Читать онлайн Муж и жена, автора - Парсонс Тони, Раздел - 22 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Муж и жена - Парсонс Тони бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.67 (Голосов: 21)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Муж и жена - Парсонс Тони - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Муж и жена - Парсонс Тони - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Парсонс Тони

Муж и жена

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

22

Когда я вернулся домой, на коврике в прихожей лежал авиаконверт. На нем изящным, аккуратным подчерком Джины были написаны мое имя и адрес.
Внутри находилась фотография, изображающая мужчину, женщину и ребенка, стоящих у белого забора и освещенных ослепительно ярким солнцем. Пэт был на первом плане в своей полинявшей футболке с изображением персонажей «Звездных войн» и шортах. Он щурился на солнце и улыбался своим наполовину щербатым ртом. Прямо позади него стояла Джина, закрываясь одной рукой от солнца, а другую положив на плечо нашего сына. Она выглядела стройнее, чем когда-либо. На ней тоже была старая трикотажная рубашка с закатанными рукавами. Но, несмотря на годы и всякие проблемы в ее новой жизни, в ней оставалась все та же светящаяся красота, в которую я когда-то влюбился. И о которой она не любила слышать от меня.
Тут же был и Ричард. Этот мужчина, за которого моя бывшая жена вышла замуж. Он стоял сбоку, без улыбки, наполовину скрытый в тени белого дощатого дома. И выглядел не очень счастливым. У него был вид эмигранта, вернувшегося домой, но не испытывающего при этом никакого восторга. Но могу ли я судить? Что я знаю? Он женился на моей бывшей жене, жил с моим единственным сыном. Я не могу думать о нем как о проигравшем. В конверте еше оказался листок бумаги.
Записка от Джины.
«Гарри.
Мы приезжаем на несколько недель в Лондон. Мы вдвоем. Пэт и я. У моего отца что-то не в порядке с ногой. Ему нужна помощь по дому. Жить мы с ним не будем, у меня есть квартира. Позвоним, когда прилетим. Пэт, кажется, провел с тобой время замечательно. Но ты же знаешь Пэта — он не очень разговорчив. Поблагодари, пожалуйста, Сид. Надеюсь, что с твоей мамой все в порядке.
Джина».
— Привет, Гарри, — наверху лестницы стояла Пегги. На ней было длинное белое кружевное платье с короткими рукавами-фонариками. Она напоминала невесту. Или ангела.
— Чудесно выглядишь, Пег.
— Мой папа женится. На своей подружке Либерти. Она медсестра из Манилы. Я буду у них подружкой невесты.
— Иди сюда, — сказала Сид, появляясь рядом с ней. — Иди сними платье. Осторожно с булавками в подоле. Я сейчас приду.
Моя жена спустилась по лестнице:
— Поездка прошла хорошо? Как там Эймон? У него все в порядке?
Я не ответил. Поставил сумки в прихожей и прошел на кухню. Все столы и столики были заставлены блюдами с гуакамоле, соусами чили и табаско, бутылочками сливового кантонского соуса и карибского бананового кетчупа. Все сладкое и острое.
— Экспериментирую с разными приправами, — пояснила Сид. — Говорила с твоей мамой. Она не очень хорошо себя чувствует.
Моя жена протянула ко мне руки, но я стоял неподвижно и смотрел на нее.
— Ты солгала мне, — сказал я.
— Что?
— До моего отъезда. Ты рассказала мне о том, что встречалась с двумя женщинами. А я сам видел тебя с ним. С Люком Муром. В «Веселом прокаженном». Я видел тебя, Сид.
— Гарри…
— Вы были там вдвоем.
— Гарри…
— Что?
— Это не то, что ты думаешь. Он хочет купить Компанию. Поэтому я встречалась с ним. Я не могла тебе прямо сказать, потому что знала, что ты… именно так и отреагируешь.
Впервые с того момента, как я вошел в дом, я посмотрел жене прямо в глаза:
— И что ты сказала ему?
— Я сказала то, что говорила и раньше, Гарри. Мы смотрели друг на друга.
— Я сказала ему «нет».
— Что еще он собирался купить? Лучше не говори. Я сам могу догадаться, черт возьми.
Я хотел пройти мимо нее, но она схватила меня за руку:
— Мне никто больше не нужен. Понял? Пора бы тебе уже знать об этом. Никто мне не нужен, Гарри. Никогда не был нужен. Но ты способен растоптать любовь, как какую-нибудь вещь. Так что ты либо прекратишь так себя вести, либо…
— Либо что?
— Либо я не знаю, что будет с нами.
Она прикоснулась к моему лицу, и тут заметила фотографию, которую я держал в руке. Она кивнула на нее:
— Это Пэт?
— А тебе не все равно?
— Гарри, ты несправедлив. — Она опустила руку. — Если я не люблю твоего сына точно так же, как и ты, то это не значит, что я тебя предаю.
Этим она меня проняла.
* * *
Эймон сорвался.
Возможно, это стало результатом грубой работы Эвелина Бланта. Журналист применил старый прием наемных писак: перед Эймоном он разыграл лучшего друга, а потом публично распял его в печати, написав статью «Не смешно» на десять машинописных страниц, в которой объяснил своим читателям, почему Эймон им совершенно не интересен и что он совсем ничего собой не представляет. Фотографии, однако, были хорошими. Темноволосьй Эймон стоял на ветру с развевающимися волосами. Его привлекательная внешность казалась частью окружающего ирландского пейзажа. Фотографии хорошо передавали его угрюмость и печаль.
А может, его довел известный шеф-повар. Первым заданием Эймона в передаче «Грешный мир» было взять интервью у Вилли Хискока, симпатичного повара из Северной Англии. Тот на протяжении всего эпизода с английским завтраком беспардонно рекламировал свою новую книгу «Еще раз прямо в глотку, красавчик», которая являлась продолжением его бестселлера «Прямо в глотку, красавчик». Эймону всегда претила такая наглая самореклама, но если в «Фиш по пятницам» ему удавалось счастливо опускать подобные веши, то теперь он ничего не мог поделать.
А может, это была группа ребят, которые довели его до срыва. Гермиона Гейтс никогда не скрывала факта, что она является фанаткой группы «Лэдз Анлимитед», состоящей из пяти красивых молодых бритоголовых парней, которые, конечно, могли взять несколько нот, но пропеть мелодию им уже было не под силу. Они же выполняли серию танцевальных па, которые походили на упражнения со сниженной нагрузкой для больных артритом.
На студийном мониторе отчетливо промелькнули трусики Гермионы, которая в восторге порхала под исполнение песни «Наша клевая любовь всегда жива» в трактовке «Лэдз Анлимитед». Тот же монитор показал Эймона (любимые альбомы «Неве Майнз» «Нирваны», «Физикал Граффити» «Лед Зеппелин»), который поглядывал на часы.
И тем не менее, возможно, Эймон все еще вел бы «Грешный мир» и по сей день, если бы его не попросили взять интервью у победителя шоу «Шесть пьяных студентов в одной квартире».
Победителем являлся некий Уоррен, загорелый, накачанный слесарь с пирсингом и обритой по моде головой, который надеялся, что успех в шоу позволит ему оставить свое ремесло и заняться чем-нибудь более полезным, например, стать ведущим игрового шоу или ди-джеем на Ибице.
Уоррен сидел между Гермионой и Эймоном, у которого был совершенно отрешенный вид. Отставной слесарь задрал свою майку и продемонстрировал налитые мышцы и бриллиантовый гвоздик в пупке:
— По мне, значит, какой важный момент? В шестую неделю случилось это. Когда я засек, что Даррен спер из холодильника мое молоко. Не спросивши, да?
Гермиона нахмурилась, стараясь вспомнить:
— Вы были очень рассержены, душка, правда? Эймон низко склонил голову.
— Ну, по мне, главное — спросить про молоко, а не хватать чужое, — глубокомысленно изрек Уоррен.
— Абсолютно прав, душка. Я, значит, тоже бы спросила тебя на месте Даррена. Глупыш ты.
Эймон закрыл лицо руками.
— Хлоя и Зоэ, да? Они хотели, чтобы я, значит, не выступал против Даррена, да? Ну на кого мне свалить-то все, потому что у нас обоих была причина, неправильно нас родители воспитали.
Вдруг Эймон вскочил на ноги и заговорил в камеру номер два, над которой горела красная лампочка. Я почувствовал прилив гордости. Даже в самых стрессовых ситуациях он всегда смотрел в снимающую камеру.
— Выключите, — сказал он. — Выключите это немедленно!
— Душка? — произнесла Гермиона Гейтс.
— Вы отравляете свой разум этой белибердой! Мы все этим страдаем. Что с нами происходит? Раньше на экранах показывали героев. Теперь мы снимаем людей недостойных. На которых мы сами смотрим свысока.
Эймон посмотрел на Гермиону и Уоррена с искренней грустью:
— Я не хочу принимать в этом участия.
Он сорвал с себя микрофон, вынул из уха передатчик и швырнул все это к ногам администратора.
— Я иду сейчас на улицу. Меня не будет какое-то время.
И он ушел. Мы с Барри Твистом сидели на галерее и следили, как он уходил.
— Ты ведь понимаешь, что ему уже больше в этом городе никогда не выступать? — сказал Барри.
— Иногда приходится начинать сначала, — ответил я. — Это больно и неприятно. Но иногда нужно сделать перерыв и начать сначала.
* * *
Утром моя мама должна отправиться в больницу.
Я собирался заехать за ней домой. Я уже знал, что она наденет то, что называет своим выходным костюмом, а потом я повезу ее в больницу, расположенную в соседнем городке. Там-то ее и прооперируют. Операция называется удаление грудной железы, мастектомия.
Ей удалят грудь, где обнаружили опухоль. Она потеряет одну грудь, чтобы сохранить себе жизнь. Эта грудь — одна из округлостей, в которые влюбился мой отец, когда мама была еще юной девушкой, и никогда не переставал любить, даже когда они оба состарились. Грудь, вскормившая меня, будет удалена, отрезана, чтобы оградить маму от опухоли, которая хочет ее убить. Эта плоть, давшая мне жизнь и так восхищавшая моего отца, наполняя его чувством благоговения, будет отрезана. И что потом? Ее выбросят? Сожгут? Сохранят для медицинских опытов?
Я не мог думать обо всем этом. И никакие брошюры — ни «Беседы со своими детьми о раке груди», ни «Жизнь с лимфедемой», ни «Комплекс упражнений после операции на груди» — не давали намека на то, что станет с ампутированной грудью. Накануне вечером я сидел в гостиной старого дома и пил одну чашку сладкого крепкого чая за другой. Я чувствовал, что мама вступила в некую схватку, борьбу. Все сразу стало неопределенным, нестабильным, противоречивым. Грудь и опухоль. Любовь и болезнь. Жизнь и смерть.
Мама была счастлива, потому что старый дом был полон людей. И эта женщина — одна из семи детей и мать единственного долгожданного ребенка, которая уже два года была вдовой, — казалось, чувствовала, что снова идет предначертанным ей путем. Чай с печеньем, бутерброды на кухне, бутылочка-другая пива, купленного для одного из ее братьев. Было не похоже, что в этом доме все собрались из-за операции по поводу удаления рака. Скорее атмосфера напоминала Рождество.
Эта семья, знакомая мне с детства, постепенно редела. Все эти дядюшки и тетушки, братья моих родителей, их любимые супруги, с которыми они повстречались на соседних улицах и остались вместе до конца жизни.
Я знал этих людей лучше, чем кого-либо. Знал об их щедрости, жизнелюбии и верности.
Сейчас я был им благодарен за то, что они суетились вокруг мамы. «Если что-нибудь надо, дорогой, только скажи, мы поможем», — говорили они снова и снова. И я этому не удивлялся.
Мои тетушки и дядюшки. Большинство их них были уже пенсионерами или приближались к пенсионному возрасту. Но я помнил их еще с детства. Сейчас они жалуются на старческие боли и говорят о лекарствах и врачах. Но в моей памяти они остались все теми же стройными, сильными мужчинами и их маленькими, хорошенькими женами. Мужчины сначала работали на фабриках, в типографиях и магазинах, потом магазины сменились супермаркетами. Женщины были домохозяйками задолго до того, как появился этот термин. Они являлись домохозяйками, даже если при этом работали. И как работали!
Эти женщины, мои тетушки, никогда не думали о себе как о деловых женщинах. Они работали в школьных столовых, кондукторами в автобусах, конторскими служащими на складах, в магазинах и супермаркетах. Они работали, потому что были вынуждены это делать.
Они работали не для того, чтобы самоутвердиться или найти себя. Они работали, чтобы заплатить за квартиру. Работали, потому что кругом всегда имелось много детей — целая армия моих двоюродных братьев и сестер — и мало денег.
Вся эта семья собралась вокруг моей мамы накануне дня, назначенного для операции. И хотя их становилось все меньше — мой отец ушел первым, уже после этого мама потеряла двух своих братьев, сердца которых сдали именно в тот момент, когда они были готовы насладиться жизнью, внуками, своим садом, — оставалось в этих лондонцах, которые уже давно перебрались в пригород, что-то неукротимое.
Дом наполняла ковбойская музыка и смех. Меня послали в местный магазинчик за молоком и сахаром. И никто не обращал внимания на лежащие на журнальном столике брошюры с жуткими рисунками, изображающими женщин, которым удалили грудь. Брошюры мирно соседствовали с программой телевидения и биографией Шерли Бэсси.
Будучи еще молодым и мечтая посвятить свою жизнь телевидению, я был убежден, что жизнь моей семьи очень незначительна и примитивна. Я полагал, что все помыслы родственников ограничивались их маленькими городками, что они никогда ни о чем не мечтали и не стремились к высшим идеалам. Я не принимал во внимание того, что имелось что-то еще за пределами пригородного городка, о чем я не имел ни малейшего представления и к чему был равнодушен. Но теперь я понял, что их жизнь гораздо лучше моей — полнее, счастливее, осмысленнее. Жизнь, в которой порядочность и преданность являлись само собой разумеющимися фактами. Жизнь, в которой естественной реакцией на рак было включить чайник и поставить пластинку с Долли Партон. Как же я им завидовал сейчас, когда семья вымирала, а моя мама боролась с раком за свою жизнь.
Тетушка Долл тихо разговаривала с мамой на кухне. Были вещи, о которых мама и не помышляла говорить со мной или со своими братьями. То, о чем я читал только в брошюрах о заболевании раком.
Полная мастектомия является оптимальным показанием в случаях, когда опухоль расположена в центре грудной железы или непосредственно позади соска, а также в случаях, когда грудная железа небольшого размера и частичная мастектомия может нарушить ее функцию. В грудной железе выделяются несколько раковых и предраковых зон. Женщины предпочитают полное удаление грудной железы.
Мне пришлось прочитать про все это. Наверное, я был даже рад, что мама не стала обсуждать со мной эти подробности.
В саду курил самокрутку дядюшка Джек, темноволосый, одетый с иголочки брат моего отца и муж тетушки Долл. Он курил на улице, возле дома, — нововведение, незначительная уступка новому времени, а может, и раку легких, от которого умер мой отец. Теперь сигареты, которые раньше курили в этом доме так же свободно, как пили чай с печеньем, теперь можно было курить только на улице, в саду. Я наблюдал, как дядюшка Джек затягивается дымом, и видел в его чертах призрак моего отца.
Огромный «мерс» дядюшки Джека был припаркован напротив дома. Шикарная машина на улице, заставленной старенькими микроавтобусами и «Фордами». Дядюшка Джек работал шофером, отвозил бизнесменов в аэропорт и встречал их там с плакатом в руках. Он никогда не курил в машине, чтобы в салоне всегда был чистый и свежий воздух. Именно дядюшка Джек ходил со мной в морг прощаться с телом отца. Неужели скоро мне придется увидеть и тело моей матери?
Когда все разошлись по домам и дядюшка Джек с тетушкой Долл ушли последними, мама приготовила чай для нас двоих. Больше никаких гостей перед операцией. Прошли годы, и многочисленные дядюшки и тетушки, которые обычно всю ночь напролет играли в покер, курили, пили пиво и шерри, смеялись, теперь предпочитали вернуться к себе домой дотемна.
— Как ты, мам?
— Хорошо, милый. Не волнуйся. А как ты?
— Я?
— Ты и Сид.
— В данный момент не очень хорошо. — Сегодня, как никогда, мне не хотелось ее расстраивать. Однако я почувствовал, что ее мужество вынуждает меня быть твердым и решительным. — Я встретил другую женщину, которая мне очень нравится. Кажется, и у Сид кто-то появился.
Я ожидал, что мама — вторая половина великого союза, который назывался моими родителями, и первая в моей жизни семейная пара, оказавшая влияние на все мои отношения с женщинами, — начнет читать мне лекцию о святости брака, о важности семейной жизни и об ужасах развода.
Но она ничего такого не сказала.
— Жизнь слишком коротка, — произнесла она. — И приходится наслаждаться там, где можешь.
Мама стояла у окна и смотрела на улицу, как будто ждала кого-то. Но никто не должен был прийти, все уже побывали у нее. И тут я понял.
Мой отец.
Она ждала моего отца.
Мама стояла у окна, в доме, в котором я вырос и где она состарилась. Когда я смотрел на нее, ожидающую своего мужа, который никогда больше не вернется домой, я любил ее больше, чем когда-либо, больше, чем можно было вынести.
Ожидание. Вечером, перед тем как лечь в больницу на операцию по поводу мастектомии. Мама, стоящая у окна старого дома, выглядывающая из-за тюлевой шторы на пустую улицу в ожидании моего отца.
Она ждала, что он вот-вот появится из-за поворота в служебной машине, обнимет ее своими сильными руками, покрытыми татуировкой, и в очередной раз скажет ей, что она красива — ее лицо, тело, вся она. — И что он ее любит, как любил всегда, и что все будет хорошо.
А может, просто обнимет ее, и все.
Я увидел Текса.
* * *
Я оставил маму распаковывать свой маленький чемоданчик и устраиваться в палате. Здесь не имелось ни одного свободного места: палата была заполнена в основном пожилыми женщинами в нарядных ночных сорочках. У них на тумбочках стояли пакеты апельсинового сока, лежали коробочки шоколадных конфет и сентиментальные романы. Отец умер в этой же больнице, и меня поразило, насколько же все здесь казалось знакомым. Запах больничной еды в коридорах, больные, ожидающие своей очереди, группки курильщиков, с вызывающим видом затягивающихся сигаретами у центрального входа. Смешанный запах еды, лекарств и болезни, казалось, пропитал каждый кирпич здания. Единственным отличием на этот раз было то, что в палате лежали женщины, которые смеялись, разговаривали, жаловались и сочувствовали друг другу так, как это умеют делать только женщины и чего не увидишь в мужских палатах.
Дел предстояло много. Медсестра должна была измерить маме давление, потом следовало побеседовать с анестезиологом. Скоро должен был подъехать хирург. Маме еше следовало переодеться, сменить выходной костюм-двойку на ночную сорочку от Маркса и Спенсера. Мама держалась так, будто отправилась в однодневную поездку на морской курорт, — слишком легкомысленно смеялась, изображая веселость. Пожалуй, даже слишком веселилась. Но это ее обычное средство защиты в кризисной ситуации.
Я очень крепко поцеловал ее и ушел.
Текса я увидел, когда заправлял машину недалеко от больницы.
На Тексе, или, скорее, Грэме, страховом агенте из Саутэнда, был его обычный наряд для ковбойских танцев, который вызывал изумленные взгляды бледнолицых подростков из Эссекса в навороченных автомобилях, пока он заправлял дизелем свою старенькую побитую машину. И он был не один. На пассажирском месте сидела старушка в ковбойском наряде — этакая престарелая кокетка в кожаных штанах и с украшениями из стразов. На ее тщательно уложенных волосах в стиле Маргарет Тэтчер красовалась огромная шляпа. Новая партнерша по танцам. Замена моей мамы. И, может, уже не первая с тех пор, как Текс бросил маму из-за ее болезни.
Я смотрел, как он пересекает площадку и заходит в здание заправочной станции. Вышел он оттуда, держа в руках коробку шоколадного драже и дешевенький букет цветов, вроде тех, что можно купить только на заправке. Увидев его с подарками, «Мэгги Тэтчер» застенчиво улыбнулась. Ну и парень!
Я направился к нему с намерением взять его за плечо и заставить выслушать то, что я хотел сказать ему о маме. Я серьезно намеревался поведать ему все о том, что происходит с ней сегодня утром в двух шагах отсюда, рассказать ему об операции, употребляя такие слова, как мастектомия, химиотерапия, радиотерапия… И не останавливаться до тех пор, пока не увижу, как его всего перекосит от собственной трусости.
Но я этого не сделал. Я закончил наполнять бак своей машины, в то время как он разыгрывал сцену вручения драже и цветов «Мэгги Тэтчер». Именно в этот момент я увидел свое отражение в стекле своей машины, и меня оно поразило. Пока я приходил в себя, Текс и его партнерша исчезли.
Тут я понял, что не смог подойти к нему потому, что, к сожалению, сам отношусь к тому же типу мужчин. Я такой же лгун, обманывающий женщину, притворяющийся любезным и уничтожающий все эмоции с появлением первого счета. То, как Текс поступил с моей мамой, — так ли это отличается от того, что я делаю по отношению к Сид?
Всем сердцем я желал быть другим, я хотел стать таким же, как мой отец. Преданным, честным, умеющим сдерживать свои обещания. Настоящим мужчиной. Но я подозревал, что скорее смахиваю на этого престарелого ковбоя, чем на моего отца.
Сладкие речи и пустые обещания, молочный шоколад и цветы, а потом удираю со всех ног при первых же трудностях.
* * *
Джина позвонила мне в тот же день, когда приехала в Лондон. Но это был не такой звонок, которого я от нее ожидал, — сухой, формальный, с желанием закончить разговор как можно скорее и забыть обо мне.
Телефон зазвонил в полночь, Джина рыдала, а в трубке слышался гром ритмичной музыки.
— Гарри?
Всего одно слово, и я сразу понял, что это она, даже при том, что ее голос дрожал от волнения.
— Джина, что случилось?
Я сел в кровати, рядом со мной заворочалась Сид. Она допоздна готовила обед для какого-то банкета и уснула сразу же, как только ее голова коснулась подушки.
— Гарри, это ужасно!
— Ты в Лондоне? Говори громче, я тебя не слышу.
— Мы у себя в квартире. Я и Пэт. В Белсайз-Парк. Я думала, что здесь будет спокойно. Но соседи… у них на полную мощность гремит музыка.
— Что ты хочешь от меня? Хочешь, чтобы я приехал к вам?
Я увидел, что моя жена — моя теперешняя жена — взяла в руки будильник и со стуком поставила его на место.
— Гарри, ты знаешь, который сейчас час? — спросила Сид.
— Ты не мог бы, Гарри? — всхлипнула Джина. — Я схожу от этого с ума. Мне кажется, что там у них много гостей. Что-то вроде вечеринки. Я боюсь к ним постучаться.
Я закрыл трубку рукой.
— Джина приехала. У нее проблема с соседями. Они сильно шумят. Что-то там у них происходит.
— Скажи ей, чтобы позвонила в полицию, — посоветовала Сид, садясь в кровати. (На ней была старая футболка. Когда мы только познакомились, даже когда уже поженились, она носила ночные сорочки, сводившие меня с ума, — коротенькие шелковые или прозрачные невесомые вещички с трусиками, у которых верх походил на тоненькую нить, обхватывающую ее стройные бедра. Теперь же она носила старые футболки.) — Передай мне телефон, и я сама ей скажу.
— Пэт не может заснуть, — пожаловалась Джина. Для меня этого было достаточно.
— Давай адрес, — сказал я. — Приеду как можно быстрее.
Когда я начал одеваться, Сид зажгла ночник.
— Это теперь тебя не касается, Гарри. Ты разведен. Ваши отношения закончились. Пусть теперь ее муж помогает ей. Или полицейские.
Я ничего не ответил. Мне не хотелось ругаться. Я точно знал, что не могу просто проигнорировать звонок Джины и лечь спать. Правду говорят, что брак длится столько-то лет, а развод — это навсегда.
Наш брак с Джиной продолжался семь лет.
А развод будет длиться вечно.
* * *
Это было большое белое здание в квартале Белсайз-Парк. Хороший дом в приличном районе. Много деревьев и машин, которые, как правило, встречаются в подобных кварталах — серьезные машины типа «Мерседес-Бенц СЛК», «Ауди ТТ», третьей серии «БМВ» и авто, которые заводят для удовольствия — «жучки» и «мини» старого выпуска и новые модели, «Морис Майназ» и доисторические «Ситроены». Я расплатился с таксистом и оглядел дом, где находились мой сын и моя бывшая жена. Я без труда нашел нужную квартиру. Было достаточно хорошо слышно, откуда доносится громкая музыка.
Я нажал кнопку домофона, и Джина открыла мне дверь подъезда. Музыка гремела над головой. Внутри большого белого дома все свидетельствовало о том, что это место, где квартиры снимаются, а не находятся в частной собственности. На потертом ковре, как груды осенних листьев, громоздились стопки конвертов и прочей корреспонденции, адресованной бывшим жильцам. Снимать тут квартиру было недешево, наверное, не меньше двух тысяч фунтов в месяц, но помещение не выглядело по-домашнему уютным. Все владельцы квартир имели жилье еще где-то.
Я поднялся по лестнице и прошел мимо двери на третьем этаже, где проходила вечеринка. Слышались крики, звон бокалов и смех гостей. Музыка, которую они заводили, звучала как беспрерывный вой сирены.
«Стареешь, Гарри».
Джина отворила, кутаясь в халат, похожий на кимоно, на несколько размеров больше, чем нужно. А может, это такой стиль? Ее лицо было бледным и заплаканным. Под халатом виднелась пижама. И я подумал, что Сид несправедливо отнеслась к ней, когда решила, что Джина должна идти в пижаме выяснять отношения с шумными соседями.
— Пойду поговорю с ними, ладно?
— Спасибо тебе, Гарри.
— Как Пэт?
— С ним все в порядке. Последний раз, когда я к нему заходила, он уже спал. Правда, я не знаю, как ему удалось заснуть.
Я спустился вниз на один этаж, чувствуя сильное сердцебиение. Постучал в дверь. Никакого ответа. Я постучал громче. Наконец дверь открыл неуклюжий белокожий паренек с ретро-стрижкой под «Битлз». Наверное, студенты. Ножом вряд ли пырнут, в Белсайз-Парк таких нет. Тут ведь не бандитский район.
— Вы должны были доставить четыре пиццы «Американ-хот», две с чесноком и одну «Каприччиоза», — проговорил неуклюжий парень. — А еще «Везувио» с добавкой пепперони. Мы также заказывали салат из капусты, чесночный хлеб и всякое такое.
— Вообще-то я не развожу пиццу на заказ. Я сосед сверху. Ваша музыка не дает заснуть моему сыну и моей… жене.
За его костлявым плечом виднелась толпа молодых людей. Они смеялись и танцевали так, будто пытались настроиться на съемки в рекламе водки. Рядом с пареньком появился толстый коротышка:
— У него есть бельгийское шоколадное мороженое?
Я почувствовал сладковатый запах гашиша. Может ли это повлиять на моего сына, который спит наверху? Как насчет пассивного воздействия наркотика?
— Он не от «Мистера Милано», — фыркнул неуклюжий парень. — Он сосед сверху.
— Сверху? — переспросил толстяк.
— Хочет, чтобы мы приглушили звук.
— Мы что, беспокоим его?
— Наверное.
И они расхохотались. Я ожидал личных угроз, всего, чего угодно, но только не насмешек над собой.
— Нет проблем, приятель, — прохихикал толстяк. — Мы будем тихими, как крысы.
— Вы нас не услышите. Что там крысы делают? Пищат, — проговорил неуклюжий.
Они обнялись и захохотали.
— Благодарю, — ответил я. — Мой сын, ему семь лет, он…
— Без вопросов, приятель.
Они захлопнули дверь перед моим носом. И пока я поднимался в квартиру Джины, музыка чудесным образом стала тише, во всяком случае, уже не била по голове.
— Молодец, Гарри.
В ответ я улыбнулся, как бы говоря, что ничего такого я не сделал.
И тут вдруг музыка буквально взревела.
— Вот ведь мерзавцы! — воскликнул я, направляясь к двери.
— Не уходи.
Я взглянул на нее. Она плотнее запахнулась в свое кимоно, как будто хотела спрятаться в нем.
— Джина, ты ведь позвала меня не только из-за этих идиотов внизу?
— Да.
Я обнял ее за плечи, и мы прошли в ее квартиру. Это была дорогая квартира, но, совершенно очевидно, съемная. Тяжелая, старинная английская мебель, кроваво-красный кожаный диван, гравюры Густава Климта на стенах — все это было выбрано не Джиной, которая предпочитала современный, легкий стиль, что-нибудь японское. А эта квартира выглядела так, будто ее оформляла сама королева Виктория.
Мы сели на кроваво-красный диван.
— Что-нибудь с твоим отцом? — Я ведь не стал спрашивать у нее по телефону, что с ним такое. Поскольку мой отец умер, я, как настоящий фаталист, считал, что любой пожилой человек, заболев, уже не выздоравливает.
— С отцом все в порядке. — Она впервые улыбнулась, вытерев нос тыльной стороной ладони. — Он глупый старик, который вывихнул бедро, решив заняться сноубордингом.
— Сноубордингом? Я догадывался, что с ним что-то не в порядке.
— Только то, что было не в порядке всю его жизнь. Он все никак не повзрослеет.
Свои туфли я снял в прихожей. Даже в съемной квартире мне не нужно было напоминать о том, что Джина предпочитает, чтобы туфли снимались у входа, по-японски. Теперь я ступнями чувствовал, как вибрирует пол.
— Пойду и поговорю с этими кретинами.
— Не надо, Гарри.
— Не волнуйся, они меня не тронут. Они — детки из приличных семей, состоятельных и уважаемых.
— Значит, они не такие, как мы.
— Совсем не такие.
Я посмотрел на нее. Несмотря на усталость и слезы, несмотря на прошедшие годы, у нее была все та же сияющая красота, как и тогда, когда я впервые увидел ее. Но с Джиной что-то случилось. Что-то ужасное.
— Пойди посмотри, как там Пэт, ладно? А я заварю нам с тобой чаю. Жасминовый подойдет? Это все, что у меня есть.
— Жасминовый подойдет.
Джина пошла в маленькую кухню, а я заглянул в комнату, где увидел знакомую фигурку с растрепанными волосами.
Мой сын, семи лет, спящий в одной из двух спален в съемной квартире в Белсайз-Парк. А я живу в нескольких километрах отсюда с другой женщиной и ее ребенком. И как всегда, на меня нахлынуло всепоглощающее чувство любви к моему сыну. От громкой музыки снизу дрожали стекла, а ему, казалось, было все равно. Я натянул на него одеяло с изображениями героев «Звездных войн» и тихо вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.
Джина поставила две чашки с бледно-зеленым чаем на журнальный столик.
— Спит, — сообщил я.
— Он может спать под любой грохот. Ты бы видел его в самолете. Всю дорогу над Атлантическим океаном мы были в зоне турбулентности, а ему хоть бы что.
— В чем дело, Джина, что все-таки случилось?
— Это Ричард. Я ушла от него.
Мне понадобилось несколько минут, чтобы осознать услышанное.
— Ты ушла от Ричарда? Значит, этот приезд в Лондон…
— Навсегда. Мы не вернемся.
— Когда ты говорила, что едешь на несколько недель…
— Так я планировала сначала. Но нет никакого смысла возвращаться. Черт побери, Гарри, моя жизнь так запуталась. Что я делаю в этой дурацкой квартире с тупицами-студентами и их жуткой музыкой? Пожалуй, кончится все тем, что я окажусь в передаче Джерри Спрингера.
— Ничего подобного не случится. Что произошло?
— Дети.
Я подумал, что она имеет в виду Пэта. Что у них не сложилось жить всем вместе. Но я ошибся.
— У нас не может быть детей, — сказала она. — Мы все время пытались, но я никак не беременела. И из-за этого мы разошлись. Именно из-за этого.
Я отпил глоток чаю. Он был обжигающе горячим. Я не знал, стоило ли мне выслушивать все это. Не был уверен, что хотел бы выслушивать.
— Думаю, что в любом браке должны быть дети, Гарри. Даже когда есть ребенок, брак трудно сохранить, а без детей… не думаю, что это вообще возможно. Мы прошли все виды обследования. И Ричард, и я. Сначала все было в порядке. Мы даже смеялись над этим — как он мастурбировал в маленький пузырек, а мне приходилось лежать, задрав ноги, чтобы у меня взяли всякие мазки и пробы. Ничего не обнаружили. Что-то где-то было не так. В конце концов, у нас иссякло терпение. Может, если бы с нами не было Пэта, было бы проще все это пережить. Но для Ричарда испытание оказалось слишком серьезным — любить чужого ребенка, когда не можешь иметь своего собственного.
— Значит, Ричард обвинил во всем Пэта.
— Я этого не говорила, Гарри. Но быть отчимом — такая неблагодарная роль. Думаю, что просто Ричард понял, что ничего не сможет поделать. — Она вздохнула. — Потом я увидела счет его кредитной карточки. Цветы, конфеты, комната в гостинице, рестораны. — Джина посмотрела на меня. — Цветы я не получала. В гостинице не останавливалась. О ресторанах я только читала.
— Кто она?
— Соседка. Скучающая домохозяйка с тремя детьми, как это ни смешно. Если бы у него была работа, то ею наверняка стала бы одна из коллег по службе. Но поскольку он сейчас безработный, то ему пришлось искать то, что ему нужно, в большом супермаркете. Ей тоже, наверное, чего-то не хватает.
— Он сошел с ума. Изменять тебе?! Она рассмеялась.
— Ты-то ведь изменял мне, Гарри!
— Мне очень жаль, Джина, что так получилось у вас с Ричардом. И жаль, что так получилось у нас с тобой. Жаль, что сейчас эти студенты-паразиты доводят тебя своей музыкой. И вообще…
— Что случилось с нами, Гарри? Что случилось с теми мальчиком и девочкой, которые хотели никогда не расставаться?
— Не знаю, Джина. Наверное, время. Просто время.
— Тебе никогда не хочется, чтобы все было по-прежнему? Так же невинно? Так же откровенно?
Я допил свой японский чай и поднялся. Я был готов к испытаниям.
— Иногда, — ответил я.
* * *
Мама спала.
Бледная от усталости и накачанная обезболивающими лекарствами, она не реагировала надурные больничные запахи суетливой жизни, которая шла вокруг. Она лежала в кровати в маленькой послеоперационной палате, а в голубую вену ее руки была воткнута игла от капельницы. Она лежала на спине и спала.
Спала в полдень в воскресенье. Она не делала этого ни разу в жизни. Если, конечно, это вообще можно назвать сном. Бессознательное, отключенное состояние, которое явилось следствием перенесенной операции.
Я сел у ее кровати, боясь к ней притронуться.
У меня разрывалось сердце, когда я глядел на ее доброе лицо, на ее хрупкую фигуру. От одной мысли о перевязанной ране под больничной ночной рубашкой у меня комок вставал в горле.
Вокруг не было никаких посетителей. И все врачи и медсестры куда-то разошлись. Грудь с опухолью отрезали, и считалось, что операция прошла успешно.
Мне объяснили, что будет происходить потом. Сначала химиотерапия. Потом радиотерапия. После химиотерапии у мамы, возможно, выпадут волосы и ее может тошнить. Радиотерапия может вызывать зуд, покраснение кожи, как при сильном солнечном ожоге. А перед всем этим она, проснувшись, почувствует боль в руке, онемение конечностей и тошноту. Рана, там, где отрезали опухоль, убивавшую ее, будет болеть и долго заживать.
Врачи сказали мне то, что мама никогда бы не сообщила мне. Что она не сможет носить бюстгальтер. Пока нет. Рана слишком свежая. Казалось, что все, связанное с этой болезнью, было направлено на то, чтобы заставить маму перестать чувствовать себя полноценной женщиной.
Когда все разошлись: оптимистично настроенные врачи и жизнерадостные медсестры, любезный онколог, добродушный хирург и приветливый анестезиолог, — я разрыдался, потрясенный тем, через что маме пришлось пройти и что ей еще предстояло перенести.
Даже если ей удастся победить болезнь, даже если она выживет.
— Я так люблю тебя, — шептал я, произнося слова, которые мы оба стеснялись бы услышать, если бы она бодрствовала. — Ты этого не заслуживаешь, мама. Только не ты. Никто не заслуживает.
Я просидел там часы. Она не очнулась в воскресенье. Казалось, что этот сон будет длиться вечность, как в волшебной сказке. Когда я уходил, за плотными шторами этой маленькой палаты угасал весенний день. И только когда я искал свою машину на стоянке, я вспомнил, что пропустил назначенное свидание.
* * *
Мне всегда нравились фонари на Примроуз-Хилл.
Это фонари старого типа, похожие на те, что стали так популярны в викторианскую эпоху. Высокие черные столбы и светильники с толстыми стеклами. Они выглядели как призраки прошлого, времен Шерлока Холмса и Ватсона, периода густых туманов и буксиров на Темзе.
Когда я приехал на Примроуз-Хилл, фонари еще не зажгли. Дни становились длиннее, но ночь все равно скоро вступит в свои права, и они загорятся.
Толпы людей редели. Становилось слишком темно для игры в мяч, ухоженные собаки уже устали гулять, а молодые влюбленные направлялись под руку ужинать в Кемден-таун, а может, в Свис-коттедж. Я решил быстро пройтись до вершины холма, а потом вернуться домой.
Парк на Примроуз-Хилл разбит на возвышенности, откуда можно увидеть и Лондонский зоопарк, и раскинувшийся вдалеке Риджент-Парк. А еще дальше Вест-Энд, Сити и лондонские доки. Позади на холме темнели деревья. Я смотрел на свой город, пока день медленно превращался в ночь. В небе появились звезды. В мегаполисе начали зажигаться огни.
И тут я увидел, что она поднимается по склону, направляясь ко мне. Ее симпатичное лицо выглядело усталым. Она, казалось, шла целый день. Шла с тех самых пор, как мы условились встретиться.
— Извини, Казуми, я немного опоздал.
Она подошла ко мне, тяжело дыша. Потом Казуми тряхнула головой, и я не понял, хотела ли она сказать, что ей все равно, или у нее просто нет слов от гнева. После этого она взглянула на меня, и я сразу все понял.
Потому, что она хотела сказать: «Поцелуй меня, глупый».
И я поцеловал.
И в этот самый момент во всем городе и по всему Примроуз-Хилл внезапно зажглись фонари.





загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Муж и жена - Парсонс Тони

Разделы:
IСамая красивая девушка на свете123456789101112Ii13141516171819202122Iii2324252627282930

Ваши комментарии
к роману Муж и жена - Парсонс Тони



сказали, хорошая книга
Муж и жена - Парсонс Тонигалина
3.09.2011, 18.15





Чтиво не из легких, точнее: до жути тяжело. Но больше похоже на реальную жизнь, чем 99% макулатуры на этом сайте. А относительный "happy end" внушает осторожный оптимизм: автор, как-никак, мужчина. Значит, иногда и они могут голову и сердце предпочесть диаметрально расположенному органу. 10/10
Муж и жена - Парсонс ТониЛюдмила
26.01.2015, 15.48








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100