Читать онлайн Жар твоих объятий, автора - Паркер Лаура, Раздел - Глава 11 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Жар твоих объятий - Паркер Лаура бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.17 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Жар твоих объятий - Паркер Лаура - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Жар твоих объятий - Паркер Лаура - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Паркер Лаура

Жар твоих объятий

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 11

Когда Филаделфия достигла первого этажа, она поняла, что струнные аккорды гитары едва слышны в темноте пустого дома. Как охотник, идущий по следу, она осторожно прошла в освещенную библиотеку, влекомая музыкой Двери библиотеки были открыты. В прохладном речном воздухе разливались такие чарующие звуки, что у нее перехватило дыхание. Ей не хотелось беспокоить Эдуардо, но она ничего не могла с собой поделать и тихо направилась к двери, остановившись всего в футе от нее.
Эдуардо сидел на балюстраде в тени — четкий силуэт в рубашке, которая белела в ночи, слегка сияя, словно впитала в себя последние лучи закатного солнца. Воротник рубашки был расстегнут, открывая его стройную крепкую шею. Филаделфия вспомнила, что, впервые увидев Эдуардо, была покорена его необычной и экзотической мужской красотой.
С той самой минуты она забыла о здравом смысле и приличиях. Ее поступок не имел ничего общего с драгоценностями, или смертью отца, или маскарадом, который позволил ей забыть на время, что она совершенно одна в целом мире Она поехала с ним не из-за праздного любопытства или потому, что ей нечего было больше делать. На то имелась своя особая причина, и именно по этой причине она сейчас была здесь. Она пришла, потому что хотела быть с ним.
— Это вы, menina? Выходите и присоединяйтесь ко мне. — Она удивилась, услышав его приглашение, но потом сообразила, что ее силуэт был отчетливо виден на террасе в полосе света, отбрасываемого свечой. Собравшись с духом, она ступила в ночь.
Не прерывая игры, он сказал:
— Я думал, что вы в кровати, menina. Наверное, я разбудил вас своими неуклюжими попытками изобразить музыку, и вы пришли, чтобы запустить в меня рваным башмаком?
Филаделфия не могла сдержать улыбки. Он знал, что играет великолепно, но ему, как маленькому мальчику, хотелось, чтобы она похвалила его.
— Вы играете просто изумительно, сеньор.
— Вы действительно так думаете? — Он улыбнулся, и его белые зубы сверкнули в темноте. — Я учился в Лиссабоне.
— В Лиссабоне? Вы учились музыке?
— Почему это вас удивляет?
— Совсем не удивляет, — ответила она, хотя на самом деле была поражена. — Обучение музыке скорее женское дело.
— Ах да! Ведь в Америке только женщины учатся играть на арфе, скрипке или пианино, в то время как мужчины учатся стрелять, ездить верхом и играть в карты. В моей стране мужчина должен уметь все. Мы вам кажемся отсталым народом?
— Я не хотела вас обидеть.
— В таком случае позвольте заподозрить вас в невежестве, сеньорита.
Филаделфия обиделась, но придержала язык. По всей вероятности, она оскорбила его. Она с неохотой повернулась, чтобы уйти.
— Куда вы направились? Ночь такая чудесная.
— Я не хочу мешать вам. Просто мне хотелось сказать, что я очарована вашей музыкой.
— Тогда оставайтесь, и я сыграю для вас. Хотите? Как ребенок, которого после брани угостили конфетой, она улыбнулась и ответила:
— Очень хочу.
Он жестом пригласил ее сесть рядом с ним на балюстраду. Но Филаделфия предпочла держаться подальше от него и села на покрашенную скамейку.
Первая мелодия, которую он исполнил, была, по его словам, бразильской народной песней. Он ногой отбивал ритм в такт незатейливой музыке.
— У этой песни есть слова? — спросила она, когда он кончил играть.
Кивнув, он начал петь.
Она жадно ловила каждое слово, хотя и не знала языка. Он смотрел на нее своими чудесными черными глазами, которые светились в полумраке, и у нее создалось впечатление, что слова песни, которую он пел по-португальски, заставили бы ее покраснеть, если бы она их понимала.
Закончив играть, он слез с балюстрады и повернулся к ней.
— Потанцуйте для меня, сеньорита. — Филаделфия смущенно покачала головой:
— Я не умею.
— Наверняка умеете. Каждая женщина умеет танцевать. Когда я был ребенком, женщины моей деревни любили танцевать. Никто из них, будь то молодая или старая, толстая или уродливая, не стеснялся этого. Каждая из них знала, что, танцуя, она становится красивой. Идите сюда, и я научу вас.
Он начал играть новую мелодию, в такт ей передвигая ноги.
— Это так легко. Повторяйте за мной.
Она смотрела на него, но стыдилась сдвинуться с места, хотя музыка и манила ее. Внезапно гитара замолчала — и он положил ладонь на струны.
— Пожалуйста, играйте.
— Там, где музыка, должны быть и танцы, — ответил он строго.
— Ну хорошо, — неохотно согласилась она, вставая. — Но предупреждаю вас, что я не создана для танцев. Думаю об этом, а ноги делают другое.
— Тогда не думайте, сеньорита, а просто чувствуйте. — Он стал играть балладу, медленный темп которой действовал завораживающе. — Отдайтесь музыке всем своим существом.
Эдуардо придвинулся к Филаделфии поближе, и она поняла, что он не даст ей уйти от вызова, который горел в его глазах, да и она сама не хотела этого. В том, чтобы танцевать с этим человеком, да еще под музыку, которую он исполнял, было что-то неотвратимое.
Однако застенчивость мешала ей двигаться так, как он показывал. Его глаза неотрывно смотрели на нее, проникая ей прямо в душу. Как тут можно грациозно танцевать, когда он смотрит на нее с таким ожиданием?
Эдуардо понял причину ее колебаний и, повернувшись, медленно ушел в темноту террасы.
— Закройте глаза, menina, и слушайте. Слушайте до тех пор, пока не почувствуете, что ваши ноги хотят двигаться.
Филаделфия, повинуясь, закрыла глаза и постаралась отдаться музыке.
Он продолжал играть, а она слушала мелодию, но мыслями была далеко отсюда. Она думала о том, что стоит в темноте наедине с мужчиной в одной ночной рубашке и пеньюаре, вместо того чтобы лежать в постели, укрывшись одеялом. Она думала о том, что если бы его игра на гитаре не была такой завораживающей, она бы не стояла здесь, чувствуя себя круглой дурой. И однако, несмотря на смущение и неуверенность в себе, она продолжала оставаться на террасе.
Его пальцы перебирали струны, они, казалось, шевелили ее юбку, подобно тому как легкий ветерок рябит гладь озера. Потоки музыки окутывали ее, заставляя двигаться, и она неуверенно начала покачиваться, как качается цветок на тонком стебельке. Внезапно она почувствовала себя в безопасности, а вместе с ней пришла и уверенность. Уловив ритм, она сделала несколько робких шажков.
Со сладким чувством одержанной победы Эдуардо наблюдал за ней. «Да! — думал он. — Вот так. Двигайся как хочешь, menina. Твои ноги почувствовали музыку. Тебе не надо смотреть на них, они все сделают сами».
— А сейчас, menina, — раздался из темноты его голос, — поднимите руки. Ощутите музыку всем своим телом.
Филаделфия улыбнулась от удовольствия и стала медленно покачиваться; скоро ее руки и ноги пришли в совместное слаженное движение. Музыка возвысила ее и раскрепостила. Она начала танцевать в такт убыстряющимся звукам гитары.
С последними аккордами, Эдуардо направился к ней, надеясь, что не спугнет ее, но с твердым намерением сделать одну вещь. Когда музыка умолкла, она резко остановилась, чуть не столкнувшись с ним, глаза ее были закрыты, а на лице играла таинственная улыбка. Он быстро протянул руку и вынул черепаховые шпильки из ее волос, распустив тем самым небрежный узел у нее на затылке.
Вздрогнув, Филаделфия открыла глаза и встретилась с ласковым взглядом его черных глаз. На какое-то мгновение ей показалось, что он поцелует ее, и она надеялась на это, но на его губах играла нежная улыбка, отчего ямочки на щеках стали заметнее.
— Ты женщина, — сказал он по-португальски. — Ты чувствуешь, как надо танцевать.
И хотя она не поняла его слов, но почувствовала, что он доволен ею, и эта похвала придала ей мужества.
Решив больше не принуждать ее, Эдуардо отступил назад и сразу заиграл новую мелодию.
— Не хотите потанцевать, сеньорита? — спросил он с легким поклоном.
Он показал простой рисунок танца, и Филаделфия повторила его, споткнувшись только раз. Когда он ободряюще улыбнулся ей, то она расценила это как подарок, более дорогой, чем жемчуг. Он продолжил танец, и она повторяла все его движения, поворачиваясь, когда поворачивался он, кружась и извиваясь, когда кружился и извивался он.
Как только он поворачивался к ней спиной, она с любопытством рассматривала его. Она никогда еще не видела, чтобы мужчина двигался с такой неподражаемой грацией. Модные брюки плотно облегали его ягодицы, твердые и крепкие.
Не в состоянии отвести от него взгляд, она завороженно наблюдала, как он легко водит пальцами по струнам, держа гитару, словно женщину. Он касался Филаделфии своим телом, ускоряя ритм танца, пробуждая тем самым ее к жизни, разжигая, давая ей возможность испытать неведомое ранее чувство. Незаметно для себя она стала двигать бедрами одновременно с ним, словно ее тело понимало, что этот интимный ритм не только часть танца, но предназначен именно ей и требует от нее ответа. В это время он повернулся, поймал ее восхищенный взгляд, который тотчас же сменился смущением. Она вспыхнула, а во рту у нее пересохло.
— Как быстро вы освоили ритмы моей родины, — сказал он, смеясь. — Возможно, однажды я увезу вас туда. А пока мы будем наслаждаться музыкой и танцами. Не надо колебаться, menina, а то потом будете горько сожалеть.
Едва он заиграл, Филаделфия снова закрыла глаза, пытаясь уловить ритм. От его прикосновений тепло волнами разливалось по всему ее телу.
Пораженная этим новым ощущением, Филаделфия открыла глаза. Он улыбался ей, и эта улыбка была красноречивее любых слов. В другое время и в другом месте она бы устыдилась своей несдержанности. Но была ночь, и они были одни. Ночная тьма защищала их от любопытных и даже завистливых взглядов. И она продолжала танцевать под его музыку.
Он играл и играл, одна мелодия сменяла другую, и от каждой она получала огромное удовольствие. Она кружилась и извивалась, вся отдавшись танцу, пока ее лоб не покрылся испариной, пока не собралась влага в ложбинке между грудями, а он все не отпускал ее. Ускоряя ритм, он перешел к быстрому сапатеадо. Его пальцы отбивали такт по корпусу гитары, каблуки отстукивали стаккато па кирпичном полу террасы.
Филаделфия сняла с себя пеньюар и бросила его на пол. Она вздохнула от удовольствия, когда ночной ветерок остудил ее плечи, руки и груди, видневшиеся в вырезе ночной рубашки. Затем, подхватив подол, чтобы он не пугался в ногах, она продолжала кружиться.
— Muito bonito, — пробормотал он, одобрительно поглядывая на ее колени и красивые округлые икры.
Как только он замедлил темп и перешел на танго, она перестала смотреть на его пальцы, перебиравшие струны.
Ей стало казаться, что она чувствует их на своем теле. Они слегка касались ее грудей, живота, бедер, и их прикосновение отзывалось в ней сладкой дрожью. Она двигалась так, как того желал он, в опасном, соблазнительном темпе. Когда он пел, ее бросало в жар, и ей хотелось слиться с ним воедино и разделить то сладострастие, которое он вызывал в ней с такой потрясающей легкостью.
Эдуардо со все возрастающим желанием наблюдал за ней и видел, что она полностью отдалась музыке. Ее глаза сияли, губы раскрылись, дыхание было учащенным, кожа блестела от выступившего пота, волосы рассыпались по плечам и спине, отражая игру светотени. Она уже не была мисс Филаделфия Хант, молодая светская леди, носившая элегантные платья и украшавшая свои волосы венками из фиалок. Сейчас она была для него простой юной девушкой, танцевавшей под звездами, и казалась как никогда прекрасной.
Он понял, что любит ее, что полюбил с того самого момента, когда впервые с ней встретился. Осознание этого факта испугало его. Он всегда считал, что если мужчина безумно любит женщину и с обожанием смотрит на нее, то on совершает смертный грех. С одной стороны, ему хотелось удовлетворить свое желание, с другой — чтобы это желание никогда не возникало.
«Пользуйся моментом, — подсказывал ему внутренний голос. — Завтра может быть поздно».
Последние звуки растаяли в воздухе, и Эдуардо отложил гитару в сторону. Филаделфия резко остановилась, и он привлек ее к себе.
— Ты прекрасна, — прошептал он охрипшим голосом на своем родном языке. — Твоему мужчине нравится смотреть, как ты танцуешь.
— Что вы сказали? — спросила она, запыхавшись. В ее сердце все еще звучали отголоски музыки.
Он тихо рассмеялся, несколько смущенный оттого, что ему приходится прибегать к португальскому, чтобы открыто высказать ей свои чувства.
— Я сказал, что люблю смотреть, как вы танцуете. Вам приятно это слышать?
Она прочитала правду в его глазах, и это открытие сделало ее менее смелой.
— Да, — тихо ответила она.
— Тогда потанцуй со мной, menina, и мы создадим нашу собственную музыку.
При каком-то повороте он коснулся бедром ее бедра, как до этого касалась гитара. Его умные руки, которые бренчали по струнам, извлекая из них восхитительную музыку, крепко держали ее за талию, и только тонкая ткань влажной ночной рубашки отделяла их друг от друга. Она пыталась повторять его движения, но он держал ее так близко к себе, что каждый раз их ноги соприкасались, а его бедро упиралось ей в живот. Пытаясь изменить положение, она встала на цыпочки. Он остановился и посмотрел на нее ласковым взглядом.
— Вы все еще боитесь меня, menina?
Они стояли, глядя друг на друга, и молчали. Филаделфия ломала голову над его вопросом.
— Да. Нет. Немножко.
— Осторожность не помешает, конечно. Но вы же знаете, что я не причиню вам зла, не так ли?
Даже сейчас, когда он держал в объятиях ее податливое тело, она знала, что он не причинит ей зла. Она вспомнила утверждение миссис Ормстед, что влюблена в него. Неужели такое возможно? Неужели возможно полюбить незнакомца, который своей волей подавил ее собственную?
— Да, — сказала она.
Положив ее голову к себе на плечо, а руки снова ей на талию, Эдуардо возобновил танец.
Она закрыла глаза, отдавшись во власть новых впечатлений. Его кожа под ее щекой была теплой и влажной, запах, исходивший от него, был приятной смесью естества и прекрасных экзотических масел. Филаделфия слышала гулкое биение его сердца, и это немножко пугало ее. Со времен младенчества она еще никогда не была так близка к другому человеку. Его дыхание, свежее и легкое, обдувало ее лицо. Какой бы части ее тела ни коснулся Эдуардо, там моментально возникало напряжение: в груди, животе, бедрах, ягодицах. Эдуардо стал для нее центром Вселенной.
Презрев всякую осторожность, она обняла его за плечи. «Пусть это произойдет, — думала она, — лишь бы он остался со мной».
Внезапно он стал двигаться назад, крепче прижимая ее к себе, и коленом уверенно раздвинул ей ноги. Она чуть не задохнулась, почувствовав, что его нога упирается в самое средоточие источника ее желания. Быстрым и сильным движением он развернул Филаделфию, прижал спиной к балюстраде, затем приник к ее губам в жарком поцелуе.
Она с восторгом вкушала сладость его рта. Вот он, тот страстный танец, который он обещал ей, пришел вместе с быстро сменяющими друг друга образами: с непроходимыми джунглями, с реками и водопадами, такими же сильными, как и его страсть. Он вел ее путем старинных бразильских легенд, давал ей почувствовать вкус пассатов и запах пряностей, ослеплял ее великолепием своих поцелуев, более драгоценных, чем любые бриллианты.
Филаделфия чувствовала под своими ладонями напрягшиеся мышцы его шеи. На этот раз, раздвинув, коленом ее колени, его руки пробежали по ее спине, округлости бедер, и он, подхватив ее за ягодицы, прижал к своему телу. Эдуардо не отпускал ее до тех пор, пока она не испытала ответное волнение, и дрожь его тела передалась ей, вызвав новое сладкое чувство.
Она не знала, что он задрал подол ее ночной рубашки, пока не ощутила тепло его сильных рук на своей талии, Она вздрогнула, понимая и в то же время не понимая что он намеревается делать. Как низко она опустилась. Она поступает опрометчиво, и надо на что-то решаться. Однако она колебалась, не в силах отказаться от охватившей ее страсти.
Подмечая каждое движение ее тела, каждый ее вдох и выдох, Эдуардо знал, что она уже достигла той невидимой, но реальной черты, которой достигает каждая женщина, прежде чем сдаться на милость победителя.
Он оторвался от ее губ. Она имеет право отдаться ему или отказать, и он должен уважать это право. Но он так сильно хотел ее, что невольно поднимал все выше и прижимал к своему восставшему естеству.
Когда он прервал поцелуй, Филаделфия открыла глаза и взглянула на него. Его волосы были всклокочены, закрывая лоб и уши. Она с удивлением обнаружила, что его красивый рот, обычно твердый и четко очерченный, сейчас был мокрым от поцелуев и представлял собой расплывшееся пятно. Но именно выражение его лица заставило ее похолодеть.
— В чем дело? — спросила она.
Он смотрел на нее без тени улыбки на лице.
— Ты доверяешь мне?
Интуиция подсказала Филаделфии, что не надо давать положительного ответа, который так и рвался с ее губ, поэтому она спросила:
— А я должна?
Он улыбнулся, чувствуя себя постаревшим и похотливым. Если бы она только знала, как много у нее причин не доверять ему, однако он смалодушничает, если попросит ее предать себя.
— Какая женщина может доверять мужчине в такие минуты, как эта, menina? Вам надо понять, доверяете ли вы себе.
Она не поверила своим ушам. Он хочет, чтобы она взяла на себя ответственность за то, что произойдет между ними. Однако как она может пойти на такое? Смущение остудило ее желание. Почему он, более сильный из них двоих, не возьмет на себя ее безопасность либо доведет дело до конца и соблазнит ее? Ведь это он вовлек ее в пучину страсти. У нее никогда не хватит мужества сказать ему, чтобы он занялся с ней любовью.
Эдуардо видел происходившую в ней борьбу, и ему хотелось помочь ей преодолеть этот барьер неопределенности, но он ничего не сказал и только продолжал с нежностью смотреть на нее. Он знал, что в глубине души ей хочется, чтобы он занялся с ней любовью. Он чувствовал на своем лице ее учащенное дыхание и сгорал от желания. Однако он не ставил перед собой цели намеренно соблазнить ее. Всему виной была музыка, ночь и возникшая между ними обоюдная страсть, от которой они оба потеряли голову.
Ветерок прошелестел над головой Филаделфии, и в этом шелесте она услышала призрачный отзвук его гитары. Затем она поняла, что поднявшийся ветер пробежал по струнам гитары, лежавшей в стороне. Она снова посмотрела на него и, увидев, что страсть исказила его лицо, зябко поежилась.
Эдуардо неохотно отпустил ее. Борясь со страстью, все еще бурлившей в крови, Филаделфия сползла с его бедер. Онемевшими пальцами она оправила рубашку, слишком смущенная, чтобы смотреть на него. Пристыженная и ошеломленная, она отвернулась и закрыла лицо руками.
Она почувствовала легкое прикосновение его руки к своему плечу. Филаделфии захотелось плакать и снова броситься в его объятия. Чтобы не совершить такого позорного поступка, она подняла пеньюар и убежала в дом.
Оставшись в одиночестве, Эдуардо стал нещадно ругать себя. Он чуть было сам не попался в расставленные им сети. Он прекрасно знал, что Филаделфия хотела услышать от него, но как он мог сказать ей об этом, если погубил ее отца и находил оправдание своему поступку? Он знал такие вещи о ее отце, которые ей лучше никогда не знать. Но если он не откроет ей правду, есть ли у них совместное будущее?
Но Филаделфия прекрасно чувствовала себя в его объятиях, была такой теплой и нежной, преисполненной желания. Она бы не сожалела, если бы они занялись любовью. Она бы сгорала от страсти так же, как и он. Она создана для него, и он хочет, чтобы она всегда была рядом. Он завоевал ее своей музыкой, а затем потерял, решившись на сомнительный поступок.
Выругавшись, Эдуардо взял в руки гитару. Охваченный гневом, он размахнулся и ударил ею по балюстраде, где она разлетелась на сотни мелких кусочков.
Теперь он не скоро снова возьмет в руки гитару, очень не скоро.
Эдуардо перевернулся на спину в своей постели и заложил руки за голову. Возможно, ему лучше бодрствовать, потому что он знает, что ждет его во сне. В такие ночи, как эта, он старался не спать. Он хотел Филаделфию, но, однако, позволил ей убежать и теперь будет сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь. И все же постепенно его тело расслабилось, сожаления и заботы покинули его, и он погрузился в сон.
— Только не ребенка! — кричал его отец. — Вы не должны наказывать моего сына!
Боль пронзила руки Эдуардо до самых плеч, когда его подвесили за запястья на самом толстом суку дерева. Веревка больно врезалась ему в руки, и по ним потекла кровь. Но гораздо хуже ему стало, когда беспощадный удар хлыста обрушился на спину. Ему было стыдно слышать свои крики, громко раздававшиеся под пологом густой листвы непроходимых джунглей, так как ему недоставало мужества сдерживать их.
Отец просил его быть стойким и, если потребуется, умереть, но не дать осквернить гробницу Голубой Мадонны. Двенадцатилетний мальчишка, он считал себя достаточно храбрым, чтобы вынести любую пытку, но даже представления не имел о такой жестокой, до темноты в глазах, боли, которая сломит его сопротивление и лишит мужества. Сквозь свои крики и свист хлыста он слышал жалобный голос отца и вопли бандитов.
— Говори, свинья, — кричал грубый голос, — где сокровища Голубой Мадонны?!
— Я не могу! Я дал клятву!
— Тогда смотри на смерть своего сына.
Эдуардо едва сдерживал слезы. Его мать мертва! Эти бандиты убили ее!
— Пожалуйста, пытайте меня! Оставьте мое невинное дитя!
— Так спаси же его! Скажи нам, где найти сокровища! Говорят, что рубины Мадонны того же цвета, что и кровь твоего сына, что ее изумруды величиной с куриное яйцо. А голубой топаз такой же большой, как дыня. Покажи их нам!
— Я не могу. Я дал клятву Пресвятой Деве Марии защитить ее гробницу.
— В таком случае смотри, защитник, как умирает твой сын, и знай, что ты мог бы купить его жизнь за горсть драгоценных камней!
Вздрогнув, Эдуардо проснулся и стал машинально растирать ноющие запястья. Когда мнимая боль исчезла, он вытянул руки вдоль тела и постарался окончательно сбросить сон. Он уставился в темный потолок и попытался вызвать из глубины сознания прошлое, понимая, что когда вспомнит все, то сможет наконец спать спокойно.
Он лежал под звездами на соломенном матрасе среди пепелища сожженного дома их семьи, уткнувшись головой в колени Мехиа. Дыхание его было частым и прерывистым, так как боль не позволяла дышать ровно и глубоко. Тетя сказала, что он будет жить, однако в ее добрых глазах был неподдельный страх. Пришла знахарка и, смазав раны на его спине и запястьях отваром из лекарственных трав, быстро ушла, так как она тоже боялась дьяволов, которые сожгли дом Таваресов.
Вея деревня шепталась по поводу этого события. Они знали, что сделал его отец. Бандиты ушли, прихватив с собой сокровища Голубой Мадонны, место хранения которых им выдал отец. Взамен они сохранили Эдуардо жизнь, но убили его отца.
Некоторые из деревенских говорили, что гибель их семьи — дело рук quebranto, которые завидовали благосостоянию Тавареса и его положению в деревне. Другие считали, что смерть Тавареса вызвана исключительно его гордыней, что он, которому они доверили охранять сокровища Голубой Мадонны, оказался просто эгоистичным стариком, который не мог расстаться с единственным сыном.
Но Эдуардо знал, что все это неправда. Отец был не виноват. Если бы он сам вел себя более мужественно, то поведение его отца не подвергалось бы никакому сомнению. И вот теперь он рыдал, пристыженный, что остался в живых, в то время как его родители погибли.
Спустя несколько недель после жестокой лихорадки и боли, когда его жизнь висела на волоске, Эдуардо понял, что останется жив. Он осознал, что жизнь ему подарена для того, чтобы он стал инструментом возмездия для тех, кто украл Голубую Мадонну и ее сокровища и убил его родителей. Он должен жить, чтобы отомстить. На сей раз он не подведет, какой бы ужасной ни была пытка и какую бы горькую цену он ни заплатил. Он не свернет с намеченного пути, пока не отомстит им всем.
Эдуардо тяжело вздохнул, отгоняя воспоминания. Он исполнил свою клятву мщения, данную четырнадцать лет назад. Он отловил каждого бандита, хотя на это ушло целых три года, и убил каждого из них. Прежде чем умер последний бандит, он узнал от него, что кража Голубой Мадонны не была случайностью. Путешественники-американцы, люди состоятельные и влиятельные, готовы были заплатить кругленькую сумму любому, кто похитит для них святые сокровища. Это они были виноваты в осквернении гробницы и смертях. С того самого момента он внес поправки в свою клятву, включив в нее их уничтожение. Гнев не отпускал его еще одиннадцать лет, затмевая собой все остальные человеческие эмоции.
Но сейчас гнев Эдуардо остыл. Он был опустошенным, уставшим, и его до смерти тошнило от одиночества. Богатство, сколоченное годами удачи и расчетливого присвоения денег его врагов, ничего не значило для него. Оно было только средством для достижения цели и приобретения власти, всего лишь. Все эти годы из его жизни было вычеркнуто то, что с такой болью он переживал сейчас, — любовь.
Эдуардо сел, и его лицо исказилось от муки. Та, в ком он так сильно нуждался, находилась в дальнем крыле дома. Там были утешение, любовь и конец его одиночества. Прежде он лгал и ей, и себе. Он больше не мог держаться подальше от нее, это было равносильно тому, что остановить биение сердца. Только она могла исцелить эту мучительную душевную боль. Он должен увидеть ее и прикоснуться ней.
Филаделфия проснулась от какого-то беспокойства. Это чувство было ей уже знакомо. Ложась спать в чужую постель, в незнакомой обстановке, она все эти недели со дня отъезда из Чикаго часто просыпалась по ночам, не понимая, где она и почему. Затем память возвращалась к ней, и ее охватывало чувство сожаления. Но на этот раз беспокойство не исчезло и постепенно переросло в уверенность, что она не одна.
Охваченная паникой, она села в постели.
— Кто здесь?
Филаделфия внезапно различила четкий мужской силуэт у открытого окна ее комнаты. Его руки упирались в оконную раму. Рубашка была расстегнута и заправлена в брюки. Ночь была лунной, и в ее свете она ясно увидела профиль Эдуардо Тавареса.
Страсть, которую, как ей казалось, она выплакала, перед тем как лечь спать, вспыхнула с новой силой.
Услышав, что она проснулась, он повернулся к ней лицом.
— Я не могу оставаться один.
Филаделфия видела, что муслиновая простыня, которой она была укрыта, сползла к талии, по не сделала попытки прикрыть себя.
— Вам следует быть в постели, — сказала она.
— Мне следует быть в твоей постели. — Охваченная паникой и страстью, она не ответила. Эдуарда развернулся и медленно направился к ней. В его походке не было ничего хищного, спешного и нетерпеливого. Он подошел к кровати и, остановившись, стал смотреть на нее. В лунном свете ее лицо было похоже на фарфоровую маску, на которой выделялись яркие губы и глаза. Тыльной стороной ладони он погладил ее по щеке и ощутил на ней следы слез. Он хотел сделать ее счастливой, а заставил плакать.
— Разреши мне немного посидеть с тобой, — тихо попросил Эдуардо. Встав коленом на кровать, он прижал ее плечи к подушке. — Не бойся, menina. Я только хочу быть подле тебя. Сегодня ты мне очень нужна.
Он отпустил ее и сел на кровать, поджав под себя ногу. Стараясь не дотрагиваться до нее, он расправил простыню.
Ей показалось, что в лунном свете он выглядит старше. Веселый радостный человек, каким он был всего несколько часов назад, исчез. Никогда раньше она не видела морщин на его красивом лице и так плотно сжатого рта. Это поразило ее. Он весь был охвачен болью. Коснувшись его руки, лежавшей темным пятном на белой простыне, она спросила:
— Что вас беспокоит?
— Старые сны.
— Не хотите рассказать мне о них?
— Это вы мастер рассказывать всякие истории, menina. Расскажите мне одну из них, тогда, возможно, я успокоюсь и смогу заснуть.
Филаделфия медлила с ответом, и его лицо стало сердитым.
— Я слышал вас в день аукциона. Вы с такой страстью рассказывали о камнях совершенно посторонним людям. Почему вы не хотите рассказать что-нибудь мне? Почему вы отвергаете меня?
Разве она его отвергает? Видимо, он имеет в виду то, что произошло с ними на террасе?
Не зная, как его утешить, она снова протянула руку и провела ладонью по его руке.
— Мне нечего вам рассказывать, потому что я все равно не смогу убедить вас. — Это все потому, что я люблю тебя.
Он произнес эти слова спокойно и просто, но для нее они были как гром среди ясного неба. Признание пришло, когда она была еще не готова услышать его. Всякий раз когда он был рядом, ее чувства быстро сменялись одно другим. Они обрушивались на нее, как порывы сильного ветра. Как она может разобраться в них?
— Для любви требуется время, — заметила Филаделфия, трусливо уходя от прямого ответа. — Это хрупкое чувство и не может возникнуть так внезапно. К нему надо относиться осторожно.
— Ложь! — решительно заявил он. — Любовь не бывает робкой или хрупкой. Любовь сжигает и приносит опустошение своим жертвам. Она грубая и дерзкая. Она заставляет обнажать душу, вырывая из нее самые сокровенные секреты. Любовь делает вас заложником, и если вы достаточно сильны, чтобы признать ее, то вы ради нее с радостью отдадите свою душу. — Наклонившись к ней, он обхватил ее голову руками. — Я напугал тебя? Мне и самому страшно. И кроме всего прочего, в ее основе лежит… желание.
Последнее слово Эдуардо произнес с трудом и при этом закрыл глаза. Он испытывал муки, и их причиной была она. Эта мысль поразила Филаделфию. Он был жизнерадостным, мужественным, сильным духом человеком, с необыкновенно приятной улыбкой Он был само желание, когда играл на гитаре, пел и танцевал. Он с восхитительной беспечностью бросал к ее ногам драгоценности. Внезапно она устыдилась своего малодушия. Ей казалось, что она может причинить зло себе, но сейчас она поняла, что навредила и ему.
Протянув руку, Филаделфия обняла его за шею, горячую и влажную: второй рукой она погладила его по щеке, стараясь разгладить глубокие морщины, вызванные болью.
— Люби меня, Эдуардо.
Она испугалась, что никогда не дождется ответа. Воцарилась такая тишина, что они могли слышать дыхание друг друга. Она чувствовала, как сильно бьется ее сердце, и уже стала бояться, что опоздала с ответом.
Когда он наконец заговорил, она вздрогнула, не узнав его голоса. Сейчас он был удивительно нежным и загадочным:
— Я люблю тебя, menina. Может, тебе этого недостаточно, но это все, что я могу предложить.
Приблизив к ней лицо, он стал нежно целовать ее лоб, щеки и губы.
На глаза Филаделфии навернулись слезы, но она постаралась сдержать их, отвечая поцелуем на каждый его поцелуй, и когда он прижался грудью к ее груди, она вся затрепетала от охватившего ее острого желания.
Эдуардо положил голову ей на плечо и стал целовать чувствительную кожу за ухом. Он был абсолютно уверен, что сумеет доставить Филаделфии удовольствие, но действовал сумбурно, так как благодарность к ней переполняла его. Он хотел также впитать в себя хотя бы ее частицу, чтобы никогда уже не быть без нее.
Филаделфия ласкала его крепкую шею, в то время как он, выжидая, тихо лежал на ней. Когда он поднял голову, она нашла в себе мужество посмотреть ему в лицо и выдержать его продолжительный страстный взгляд. Он поцеловал ее, и она затаила дыхание. Страх, острый, как кошачьи когти, пробежал по ее позвоночнику. Но на этот раз она действовала честно. Запустив пальцы в копну шелковистых волос Эдуардо, она пригнула к себе его голову и страстно поцеловала в губы.
Он застонал, отвечая на ее поцелуй, и во вкусе этого поцелуя ей почудился привкус непроходимых джунглей и дикий горьковатый запах земли, родившей его. Во многом он оставался для нее незнакомцем, но к утру он станет ей гораздо ближе, и она всем сердцем желала этого.
Его поцелуи привели Филаделфию в небывалый восторг. Новизна ощущений нахлынула на нее, подобно приливной волне. Как упруги были ее щеки, куда он впивался крепкими поцелуями! Как великолепен был изгиб ее ключицы, которую он облизал языком! Какой прохладной была кожа ее бедер, когда его теплая рука коснулась ее, поднимая подол ночной рубашки! А как чудесно чувствительны были ее груди! Сначала он едва ощутимо провел по ним рукой, затем погладил губами каждый сосок, отчего у нее сладко заныло внизу живота.
Потом его пальцы, такие умные, научившиеся играть прекрасную музыку, исследовали очертания ее рта. Сейчас он гладил ими белоснежные полушария ее грудей и живот. Ее тело отзывалось на его прикосновения, жаждало их, и ей хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Он вызывал в ней желание, как из струн гитары музыку, и в ней все дрожало от счастья.
Когда он захватил своим горячим ртом ее сосок, она тихо застонала от удовольствия и прижала к груди его голову, но он уже перешел на другой сосок, заставляя ее выгибаться от непереносимого удовольствия дугой. Он чувствовал се податливость и отвечал ей все новыми ласками. Взяв в обе руки ее полные груди, он стал ласкать их языком и слегка покусывать.
Она уже была на грани слез, но он спустился ниже и принялся ласкать ее живот. Ощущение было таким необыкновенным, что она не могла сдержать рыданий. Как только он наконец оторвался от нее, она в панике схватила его за руку.
— Не уходи!
— Спокойно, menina, — ласково сказал он. — Теперь я уже ни за что не оставлю тебя в покое.
Эдуардо начал расстегивать рубашку, и она поняла, почему он встал. Его грудь блестела в лунном свете. Не спуская с нее глаз, он снял ботинки и расстегнул ремень. Сняв брюки, он замер. От увиденного у Филаделфии захватило дух. Свет луны падал на его стройные бедра, живот был плоским и мускулистым. А восставшее доказательство его желания было гордо выпячено и загадочно прекрасно. Филаделфия вспомнила, что, когда он крепко прижимал ее к себе, именно эту выпуклость она ощущала своим телом. И в это время он шагнул к кровати.
Упершись руками ему в грудь, она инстинктивно постаралась сдержать его натиск, но он, наклонив к ней голову, поцеловал ее в губы, затем поцеловал каждую грудь и, охватив ее лицо руками, прошептал:
— Доверься мне.
И она радостно ответила:
— Да.
Он укрыл ее собой от ночи, лунного света и всего плохого, что было в мире. Затем медленно вошел в нее, нежно шепча слова подбадривания и изгоняя из нее страх, пока она полностью не расслабилась. Он осторожно входил все глубже и глубже. Казалось, что он заполнил каждый уголок ее тела, и она уже не знала, где кончается она и начинается он.
И вот пришел тот миг, когда они стали единым целым и только быстрый бег крови по жилам руководил их телами, слившимися в первобытном танце желания. Они вместе поднялись к вершине наслаждения, и из ее глаз потекли слезы радости, а он, застонав, в блаженстве затих.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Жар твоих объятий - Паркер Лаура



Книга отличная.Но прочитать на один раз. Мне понравилось все как на духу! Но, почему нет продолжения о Тайроне и дочери его врага они же поехали в Колорадо! Где же это продолжение, Я В ШОКЕ!!!Кто знает где искать дайте ссылку или хоть скажите как книга называется.
Жар твоих объятий - Паркер ЛаураОльга
25.02.2013, 12.54





Роман хороший и интересный. Судьба Тайрона неизвестно. Но герои сильные. Героиня не плакса, реальная. Читайте.10/9
Жар твоих объятий - Паркер ЛаураKamila
10.06.2015, 16.10








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100