они по вечерам спорили из-за того, чтобы остричь Чарльзу волосы.
– Ты права, Мэри, – заметил он уже поздно вечером. – Я думал о Юлии. Ей не нравилось, чтобы мальчик вырос грубым или был плохо одет. Я беспокоюсь за него, когда придется пойти в школу. Но она так расстраивается, если я заговариваю с ней об этом. – Уильям замолчал, ему трудно было выразить свои мысли: он не чувствовал полной уверенности, а не воспримется ли этот разговор как критика в адрес Юлии.
Мэри рассмеялась над понятым выражением.
– Наша матушка не очень жаловала мальчиков. Она всегда говорила, что ей больше нравятся девочки. Когда отец умер, она обратилась к Максу, хотя прежде воспитала мальчиков так, словно это были девочки. Они должны были уметь шить, готовить, убирать в доме. Они играли в те же игры, что и девочки, и мать никогда не разрешала им общаться со сверстниками. Юлия поступала точно так же. Не стоило принимать близко к сердцу, что она расстраивалась. Юлия всегда любила командовать, и ей удавалось это с завидной грацией. Слишком уж она умна. Попробуй только слово ей поперек сказать. Тут же вспылит.
Уильям вяло попытался возразить, однако в глубине души чувствовал правоту Мэри. В последнее время мальчик был сам собой, как все нормальные мальчики его возраста. Уильям почувствовал нахлынувшее вдруг чувство отцовской любви к своему маленькому сынишке, поэтому дал себе слово обязательно купить футбольный мяч и показать Чарльзу, как играть.
Когда он пришел домой после обеда с футбольным мячом, Чарльз был вне себя от восторга. Теперь он оказался гордым владельцем собственного мячика, хотя до этого прежде с завистью наблюдал из окна, как другие мальчишки гоняли мяч, а его сверстники с азартом им помогали. Уильям взял его с собой, и на траве, где валялись сигаретные пачки, обрывки старых газет и собачьи экскременты, отец с сыном играли в футбол.
Жаль только, что Чарльз проговорился об этом вечером в больнице. Юлия тут же рассердилась на Уильяма:
– Как ты мог позволить ребенку играть в такой грязи? Он мог подхватить там все, что угодно. В самом деле, Уильям. О чем ты только думал? Где была твоя голова?
Уильям не удержался от возражения:
– Другие же дети всегда там играют.
Лицо Юлии застыло, взгляд стал суровым. Она интуитивно понимала, что сейчас теряет контроль над своим супругом. Все годы придирок и ущемления мужа в правах пошли насмарку из-за вольной и неряшливой сестрицы, которая снова потакала всем его дурным привычкам.
– Наверное ты опять сидишь в жилетке дома? – произнесла она вслух.
Уильям виновато опустил голову.
– Никуда не годится, Уильям. Мы никогда не продвинемся ни на шаг вперед, если не будем над собой работать.
– Знаю, Юлия… Не буду больше. Пожалуйста, приходи скорее домой. Я так без тебя скучаю.
Для Уильяма столь свободная обстановка в семье в присутствии Мэри могла действительно оказаться чреватой опасностями. Он испугался чувства свободы и понимал, что может потерять над собой контроль. Все встанет на свои места, когда Юлия вернется. Она будет наставлять его на путь истинный, учить, как правильно поступать, чтобы ни он, ни их сын не допускали промахов в своем поведении.
Чарльз, игравший уголком одеяла в ногах кровати, изо всех сил потряс им, говоря матери при этом:
– Я – привидение, я охочусь за тобой! Ууу-уу!
– Кто научил тебя таким глупостям? – строго спросила Юлия.
– Тетя Мэри. Мы играли в привидения по утрам. Ноздри Юлии угрожающе затрепетали. Мысли о том, что ее сын находится с кем-то в кровати, кроме нее, казалась ей анафемой. Это было первое предательство.
– Ты забираешься в кровать к тете Мэри? – спросила она ледяным тоном.
– Мы играем в привидения каждое утро, – пролепетал ничего не подозревающий ребенок.
– Выйди и подожди за дверью. Я хочу кое-что сказать папе.
Чарльзу было слышно, как они о чем-то спорили за дверью. Он сидел в выкрашенном коричневатой краской коридоре и ждал. Впервые он слышал, что его отец возразил матери. Чарльз надеялся, что мать останется в больнице навсегда. Он мог бы в этом случае навещать ее каждый день, но жить бы он предпочел с тетушкой Мэри и с отцом. Отец вышел из палаты красным и расстроенным.
Вдвоем они зашли в палату для новорожденных, чтобы взглянуть на Элизабет, которая махала им своими кулачонками за стеклянной перегородкой. Лицо Уильяма просветлело и, склонившись к Чарльзу, он сказал:
– Это наша малышка. Скоро она будет дома с нами, и ты сможешь ее подержать.
Чарльз пытался изобразить на лице подобающее моменту выражение. На самом же деле ему больше хотелось иметь трехколесный велосипед, а не сестренку.
На следующий день Юлия вышла из больницы и вернулась домой с малышкой. Мэри полностью оказалась свободной, и Уильяму было велено взять машину господина Фурси и отвезти ее домой в Пурли, к Джозефу. Мэри не стала дожидаться, когда Юлия вернется домой. Как только Уильям, смущаясь, рассказал ей о разговоре с Юлией накануне вечером, Мэри философски улыбнулась и заметила:
– В этом – вся Юлия. Никого не допустит в свои владения. Ну, вот и настал конец твоей свободы.
Затем она вдруг серьезно взял Уильяма за руку, предупредила:
– Смотри в оба за Юлией. Чарльз, ведь – твой сын. Сделает она из него умника и мямлю. Помнишь Майкла?
Уильям и в самом деле вспомнил про Майкла с его надменной ухмылкой и смешными приятелями.
– Если я тебе понадоблюсь, не стесняйся, – сказала Мэри. – Присылай парня к нам погостить. Мы с Джозефом постоим за себя. Семья не очень уж жаждет нас видеть, ведь все они стали такими важными.
Уильям кивнул. Они вдвоем сидели перед камином. Уильям, несмотря на все наказы Юлии, был в одной только рубашке, поскольку только что поужинал, причем, ужин тоже состоял из запретных блюд: рыбы с чипсами. Уильям съел две маринованные луковицы, но знал, что Мэри не будет думать о нем хуже, даже в том случае, если он выпустит газы во сне. Отблески огня освещали голые, свободные от неудобной тесноты чулок, ноги Мэри. Ноги были белыми и пухлыми, с полными, покрытыми красновато-багровыми паутинками сосудов, икрами. У Юлии ноги были безупречной формы, но он никогда не видел их без чулок. Поэтому, глядя на ноги сидевшей напротив него Мэри, думал, что ему было все равно, если бы ноги Юлии были такими же, как у Мэри, если бы Юлия только его любила.
Как часто в течение супружеской жизни он будет ощущать приступы одиночества. В такие моменты ему казалось, будто всю свою жизнь он проводит в стеклянном ящике. В пределах этого замкнутого стеклом пространства он сохранял иллюзию того, что они с женой любят друг друга. Только изредка, как, например, в присутствии дружески расположенной Мэри, его иллюзия растворялась, и он чувствовал себя одиноким и беззащитным.
Он быстро справился со своими эмоциями, торопливо поднялся с кресла и пожелал спокойной ночи. Только ночью, одиноко лежа в своей кровати, Уильям успокоился. Конечно же, Юлия любила его. Просто ей хотелось для всех них чего-то еще большего. Но Мэри права в отношении мальчика. Отныне Уильям попытается проводить с ним больше времени.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Водоворот жизни - Пайзи Эрин



Бред невозможный!
Водоворот жизни - Пайзи ЭринРомана
31.10.2013, 1.31





Ну-у-у-у.
Водоворот жизни - Пайзи Эриниришка
16.11.2013, 23.40








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100