Читать онлайн Турецкий горошек, автора - Нельсон Д. Л., Раздел - Глава 15 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Турецкий горошек - Нельсон Д. Л. бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Турецкий горошек - Нельсон Д. Л. - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Турецкий горошек - Нельсон Д. Л. - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Нельсон Д. Л.

Турецкий горошек

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 15

Мы с Хлоей начинаем воевать в тот день, когда Израиль обстреливает Палестину минометным огнем. Только в нашей войне потери несут мои нервы. Полем сражений является мой организм. Я так много скулю, что если бы олимпийские медали давали за скулеж, то мне вручили бы золото. Прошло, начисто прошло, мое прежнее трепетное ощущение перед этой активно развивающейся жизнью.
Гнетущий июльский зной разрушает меня. Меня, которая ругательски ругает зиму и мечтает круглый год жариться на благословенных солнечных пляжах.
Ежедневно меня донимают тревожные мысли о том, что мой ребенок может быть не от Питера, а от Дэвида. Я стараюсь не обращать на них внимания. Мой врач, мои знания и «Сами наши организмы» – все говорит мне о разнообразии периодов беременности.
Хлоя стала чудовищно громадным жителем моего тела, подобным некоему инородному обитателю из фильма ужасов. Это уже не радость, а какая-то гадость. Я предпочитаю думать, что именно это творение или его пыл несет ответственность за мое отвратительное настроение.
Пороки, пыл, творение… не все ли равно. Как молитву я бубню заунывную литанию заветных желаний.
Я хочу вновь стать хозяйкой моего тела.
Я хочу не бегать в туалет каждые пять минут.
Я хочу быть стройной.
Боги покарали меня за мое самодовольство и неизменную гордость плоским животом. Я смотрю передачу «Колесо фортуны». Я так поглощена созерцанием живота Ванны, что не могу придумать ни одного ответа. Обычно я все легко угадывала. Мать любит «Колесо фортуны». До ее отъезда в Аризону мы смотрели его вместе. Я отгадывала ответы на вопросы раньше нее, и она говорила:
– Ох, Лиз, какая же ты сообразительная.
А может, бывает предродовая депрессия? Может, мне написать книгу на эту тему? Я представляю, как рассказываю Опре Уинфрей об этом феномене, неизвестном мировой гинекологии. В моих мечтах я стройная, худая, тощая – прямо как страдающие анорексией.
Джуди приносит мне запись с гимнастикой Джейн Фонды, которой она занималась не только до развода с Тедом Тернером, но и до выхода за него замуж.
– Это вселит в тебя надежду.
Мы смотрим, как Джейн демонстрирует закидывание ног за голову.
– Может, она и правда стремилась порвать яремную вену, чтобы подвязывать ею волосы?
– Ничего такого на занятиях не бывает. Все через это прошли, – говорит Джуди. – Откуда ты знаешь об этом?
Я понимаю, что она хочет отвлечь меня, потому что видела, что она таким же образом отвлекает Сашу и Сейбл.
– Кэрол поговорила с адвокатами Мелиссы, которым удалось пообщаться с адвокатами колледжа. Она почти готова предъявить им иск и повестку. Тогда мы сможем побеседовать с девушками, написавшими эти отзывы.
– А что, если Бейкер расстроит ваши планы? – спрашивает Джуди.
– Он будет вынужден объяснить, почему меня уволили.
Джуди недоумевающее качает головой, и я знаю, что ей по-прежнему не понятно, почему Мэри написала и подписала отрицательный отзыв. Мы обсуждали все это уже слишком долго, чтобы вновь возвращаться к этой теме.
Мне не понятно, почему члены Совета не идут на уступки, почему продолжают сплачивать ряды, отстаивая версию несправедливого обвинения в сексуальных домогательствах. Они неизменно отрицают, что увольняли преподавателей, вставших на сторону Мелиссы. Они твердо стоят на своем, несмотря на недоброжелательную прессу, уменьшение пожертвований бывших выпускников и минимальное количество абитуриентов за всю историю колледжа. Два шейха забрали из колледжа своих дочерей вместе с обещаниями щедрых вкладов. Все это мы узнали благодаря разведывательной сети Тины.
После ухода Джуди послеполуденная жара возносит мое уже и без того скверное, исполненное жалости к себе, настроение на новую высоту – или я опускаюсь еще ниже?
Мои груди начинают подтекать. Как медицинские подкованная особа, я должна была ожидать этого, но забыла. «Мне хочется сухих сосков», – добавилось к литании моих желаний.


Я не послушалась рекомендаций моего врача относительно покупки бюстгальтера. Теперь у меня появился новый районный доктор. Если бы он посмотрел внимательно, то обнаружил бы, что даже на девятом месяце мои груди едва пополнели и для них нужны будут чашечки самого маленького размера. Невзирая на жару, я решаю отправиться на охоту за бюстгальтерами.
Питер приходит домой с работы и говорит:
– По-моему, тебе лучше не стоит сейчас садиться за руль.
– Ты… ты… ты шовинист, деспот, нахал! – визгливо выкрикиваю я.
Он молча и внимательно смотрит на меня, потом вручает мне ключи. Я бросаюсь к двери со всей стремительностью, на которую способна беременная кашалотиха. Впервые за последние три недели пытаясь втиснуться за руль, я осознаю, что езда будет небезопасной. Уговорив себя вылезти из машины, я топаю обратно в дом, хлопаю дверью и бросаю в Питера ключи.
Он ловит их на лету, словно бейсбольный мяч. Ничего не сказав – ни «до свидания», ни «до скорого», ни «я вернусь через часок», – он уходит, бог знает куда, тихо прикрыв за собой дверь, – более действенный ответ на мою вспышку раздражения, чем любые слова. Я вся вспотела – отчасти от злости, а отчасти от того, что температура перевалила за 26 градусов. А пока только девять утра.
Джуди спасает меня, предложив провезти по магазинам. Когда ее розовый, как лосось, «жук», пыхтя, подруливает к нашему дому, я втискиваюсь внутрь, и мой живот упирается в бардачок. Если она даст по тормозам, то Хлоя, возможно, станет подобием оладушка между моим позвоночником и этой приборной доской.
Спидометр ее букашки уже трижды отсчитал предельно возможный пробег для этого транспортного средства. У него нет даже индикатора уровня топлива. Когда у нас явно кончается бензин, Джуди пинает какой-то рычаг на полу, используя последние капли горючего. Мы заправляемся на бензозаправке, спасая две целых и девять десятых человеческой жизни от превращения в жаркое на радость каннибалам.
В магазине я примеряю белый хлопчатобумажный бюстгальтер. Мне вспоминается кружевное белье, которое я купила, начав спать с Питером. Я утешаюсь тем, что оно останется чистым, хотя это весьма сомнительное утешение, учитывая, что на меня вместе с моим инородным обитателем все равно ничего не налезает.
Разглядывая себя в трех зеркальных стенах примерочной кабинки, я замечаю темную полоску, поднимающуюся от лобковых волос к пупку. Очередная неприятность – теперь я уподобилась еще и полосатому скунсу.
На обратном пути Джуди спрашивает, давно ли мы с Питером стали друзьями. Я говорю, что ужасно давно.
– Тогда ты знаешь, что я понимаю под дружбой. Ты заметила, что последние пару недель в твоем лексиконе преобладает слово «ненавижу»? Это совсем не похоже на тебя.
Я говорю, что она права. Я ненавижу мое подтекающее, потеющее от жары и раздувшееся тело. Я ненавижу ожидание появления на свет моей дочери. Я ненавижу ожидание развода. И больше всего я ненавижу ощущение того, что все вышло из-под контроля. И усугубляется это ощущение реальными жизненными обстоятельствами.


Через два дня после приобретения мною лифчика мы с Питером отправляемся в гости. Студенты-медики, часто заглядывающие в киоск Питера, устраивают своеобразное угощение из разряда «чем богаты, тем и рады».
Вообще-то мне не хочется идти, но когда Питер произносит магические слова: «Кондиционеры в квар…», я тяжело поднимаюсь из кресла еще до того, как он добавляет: «…тире».
Стоит такая жарища, что есть почти не хочется. Я прибавила только четырнадцать из восемнадцати фунтов, предписанных мне доктором. В этой прохладной квартире все закуски пахнут на редкость соблазнительно. Стратегически пристроив мою тарелку, я нагружаю в нее зерновую запеканку и добавляю увесистые ломти жареной говядины.
– Попробуйте салат таббулей. Потрясающе вкусный, – говорит кто-то.
Обернувшись, я вижу женщину. Высокую блондинку. СТРОЙНУЮ!!! До этого, как я слышала, как она говорила что-то о рождении новой жизни.
– Может быть, позже, – говорю я.
– Это скоро кончится, – говорит она. – Стоит вкусить Христовых даров.
– Это не значит, что они исходят от Христа. Мой любовник готовит их, когда мне угодно. А вот муж мой вовсе не умеет делать приличный таббулей.
Она смотрит на мой живот и ретируется.
Совершенно шокированная собственными дурными манерами, я ищу Питера. Он разговаривает в компании мужчин. От его слов мне становится совсем плохо.
Даже к полуночи температура не опускается ниже 18 градусов. Когда мы с Питером идем домой – вернее, он идет, а я ковыляю как гусыня – я говорю:
– Тебе не стоило жаловаться на меня.
– Я и не жаловался.
– А кто говорил, что тебе хотелось бы, чтобы мы были женаты, чтобы иметь удовольствие развестись со мной. По-твоему, это похоже на комплимент? – Я начинаю плакать. Мне хочется плакать изящно, как в кино, промокая глаза кружевным платочком. Киношные героини всегда выглядят потрясающе. Я покрываюсь пятнами.
Питер обнимает меня и разворачивает к себе. Он прикасается губами к моему лбу и вздыхает:
– Как вкусно пахнет. – Имеются в виду кусты роз, мимо которых мы проходим. У меня нет настроения останавливаться и нюхать розы. Я не обращаю внимания на цветок, только что сорванный им для меня. Он бросает его в сточный желоб.


Дома я запираюсь в ванной, где он не сможет увидеть мое уродство, и переодеваюсь в длинную ночную рубашку. Я плюхаюсь на кровать, в море зеленых простыней, как раздувшаяся кашалотиха. И тут же прихожу к выводу, что ненавижу всех китов и зеленые простыни. Уснуть, естественно, невозможно, поскольку инородный обитатель выбивает чечетку на моем мочевом пузыре.
Когда я возвращаюсь из ванной, Питер раскрывает мне свои объятия. Его ласки побеждают хандру. Когда я вновь просыпаюсь пописать, его рука все еще обнимает меня. Этот мужчина – святой.
Мой любимый спит нагишом. В лунном свете, озаряющем его лицо, он похож на ангела. Видя, как он молодо выглядит, я опять со страхом представляю, что в какой-то момент он может сказать:
– Уходи, старуха. Он просыпается.
– Беременность сделала тебя красавицей. – Он смотрит на меня полусонными глазами. – От тебя исходит сияние.
Учитывая, что мне опять отчаянно хочется писать, груди сочатся, а полоска на животе становится все темнее, я могу вообразить все что угодно, кроме красоты. Рассеялись чары наших нежных объятий.
– Беременность сделала меня толстой уродиной. Сияние – это эпитет, выдуманный мужчинами, чтобы пробудить в женщине желание забеременеть. – Лишь только эти слова срываются у меня с языка, мне хочется немедленно затолкать их обратно в горло.
Он напрягается и отпускает мою руку.
– Лиз, ты забеременела потому, что всем нашим встречам сопутствовало взаимное сексуальное возбуждение. Подумай об этом.
Я думаю. До встречи с ним моя сексуальная жизнь была вялой, даже по нормам давно женатых супругов. Беременность открыла для меня удивительный мир сексуальной жизни и увела меня из дома Дэвида к Питеру.
Беременность сделала меня наполовину незамужней сорокалетней матерью. Лишь вынашивание ребенка от любовника помогло мне выяснить, кто же из мужчин – муж или любовник – мне действительно дорог. Лучше жить с любимым мужчиной и отцом ребенка, чем с соседом по дому, в котором я много лет чувствовала себя одинокой.
К концу срока беременности в наших сексуальных играх произошли приятные изменения. До начала этой летней жары наши любовные ласки представляли собой многочасовой оральный секс. По утверждению Питера, мой вкус стал несколько иным со времен завоевания инородным обитателем моего тела. Я позволяла ему вылизывать меня, доводя до множественных оргазмов. Когда наступила жара, мне невыносимо было даже думать о чем-то теплом, включая и его язык.
Он отворачивается от меня. Я с тревогой думаю, не сожалеет ли он о наших отношениях. Конечно, у него и без меня хватает проблем.
Жара вынудила его отказаться даже от горохового костюма, символа его Восточного киоска. В этом наряде мой овощной любовник теперь изнывает от жары. Его рабочие проблемы не ограничиваются неудобством костюмов. С тех пор как Мухаммед уехал в Ливан, у Питера сменилось много помощников. Он потерял три новых гороховых костюма из-за новичков, которые решили не выходить на работу, забрав костюмы по домам. Один ему удалось вернуть, сходив на квартиру к этому помощничку.
Питер тихо спит рядом со мной, и я обещаю себе, что отныне буду вести себя лучше. Я вновь стану хорошей девочкой, какой бывала почти всегда, пока не началась эта безумная жарища.


На двадцать четвертый день этого непрерывного зноя Питеру пришлось работать бессменно, поскольку его последний стажер так и не появился. Солнце уже закатилось, но на термометре 25 градусов. Я уж не говорю о влажности. Мою кожу можно было продавать как Суперклей, гарантирующий прилипание к любым предметам без всяких усилий.
Мой брат Бен и его жена Джанис пытаются развлечь меня. Сэм спит в доме на кушетке. Мы сидим в садике, вымощенном кирпичом патио в окружении свесивших головки бархатцев, гераней и петуний. От соседей нас отделяет деревянный забор. Ветерок, играющий листвой дуба, слишком слаб, чтобы принести облегчение. Мы сидим босоногие, сбросив сандалии.
Бен растекся по шезлонгу, а мы с Джанис пристроились за столиком. Мой братец сорвал с себя все одежды, оставив лишь шорты. Меня удивило, что он выглядит таким спортивным и подтянутым. До того, как он начал заниматься садом, у него было изрядное брюшко. Он слишком часто прежде перекладывал физическую работу на других, а в саду ему в основном приходится работать самостоятельно.
С тягучим скрипом открывается калитка. Босси вяло тащится – а не бежит вприпрыжку, – навстречу своему хозяину. В своей длинной золотистой шубе она должна страдать от жары больше всех нас.
– Парень, ты ужасно выглядишь, – говорит Бен. Он встает, уступая Питеру место в шезлонге.
– Вентилятор сдох. Я жарился весь день при 37 градусах, а то и больше. Пара появившихся стажеров заявили: «Нет уж, сам здесь варись», – а может, они просто растаяли, как Маленький Черный Самбо.
– Маленькие черные самбо бастуют. Разгул расизма, – говорит Джанис, вставая, чтобы вновь наполнить кувшин лимонадом.
Кувшин сделан в форме кукурузного початка с загнутым листом в виде ручки. Мы откопали его в комиссионном благотворительном магазине при Елизаветинском приюте. Питер сказал, что у его бабушки был точно такой же. Мне он показался аляповатым, но не разбивать же воспоминания детства.
Заметив, что у Питера нет стакана, Джанис заходит в дом и приносит ему стакан, который отличается от наших. А дом Дэвида был укомплектован исключительно наборами. Разрозненность в вещах для меня равносильна ультимативному требованию свободы: «Свобода или смерть». Ага! Позитивная мысль. Может, предродовая депрессия не будет длиться вечно.
После заглатывания трех стаканов лимонада – залпом, как пьяницы глотают виски – Питер рассказывает Бену и Джанис о своих проблемах.
– Давай я помогу, – предлагает Бен. – Мне не нужно следить, как растут яблоки. Когда у вас появится ребенок, я могу поработать в киоске. – Питер пару раз тактично отказывается, но в итоге соглашается на его предложение.
Мой брат и невестка рассказывают о благополучном мамином житье в Аризоне. Похрапывание Питера перемежает наш разговор. У него очень милый храп, похожий на сопение с присвистом: пара всхрапов – присвист, пара всхрапов – присвист. М-да… Вторая приятная мысль.
Нужно быть поосторожнее, иначе это может войти в привычку.
* * *
В пять утра звонит будильник. Питер подкатывается ко мне и легко касается кончиками пальцев моей щеки.
– Спи дальше, любимая, – шепчет он как обычно, это маленький ритуал, приятный своей уютной близостью.
Обычно я целую его и вновь проваливаюсь в сон. Но сегодня мне почему-то совсем не хочется спать.
– Я приготовлю завтрак. – Мы с моим инородным обитателем с трудом поднимаемся с кровати.
На кухне прохладно. Я вдыхаю запах роз, благоухающих за окном. Всю ночь лил дождь. К аромату роз примешивается запах влажной земли.
Босси скребется в дверь, просится на улицу. Когда я выпускаю ее, она впервые за три с лишним недели начинает носиться по садику. Валяется по траве и, болтая лапами в воздухе, почесывает спину. Термометр за кухонным окном показывает 10 градусов.
Поставив завариваться кофе, я достаю блинную муку и баночку консервированной тыквы. Питер любит тыквенные оладьи.
Мой любимый овощ—облаченный в морковный костюм, более прохладный, чем гороховый – входит на кухню. Пара покрасневших от крови кусочков салфеток прилеплены к его щекам. Я поднимаю глаза.
– Боже мой. Ты улыбаешься. Наверное, чувствуешь себя получше. – Он кружит вокруг, разглядывая меня, как диковинную животину в зоопарке.
– Остроумно, ужасно остроумно, – говорю я.
Когда я наливаю Питеру кофе в кружку с жаворонком, открывается дверь. Вбегает Босси в сопровождении Бена.
– Я решил начать с сегодняшнего дня. Неизвестно же, как скоро появится на свет моя племянница.
– Да вроде дела у нас сегодня значительно лучше, – говорит Питер. – Твоя сестра сегодня похожа на человека.
Бен целует меня в щеку и, запустив палец в тесто для оладьев, облизывает его.
– Будь полюбезнее с Питером. Я-то уж знаю, какой врединой ты можешь быть. Помнишь, как ты сожрала мой последний кексик? – Он вытаскивает на свет божий случай тридцатилетней давности, который регулярно вспоминает, чтобы поддразнить меня.
– Мама раньше частенько делала специальный шоколадный соус к ванильным кексам. Нам разрешили взять по три штуки, а всего их было двенадцать. Джилл и Лиз слопали свои в первый же день, но я оставил про запас, чтобы съедать по одному в день после уроков, – начинает он.
Я вмешиваюсь. Раз уж Бен решил поведать эту историю, я хочу добавить кое-что в свою защиту.
– Мой школьный автобус приезжал на десять минут раньше, чем его. Я приехала и увидела буфетную через дверь кухни. В буфетной я высмотрела его последний кекс на тарелочке с синим узором в китайском стиле, с изящной ивой у мостика через ручей. Такая посуда обычно продавалась в дешевых магазинах Вулворта. Так вот, а рядом с кексом стояла и шоколадная подливка в баночке из-под арахисового масла «Скиппи». Я не удержалась и…
– Ты и не пыталась удерживаться, – перебил меня Бен. – Когда я вошел в буфетную, то увидел, что она уже вооружилась вилкой. Я завопил: «Мама!»
Он вопит так же, как вопил в детстве. Босси подскочила и встала в стойку, готовая броситься на защиту в случае необходимости. Осознав, что все в порядке, она вновь улеглась и положила голову на лапы, но на всякий пожарный посматривала на нас.
– Мама была на втором этаже! – с театральной трагичностью восклицает Бен.
– Она не могла поверить, что я опустилась до такой низости, – замечаю я.
– Да, а я так расстроился, что укусил ее – маму, не Лиз, – хотя хотелось мне укусить Лиз.
– К тому времени, когда мама закончила отчитывать Бена за его кусачую выходку, я успела спрятать все следы преступления.
После ухода моего любимого вместе с братом в голове моей закружились видения вкусных кексов. Со всей быстротой, на которую я с моим обитателем была способна, мы находим рецепт. Аромат ванили и вкус взбитых с сахаром яиц порождает у беременных дам стойкое ощущение счастья. Выскоблив ложкой миску, я вычищаю ее пальцем, чтобы не пропало ни капельки теста.
Миска выглядит идеально чистой. Пока аромат выпекающихся кексов заполняет кухню, я растапливаю шоколад для подливки.
Вкус первого кекса потрясает сам по себе, но от него также попахивает детством: уютным домом после катания на коньках, складыванием картинок-загадок перед камином, когда занятия в школе отменялись из-за снегопада. Я усмехаюсь, вспоминая, какой потрясенной была физиономия одиннадцатилетнего Бена, когда я лопала его кексик.
Отмывая оловянные формочки от прилипших остатков кекса, я замечаю грязное окно над раковиной. Когда я его вымыла, мне бросились в глаза посеревшие занавески. На фоне чистого окна стала заметной также и грязь на полках. Я перемыла все, что там стояло. И протерла даже сами полки.
По телевизору началось «Колесо фортуны», но на сей раз стройность Ванны казалась менее важной, чем пыль под креслом. Я слышу, как один из игроков угадывает «Майкла Дугласа», и в этот момент замечаю, что пора почистить камин.
Копоть кое-где так въелась, что мне не удается оттереть его дочиста. Я залезаю внутрь камина. На меня валятся хлопья сажи.
Входит Питер. Из-за кирпичного свода до меня доносится его голос:
– Лиз? Ты где?
От неожиданности я вздрагиваю и, развернувшись, застреваю в камине. Я слышу его шаги, он останавливается перед камином.
– Санта Клаус, ты либо проспал полгода, либо прилетел на полгода раньше, – говорит он. – Может, объяснишь мне, зачем ты залезла в камин?
– Он грязный, – говорю я. – Свет просачивается внутрь через верхнее отверстие.
– Большинство каминов именно такие, – говорит он. – Ты будешь торчать там целый день?
– Вероятно. – Мне не хочется признаваться, что я застряла.
– Вероятно?
Когда я поворачиваюсь, пытаясь освободиться, меня всю осыпает сажей. Она уже насыпалась мне под лиф. Сажа на редкость едкая. Я чихаю. Вдруг он уйдет на работу, оставив меня?
– Я застряла.
Он пытается вытянуть меня за ногу. Не помогает.
– Повернись.
– Не могу.
– Где твои руки? – спрашивает он.
– Одна опущена вниз, другая лежит на животе. – Я стараюсь не поддаваться панике. Мое чихание провоцирует очередной черный снег.
– Ты можешь поднять платье? – спрашивает он.
Я ощупываю ткань на груди. Она легко поднимается.
– А зачем?
– Попытайся поднимать платье, одновременно опускаясь вниз.
Я стягиваю платье, приседая. Вроде бы получилось. Вся в саже с ног до головы я выползаю из камина. Он таращится на меня с открытым ртом. Потом он начинает смеяться, не тихим смехом, а раскатистым безудержным хохотом. Он подводит меня к зеркалу.
Я гляжу на свое отражение. И вижу некое странное подобие Майкла Джексона.
Черные следы отмечают мой путь от камина до зеркала в прихожей. Мои шлепанцы безвозвратно погибли. Питер подцепляет их ручкой метелки и бросает в мусорный контейнер.
– Прими душ. Я подожду на всякий случай и помогу тебе вылезти, чтобы ты не поскользнулась, – говорит он. Последние смешки еще душат его, пока он помогает мне залезть в ванну.
Мой толстый живот уже не смущает меня. Руки Питера тоже становятся черными. Он почесывает щеку, оставляя на ней черные полосы. Раздевшись, он присоединяется ко мне. Черные ручьи бегут между грудей параллельно коричневой полоске.
Я оглядываю себя, как зачарованная. Никогда в жизни, даже в детстве, я не была такой грязнущей.
Он намыливает руки, чтобы хорошенько вымыть меня. Я делаю то же самое с ним. Мыльная пена становится темно-серой от сажи.
Его пенис оживает. Взяв в руки гибкий шланг, я споласкиваю водой его пенис и, опираясь на руку Питера, опускаюсь на колени. Я беру в рот его орган. Он отвердевает. Я отстраняюсь, и он выбрасывает струю. Он помогает мне подняться на ноги.
Еще раз хорошенько намылив мое тело – пена уже стала почти белой, – он берет шланг и споласкивает меня. Его очередь опускаться на колени. Его язык выискивает такие чувствительные уголки, о которых я и понятия не имела. На нас низвергаются водные потоки. Его ласки троекратно доводят меня до оргазма.
– Да, такого сексуального приключения мы не забудем никогда, – говорит он, заворачивая меня в банную простыню с эмблемой «Кока-колы».
– Если не повторим в точности, – говорю я.
– Особенно оригинальное раздевание в камине.
Бен сказал Питеру, чтобы он не появлялся в киоске по крайней мере часа два. Я угощаю его кофе с кексами.
Мы болтаем легко и непринужденно, как в первые дни, когда я заглядывала в его киоск, чтобы перекусить салатом с лавашем.
– Извини, что я так ужасно вела себя последнее время, – говорю я.
– Я не выдержал бы, если бы ты была для меня лишь легким флиртом, – говорит он. Его волосы еще влажно поблескивают. – Или, вернее, я попросил бы тебя уйти, поскольку это мой дом. Но нам просто встретилось небольшое затруднение, через которое нужно было пройти. – Он берет последний кусочек кекса и шкрябает вилкой по тарелке, собирая остатки подливки. – Или даже полезно было пройти.
– Я понимаю тебя, – говорю я. Что-то мне хотелось сказать ему, какая-то мысль крутится у меня в голове, но я никак не могу связно сформулировать ее. Она с трудом пробивает себе путь.
– И я понял то, что ты доверяешь мне достаточно, чтобы быть самой собой, – говорит он.
Я киваю. Эта истина согревает меня в печали и в радости. В прошлом. И в настоящем.
Когда он собирается уходить, я вручаю ему пару кексов и баночку подливки для Бена. Я наливаю подливку в баночку из-под арахисового масла – в качестве запоздалого извинения за мой детский проступок.
Звонит телефон.
– Твой ублюдок уже родился?
– Привет, Дэвид. Нет, она еще не родилась.
– Когда-нибудь твоя соплячка возненавидит тебя. Она узнает, какая ее мать шлюха. – Я вовсе не удивилась бы, если бы сейчас из телефонной трубки вдруг вырвалась ядовитая струя.
– Дэвид, тебе пора лечиться. – Я отсоединяюсь от моего мужа.
Если бы с моим уходом он потерял обожаемого человека, а не некие должностные обязанности, то я, возможно, чувствовала бы себя виноватой. Девиз Дэвида: «Спокойствие и только спокойствие» разжег встречный огонь, поскольку я более чем спокойно относилась к его орудиям – деньгам и благосостоянию.
Не желая общаться с Дэвидом или выслушивать вопросы типа: «Ты еще не родила?» – я включаю автоответчик. Питер записал мелодию «Преодолей все вершины», которая предшествует записи на пленку человеческой речи.
– Привет, Элизабет, это твоя мать.
Я немного поспорила сама с собой, размышляя, брать ли трубку. Пай-девочка выиграла спор.
– Привет.
– Ты уже выборочно отвечаешь на звонки? Как я вообще могу узнать, слушаешь ты меня или посмеиваешься?
Сверхмощная волна вины обрушивается на меня. Если вина вызовет родовые схватки, то тогда от нее, возможно, будет даже какая-то польза. Но она вызвала только злость. Однако я придержала язык.
– Я включила автоответчик из-за Дэвида.
– Бедняга. Он так много потерял. – Должно быть, она услышала, как я глубоко вдохнула от выплеска адреналина. – И все-таки ему не следует расстраивать тебя.
– Спасибо большое. А то я уже вдруг задумалась, на чьей ты стороне.
Мама угрожает приехать к нам на восток, чтобы помочь мне с ребенком. Все ее подруги обычно сваливались как снег на голову своим детям, чтобы помочь им с новорожденными, и мама неизменно старается выполнять неписаные законы приличия.
– Это очень мило с твоей стороны, но мы уже все уладили. Бен помогает Питеру в киоске, чтобы он мог оставаться со мной и Хлоей.
– Ты по-прежнему забегаешь вперед с этим глупым именем? О-о господи! – стонет она.
– Не приставай к ней с глупыми вопросами, – слышу я приглушенный голос тетушки Энн.
– Твоя тетя только что ударила меня.
Пай-девочка Лиз, которая не любит раскачивать лодку, надеясь, что все будут любить ее, такую милую и покладистую, на сей раз решила все-таки перевернуть эту самую лодку. Может, это решил мой инородный обитатель, но я тоже продолжаю идти по пути зрелости после самого затяжного детства за всю историю человечества. Я осознаю, что думаю о себе в третьем лице, когда иду на конфликт. Подобно Олли Норту или Бобу Доулу, которые постоянно говорили о себе: «этот лейтенант не стал бы» или «Роберт Доул считает». По крайней мере, это не стало национальной традицией. Хотя если бы стало, то у меня появилось бы оправдание.
Моя милая покорность Дэвиду не пробудила в нем любви ко мне. С Питером я вела себя ужасно, но он по-прежнему любит меня. И мама, хотя мы любим друг друга, перешла все возможные границы, критикуя мое поведение. Допустим, она изменилась к лучшему, но до полного исправления ей еще предстоит долгий путь.
– И правильно сделала, умница, тетушка Энн. Ты тоже огорчила меня. Меньше чем за пять минут тебе удалось выплеснуть на меня все, что тебя не устраивает. Ты встала на сторону мужчины, считавшего меня каким-то бездушным довеском. Если хочешь поговорить, то давай говорить о приятном.
Она старательно откашливается и заявляет:
– Давай, поступай как тебе заблагорассудится, но только знай, что этим ты убиваешь меня.
То ли мой инородный обитатель, то ли обретенная решительность подталкивают меня отстаивать права на личную жизнь, и мне это очень нравится. Я учусь активно действовать. Это новый обычай. Обычаи нужно закреплять.
– Мне жаль, что ты недовольна. Мы поговорим снова, когда ты будешь в более подходящем настроении. Я люблю тебя.
Она умудряется сдавленно выдохнуть:
– Я тоже люблю тебя.
Мое самообладание сходит на нет, а мои внутренности судорожно сжимаются. Приступ домовитости закончился. Я предпочитаю посмотреть программу Опры. В ней принимают участие зрелые женщины, отдавшие предпочтение более молодым мужчинам. Теперь, если ей когда-нибудь понадобятся зрелые женщины, предпочитающие более молодых мужчин, переодетых овощами, я смогу предложить свои услуги в качестве гостьи.
По пути в ванную меня настигает приступ второго судорожного сжатия, но воды еще не отошли. Я лишь слегка протекаю.
Вновь звонит телефон и включается автоответчик.
– Привет, Лиз, это Джуди. Я надеюсь, что включенный автоответчик означает, что ты занимаешься чем-то созидательным—к примеру, претерпеваешь родовые муки.
Я хватаю трубку.
– У меня действительно схватки.
Через двадцать минут ее «жук» уже фырчит на нашей подъездной дороге.
– Я подумала, что тебе, возможно, захочется с кем-то поболтать.
– Боли не такие уж сильные, – говорю я. Меня убаюкала боль, сообщив мне: «Это я, твой инородный обитатель. Не будь слишком самоуверенной, мамуля».
Джуди звонит Питеру и доктору. Она отвозит меня в Бригамский родильный дом. Питер уже ждет нас у входа, когда «жук» привозит нас туда.
Питер занимается оформлением документов, пока санитар усаживает меня на каталку. Около лифта на пятом этаже меня встречает медсестра.
– Меня зовут Карен Петрикон.
Вскоре приходит Питер, и она объясняет ему, где и как надо вымыться в преддверии будущего события, а потом показывает мне палату, которая станет моим пристанищем на ближайшие несколько часов. Она не спрашивает, почему он вырядился в маскарадный костюм овоща. Вероятно, видела его в киоске.
Моя палата оборудована кондиционером. Может, в отсутствие рожениц ее используют в качестве холодной мясной кладовки, хотя я не заметила никаких крючков для мясных туш. Я прошу третье одеяло. Карен хорошенько укрывает меня. В дверях появляется Питер, он восхитительно смотрится в зеленом больничном халате. Он восхитителен в любых нарядах, ему к лицу медицинская униформа и костюм горошка, и даже наряд, подаренный ему самой матушкой природой.
Меня поместили в одноместную палату, но из глубины коридора сюда доносятся женские крики.
– Это не слишком-то доброе предзнаменование, – говорю я.
В углу палаты стоит что-то вроде кресла, обшитого фирменной искусственной кожей из зеленого винила. Питер напоминает мне старую шутку о том, что искусственные виниловые изыски опасны для естества. Я издаю стон. Он думает, что это от боли, а не от критического мнения по поводу его юмора.
Напротив моей кровати маячит телевизор. Стрелки часов, стоящих рядом с этим ящиком, сообщают мне, что сейчас уже восемь часов вечера.
Мой врач – венгр с огромными черными глазами и ресницами, словно приобретенными в косметическом магазине. Доктор Ласло осматривает меня, выясняя, не нужно ли отдать распоряжения относительно проведения процедур очищения организма и бритья.
– Спасибо, что попали на мой рабочий день. Доверьтесь медсестре и делайте все, что она скажет. – Он заглядывает под одеяла, впуская холодный воздух. Мой половой орган представляет для всех присутствующих огромный интерес. – Ваша малышка должна появиться около полуночи.
Он соврал. Наступившая полночь растянулась до часу, двух, трех и четырех часов утра. Питер дремлет в кресле. Оттенок его зеленого халата отличается от зелени винилового покрытия.
Мне удается подремать в перерывах между схватками. Одна из них оказывается мучительной. Я кричу. Ошибка. Большая, большая, большущая ошибка. От крика мне стало еще больнее. Просыпается Питер. Он выключает телевизор. Все равно я уже потеряла интерес к этим обучающим наглядным примерам. Он старается успокоить меня.
Входит Карен.
– Вы уже почти готовы к родам, – говорит она.
Я не говорю ей, что была готова уже много недель назад. Мы с моим инородным обитателем готовы расстаться. Как я буду воспринимать будущие расставания с ней? Ведь буду же я уходить на работу. А потом она будет уходить в школу? Потом закончит колледж? Буду ли я плакать, когда она пойдет к алтарю? О боже, я еще даже в глаза ее не видела, а уже выдала замуж.
Я рассказываю Питеру о моих размышлениях, и он сжимает мою руку. Я плачу от очередного приступа боли.
Он говорит: «Прости, милая», – ошибочно думая, что слишком больно сжал мне руку.
Подойдя сзади к моей кровати, Карен вывозит меня из палаты и доставляет в специальную родильную палату, расположенную дальше по коридору. Питер идет рядом со мной, не отставая ни на шаг.
Передо мной открываются двери. Лишь глаза выделяются из общей массы зеленых халатов, масок и шапочек. Стены в палате тоже зеленые. Как и потолок. Похоже, я попала в какой-то зеленый ночной кошмар. Я узнаю ресницы моего врача.
Мучительные схватки следуют одна за другой.
– Я хочу обезболивание, – говорю я.
Меня подвозят к лежанке, на которой должна будет родиться моя дочь. Чьи-то руки поднимают и, слегка раскачав, перекладывают меня на это ложе, подобно тому, как двое ребят бросают третьего в воду. Кто-то надевает мне носки. Мне поднимают ноги.
– Нет времени, Лиз, – говорит доктор Ласло. – Уже пошла головка. – Он направляет зеркало прямо на мою вагину. – Видишь! – Малоприятное зрелище. Головка Хлои, темная и мокрая, показалась между моих ног.
– Тужься! – говорит Ласло.
– Уж лучше вынимайте ее, – советую я ему.
– Она что, всегда так командует? – спрашивает он Питера.
– Почти, – говорит Питер.
Хлоя обретает свободу. И молчит. Ее молчание, кажется, длится вечность. Но вот она мяукнула. Слезы льются по щекам Питера. И по моим тоже.
Доктор поднимает ее для нашего обозрения. Кошмар! Неужели она уродина, с вытянутой головой и толстыми щеками. Нет, все отлично! Она все-таки очаровательна. Ее кладут мне на живот, еще не обрезав пуповину, а потом вновь забирают.
– Через пару минут, Лиз, ты получишь назад свою дочь, – говорит доктор Ласло.
– Выглядит хорошо, – говорит этот педиатр из угла палаты. – У нас родился очередной здоровенький ребенок. – Кроме обычных анализов, он собирается сделать анализ ДНК для установления отцовства.
Хлоя уже вовсю кричит. Мой бывший инородный обитатель. Мне приносят ее, завернутую на индейский манер в розовую фланелевую пеленку. Ее запястье охватывает розовый браслетик, на каждой бусине которого выгравировано по букве моей девичьей фамилии – Эндрюс, своеобразный общественный комментарий к моему семейному статусу.
Мой горошек. Он берет ее ручку.
– Привет, малышка, – говорит он.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Турецкий горошек - Нельсон Д. Л.


Комментарии к роману "Турецкий горошек - Нельсон Д. Л." отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100