Читать онлайн Пленник, автора - Монк Карин, Раздел - Глава 10 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Пленник - Монк Карин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.58 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Пленник - Монк Карин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Пленник - Монк Карин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Монк Карин

Пленник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 10

– А вот прекрасная картина! Лодки в морском заливе! – Оливер поставил картину на потертый диван в гостиной, чтобы Хейдону было лучше видно. – Она понравится тому, кто любит воду. Как вы думаете?
– Возможно, – ответил Хейдон, критически разглядывая картину. Женевьева написала ее короткими, легкими мазками, так что создавалось впечатление, что и лодки, и залив – нечто текучее, а может, то, что ты видел во сне.
– Мне больше нравится вот эта, – заявила Аннабелл, вместе с Грейс поставив на стул изображение вазы с цветами. Розовые и аметистовые цветы поникли, а один бутон упал на скатерть, нарушив ее девственную белизну. – Цветы такие грустные, они как будто плачут. – Аннабелл с удовольствием вздохнула.
Хейдону пришлось согласиться. Женевьева не старалась реалистически точно изобразить то, что видит; она изображала то, что чувствовала, и это создавало соответствующее настроение.
– А это она летом нарисовала меня с Саймоном, – сказал Джейми; мальчики тащили по полу большую картину, держа ее за углы. – Она сказала, что получились двое мужчин, готовых объехать на корабле весь мир, – гордо пояснил Саймон.
Джейми с Саймоном были изображены со спины, и они плыли по ручью на двух маленьких лодочках с парусами. Одежда их была в беспорядке, а волосы растрепаны тем же ветром, который раздувал паруса их корабликов. Вся сцена была пронизана солнцем, природа же вокруг мальчиков как будто погрузилась в сон, потому что этот день никогда не должен был кончаться, но тем не менее впереди грозно нависла узкая полоска свинцовых облаков – намек на то, что игре, а может, и самому детству скоро придет конец.
– А мне нравится вот эта. – Джек поставил портрет Шарлотты на диван рядом с другой картиной. – Очень похожая, правда?
Шарлотта посмотрела на картину с некоторым смущением, втайне довольная тем, что Джек считал ее такой же красивой, как девочка на картине.
– Ты так думаешь? – спросила она.
Женевьева изобразила Шарлотту в кресле, с книгой на коленях. Платье туго обтягивало тонкую талию и пышными складками спускалось к самому полу, скрывая ноги. Но возле подола на полу лежала чайная роза, густо усыпанная острыми зелеными шипами. Если девочка наклонится, чтобы поднять розу, то обязательно уколется. Если же оставит розу лежать на полу, та завянет и погибнет. Кое-кто, возможно, решил бы, что это просто затруднительное положение, но Хейдону образ показался тревожным: роза была намеком на искалеченную ногу Шарлотты.
Хейдон видел, что Женевьева наполняла свои работы личным отношением к окружающему миру. Он надеялся, что именно это соблазнительное и завораживающее качество ее картин произведет неизгладимое впечатление на потенциальных покупателей.
– Маленьких больше нет, – пропыхтела Дорин, устанавливая на каминной полке еще одну картину. – Остальные придется тащить Джеку и Олли.
Юнис, подбоченясь, оглядела «выставку».
– Здесь больше нету места, – заявила она. – Остальное расставим в столовой.
– Что вы тут делаете? – раздался возглас.
Увидев стоявшую в дверях Женевьеву, Хейдон почувствовал, как у него защемило в груди.
Полыхающие золотом волосы, которые этой ночью теплым шелком стекали с его руки на подушку, теперь были туго сколоты шпильками, а темное платье с застегнутыми доверху пуговицами можно было смело рекомендовать вдовам на похороны мужей. И если бы он не знал, сколько в ней страсти, то подумал бы, что перед ним целомудренная монашка. Женевьева была бледна, под глазами залегли темные круги, видимо, она, как и он, не спала всю ночь. Он понимал, что ей потребовалось мужество, чтобы спуститься в гостиную и взглянуть ему в лицо, поэтому не желал усложнять ее положение. Он хотел только одного – вернуть в ее жилище покой и безопасность.
Как только он будет уверен, что она не лишится дома, тотчас же уедет, чтобы больше не подвергать ее риску.
– Его светлость думает, что сможет привести людей, которые купят ваши картины, – сообщила Дорин.
Оливер неуверенно закивал:
– Да-да, по-моему, они лучше той мазни, которую люди развешивают у себя на стенах.
– По крайней мере на этих картинах все прилично одеты, – заметила Юнис. – Такие не стыдно повесить где угодно. И не надо занавешивать их, когда приходят дамы и дети.
– Если Хейдон их продаст, у нас появятся деньги, чтобы заплатить банку, и можно будет не бояться, что мы окажемся на улице, – с радостной улыбкой сказал Джейми.
Женевьева с невозмутимым видом осматривала картины. В это утро она оставалась у себя в комнате дольше обычного – собиралась с силами, чтобы при встрече с Хейдоном не выдать своих чувств. К сожалению, ее самообладание разлетелось вдребезги, когда она увидела, что Хейдон рассматривает ее любимые картины, которые, видимо, приказал домашним собрать со всего дома.
– Зачем вы это делаете? – проговорила она срывающимся голосом.
Хейдон взглянул на нее с удивлением:
– Но ведь мы должны найти способ заплатить по вашим банковским обязательствам, не так ли? Я уже проверил все, что хранится в подвале, но, к сожалению, там нет ничего стоящего. Зато у вас чрезвычайно интересные картины. Я уверен, что если договориться с галереей о выставке, то вы сможете продать довольно много работ и покроете значительную часть долга.
– Мои картины не настолько хороши, чтобы их продавать, – возразила Женевьева. Ее работы были очень… личными, и она считала, что их невозможно продать. – Видите ли, это всего лишь портреты детей, сценки с лодками, пейзажи и цветы. Никто их не купит. Люди предпочитают героические сюжеты.
– И голых леди, – добавил Джейми. – Их тоже любят.
– Помолчи! – прикрикнула на него Юнис.
– Женевьева, я убежден, что вы не правы. Сейчас уже не столь популярны изображения богов и героев. К истории и мифологии многие также теряют интерес. Ваши картины… они отражают быстротечные моменты жизни, что близко многим людям. Более того, ваши картины насыщены чувствами, и это поймет каждый, кто посмотрит на любую из них.
– Мисс Женевьева, он правду говорит, – поддержал Хейдона Оливер. – Вот я посмотрел на лодки и подумал: хорошо бы сходить к реке и поймать рыбку к ужину.
– Ты же знаешь, что сегодня рыба не нужна. Сегодня воскресенье, – проворчала Юнис.
Женевьева в растерянности смотрела на Хейдона. Неужели он действительно так думал? Разумеется, ей было приятно, что он все понял. Взглянул на ее работы и понял, что живопись для нее не просто забава. Сколько Женевьева себя помнила, она всегда рисовала. Но после того как умер отец и она взяла к себе Джейми, ее картины разительно изменились; всеми покинутая и одинокая, она должна была как-то выражать свои страхи, радости и огорчения, и этим средством для нее стала живопись. Любая из картин, выставленных в гостиной, имела для нее особенное значение, далеко выходящее за рамки сюжета. Словно каждый штрих был напоен ее счастьем и ее страданиями, и каждый мазок навеки связывал с холстом какую-то часть ее души.
Неужели Хейдон смог почувствовать те настроения, с которыми она писала эти картины? А если смог он, то значит ли это, что и другие смогут все понять и пожелают купить ее картины?
Нет-нет, глупости все это. Не следует тешить себя иллюзиями.
– Никто в Инверари не станет устраивать выставку работ женщины, – заявила Женевьева. – И никто не посчитает, что мои картины чего-то стоят. Конечно, люди готовы платить за портреты своих детей, но совсем другое дело эти картины.
– Возможно, вы правы, – согласился Хейдон. – Но дело в том, что я не собирался выставлять ваши работы в Инверари. Здесь слишком ограниченный рынок, и за ваши картины не дадут достойную цену. Я хочу устроить выставку в Глазго.
Женевьеве стало ясно: Хейдон не понимал, что мир искусства принадлежит исключительно мужчинам.
– В Глазго тоже ни один галерейщик не снизойдет до того, чтобы выставить женщину-художницу.
– Это стало бы проблемой, если бы я сказал, что работы принадлежат женщине. – Хейдон задумчиво остановился перед портретом Шарлотты. – Я думаю, успех обеспечит французское имя. Как я заметил, шотландские галерейщики с чрезмерной любовью относятся ко всему, что создано за границей. Такие работы моментально приобретают ореол таинственности.
– И тогда их хорошо покупают, – энергично закивала Юнис. – У лорда Дунбара было очень много картин, и ни одну из них не нарисовал честный, добрый шотландец. Все из Италии, Франции, Англии, как будто там лучше знают, как размазать краску по тряпке. – Она неодобрительно фыркнула.
– Вы предлагаете сказать, что мои картины нарисовал какой-то француз? – Женевьева была не в восторге от такой идеи.
– Я понимаю, что это не самое лучшее решение. Но если мы хотим выставить ваши работы и вызвать к ним интерес, то придется поступить именно так.
– По-моему, очень романтично, – одобрила Аннабелл. – Французские имена звучат на редкость красиво.
– А по-моему, они звучат глупо, – заявил Саймон. – Как будто человек пытается… что-то выплюнуть изо рта, но никак не может.
– Без вашего согласия я этого не сделаю, Женевьева. – Хейдон пристально посмотрел на нее. – Но я уверен, для вас это прекрасный шанс получить деньги для оплаты долгов.
Женевьева переводила взгляд с одной картины на другую. Каждая представляла какую-то глубоко личную сторону ее жизни и жизни ее детей. Ей совсем не нравилось, что незнакомые люди будут на это глазеть, оценивать и, возможно, насмехаться. И было по-настоящему обидно, что ее работы придется приписать вымышленному мужчине.
Джейми, Аннабелл, Грейс, Шарлотта, Саймон и Джек – все смотрели на нее и ждали решения. Их лица были исполнены доверия, они были уверены, что если она откажется продавать свои картины, то тогда наверняка найдет другой способ оплатить долги и сохранить дом. Оливер, Дорин и Юнис выглядели более озабоченными, они сознавали всю ненадежность своего положения.
Женевьева поняла, что у нее нет выбора.
– Хорошо, лорд Редмонд, – сказала она. – Говорите, каким именем я должна их подписать.
* * *
Альфред Литтон снял очки, протер их платком и снова водрузил на нос.
– Замечательно, – пробормотал он, наклоняясь над картиной. – Экстраординарно. – Он резко выпрямился и сдернул с носа очки. – Говорите, этот Булонэ – ваш друг, мистер Блейк?
– Старый друг, – подтвердил Хейдон. – Мы познакомились лет десять назад, когда я путешествовал по югу Франции. В то время он, конечно, был совершенно неизвестен. Я имел честь посетить его в старом фермерском доме, где он тогда жил и работал. И я сразу почувствовал, что со временем он станет выдающимся художником. Однако в то время я понятия не имел, насколько велик его талант.
– Да, действительно… – Мистер Литтон окинул взглядом картины, которые Хейдон принес в его галерею.
– Когда я ему написал, что хотел бы устроить его выставку в Шотландии, эта идея поначалу его не воодушевила. – Хейдон хотел внушить галерейщику, что устройство такой выставки будет удачным ходом. – Ведь всем хорошо известно, что он живет отшельником. Никогда не был женат. Редко выезжает из дома. Порицает все, что отвлекает его от работы. Рисует день и ночь, почти не отрываясь на еду и сон. В общем, весьма эксцентричная натура.
– Как многие художники, – с глубокомысленным видом заметил Литтон. – Не зря говорят, что безумие – плата за гениальность. Разумеется, я слышал про Булонэ, – продолжал галерейщик, давая понять, что он в курсе всего, что происходит в мире искусства. – Но должен признаться, что впервые имею удовольствие видеть его работы. Очень выразительно. Да, необыкновенный талант.
Хейдон улыбнулся. Он предвидел, что Литтон ни за что не признается в собственном невежестве.
– Конечно же, вы знаете, что сейчас Георга Булонэ превозносят во всех салонах Парижа. Его работы продаются в тот же день, как поступают на выставку, и многие коллекционеры мечтают приобрести хоть какую-нибудь из его работ. Знаменитый парижский критик месье Лашапель из «Ле Паризьен» предсказывает, что Булонэ вскоре станет одним из самых прославленных художников нашего века.
– Этого только слепой не увидит, – согласился Литтон. – Мистер Блейк, я вам очень благодарен за то, что вы представили моему вниманию работы этого удивительного художника. Не сомневаюсь, что смогу продать все пять картин. Герцог Аргайлл постоянно ищет интересные работы для своей и без того внушительной коллекции, и я с радостью приглашу его для приватного просмотра. Уверен, что мы сможем устроить выставку любых других работ, которые месье Булонэ соблаговолит мне прислать.
– До чего приятно встретить человека, который заинтересован в продвижении искусства в общество, а не в извлечении наибольшей выгоды. Вы делаете честь своей профессии, – сообщил Хейдон.
Галерейщик в смущении улыбнулся.
– Не сомневаюсь, что здесь вы встретите достойный отклик, мистер Литтон. Я очень благодарен вам за то, что вы оставите экспозицию в Инверари, а не отправите ее на значительно более крупный показ в вашем филиале в Глазго. – Хейдон встал, как бы давая понять – разговор окончен. – Когда такого известного художника, как этот, представляют в большом городе, высокая духовность искусства теряется среди безумия наживы и тщеславия. Чтобы это понять, надо было видеть, что случилось на последней выставке месье Булонэ в Париже.
– А что там случилось? – насторожился Литтон.
– Ну, каждая картина продавалась часами, и окончательные цены вдвое и даже втрое превышали начальную цену. Такие зрелища могут принести галерее известность и финансовую выгоду, но, по-моему, не способствуют сохранению духовности искусства. Я уверен, что вы со мной согласны.
– Да, до некоторой степени, – пробормотал мистер Литтон. – Но я также уверен, что великое искусство надо представлять… более многочисленной публике, – добавил он осторожно. – Более того, восторженный отклик поможет обеспечить финансовое будущее художника, а это, в свою очередь, даст ему время и средства на создание новых выдающихся произведений. Могу вас заверить, мистер Блейк, я думаю только о благополучии месье Булонэ. Видите ли, мы, возможно, поторопились ограничиться выставкой в Инверари. Полагаю, что выставка в Глазго больше подойдет. Если вы согласны, я буду счастлив это устроить.
Хейдон пожал плечами:
– Вы действительно уверены, что так будет лучше?
– Абсолютно уверен. Художник такого дарования должен быть представлен в крупном городе. Да-да, Глазго гораздо больше подходит для его первой выставки в Шотландии. Назначим дату… Скажем, через восемь месяцев. Вас устроит?
«Банк не станет ждать так долго», – промелькнуло у Хейдона. Изобразив улыбку, он проговорил:
– К сожалению, месье Булонэ очень темпераментный человек, и такая задержка скорее всего приведет к тому, что он передумает.
– Но даже в Инверари сроки всех выставок расписаны до лета, – сказал Литтон. – Раньше я никак не смогу.
– Что ж, тогда мне придется отклонить ваше предложение, – ответил Хейдон. – В данный момент у меня имеется более двадцати картин, готовых к выставке. Поскольку в Париже нет недостатка в галерейщиках, желающих их получить, Булонэ дал мне указание, что если я не смогу сразу же выставить их здесь, то должен вернуть полотна во Францию. Жаль, что мы не смогли с вами договориться. – Он протянул руку.
– Говорите, двадцать картин? – Близорукие глазки мистера Литтона забегали; он подсчитывал возможную выручку от продажи. – В таком случае, мистер Блейк, давайте подумаем… Возможно, мы сможем побыстрее их упаковать и отправить в Глазго. Я уверен, что мне удастся найти место, где их повесить.


Джек нахмурился и уставился на страницу книги. Затем захлопнул книгу и оттолкнул ее от себя.
– Я закончил. – Он скрестил на груди руки и вызывающе посмотрел на Женевьеву.
– Хочешь, мы вместе просмотрим эти слова?
– Я их все знаю. – Мальчик вскинул подбородок.
– Но мы всегда читаем до чая, – возразил Саймон, подняв глаза от своей книги. – Часы говорят, что еще пятнадцать минут надо читать.
– Врут эти проклятые часы! – выпалил Джек. – Я закончил.
– Я тоже больше не хочу читать, – сказал Джейми, чтобы поддержать Джека. – Женевьева, можно, мы займемся чем-нибудь другим?
Женевьева колебалась. Если она скажет детям, чтобы они продолжали читать, то теперь это будет выглядеть наказанием, а ей этого не хотелось.
– Можете отложить книги и несколько минут порисовать. А ты, Джек, раз уж закончил задание на день, может, пойдешь со мной? Я хочу тебе кое-что показать. – Женевьева вышла из комнаты и направилась в отцовскую библиотеку. Джек нехотя последовал за ней. – У меня есть книга, которая, я думаю, тебе очень понравится, – сказала она, осматривая тома в кожаных переплетах. Сняв с верхней полки огромную потрепанную книгу, Женевьева протянула ее Джеку.
Мальчик уставился на загадочные золотые буквы на переплете, делая вид, что читает.
– Она называется «Корабли плывут через века». – Женевьева взяла книгу и открыла на странице, где великолепный корабль викингов с устрашающей головой змея на носу разрезал воды лазурного океана.
– Ух, черт возьми! Похож на дракона! – восхитился Джек.
– Это корабль викингов, построенный тысячу лет назад. Викингов называли богами морей за их замечательную способность строить легкие и быстроходные корабли, которые могли плавать по самым опасным морям и наводили ужас на тех, кто видел, как они приближаются. Викинги были отважными исследователями и жестокими завоевателями. Ирландия и значительная часть Шотландии попали под их господство.
Джек как зачарованный смотрел на ужасный корабль.
– Одной из самых примечательных особенностей корабля викингов была полная симметрия носа и кормы, – продолжала Женевьева, указывая на гравюру. – Это не только придавало судну изящный вид, но и способствовало устойчивости в бурном море, а также обеспечивало маневренность. Мачта ставилась точно по центру, и корабль мог с одинаковой легкостью двигаться вперед и назад, что давало огромное преимущество в бою. Корабли не были тяжелыми, и когда они плыли по реке и встречали препятствие – пороги или водопад, – викинги опускали мачту, складывали внутрь весла и руль и катили корабль по суше, подкладывая под него бревна.
Джек попытался представить себе, каково это – вытащить корабль из воды и толкать по земле.
– Они были чертовски сильными.
– Сильными и решительными, – подтвердила Женевьева.
Она не стала отчитывать Джека за крепкие выражения, так как прекрасно понимала, что он не чувствовал себя членом ее семьи. И если бы она постоянно делала ему замечания, то это вызвало бы у него раздражение. Вместе с тем Женевьева понимала: мальчик уже немного привязался к ее детям, особенно к Шарлотте. Наверное, поэтому он до сих пор не убежал.
Хотя Джек не рассказывал о своем прошлом, Женевьева знала, что у него было очень тяжелое детство. Шрам на левой щеке наверняка остался после жестокой драки, а в день его прибытия Оливер, снимая с мальчика тюремную одежду, увидел у него на спине следы от плетки. Джек, как и Шарлотта, слишком хорошо знал, что такое страх и насилие – возможно, именно поэтому они симпатизировали друг другу.
Все дети Женевьевы когда-то страдали от плохого обращения со стороны взрослых, но Шарлотта пострадала больше других; к тому же ей никогда не удастся скрыть от окружающих свое увечье. Джек явно сочувствовал бедняжке – так же, как посочувствовал Хейдону, когда помог ему бежать из тюрьмы. У этого мальчика было доброе сердце, и Женевьеве очень хотелось удержать его у себя, пока он не получит хоть какое-то образование и навыки, необходимые для самостоятельной жизни.
– Викинги очень много знали о кораблях и навигации, – продолжала она. – Им нужно было уметь понимать ветер и волны, а также по положению солнца и луны определять, куда они плывут. Они жаждали захватывать все новые и новые земли и богатства и для этого постоянно пополняли свои знания. Как-то раз они загрузили корабли сушеным мясом и пресной водой и, направившись через океан, добрались до Америки. По пути они сражались со штормами, боролись с болезнями, терпели жару и холод, но неуклонно продвигались вперед, хотя другие на их месте давно бы сдались и вернулись домой.
Джек молча смотрел на картинку.
– Мы часто забываем, Джек, что приходим в этот мир с ничтожными знаниями. Никто не рождается с умением читать и писать, строить корабли и плавать по морю. Всему этому надо учиться. У некоторых людей есть преимущество – они начинают учиться раньше других, и может показаться, что они сообразительнее, но это не так. Просто у них для учебы было больше времени.
Джек долго молчал, потом сквозь зубы процедил:
– Они думают, что я тупица.
– Никто так не думает. Джейми и Саймону нравится все, что ты говоришь и делаешь, потому что ты им кажешься опытным и искушенным человеком. Аннабелл и Грейс уже и не помнят, как сами не умели читать, поэтому прекрасно тебя понимают. А Шарлотта так тебе предана, что ей даже в голову не придет тебя за что-либо осуждать.
Джек промолчал.
– Я понимаю, что тебе трудно расстаться с независимостью, которая у тебя была, когда ты жил на улицах. – Женевьева не стала упоминать о том, что в тюремной камере у него не было никакой свободы. – И я знаю, тебе не нравится, что приходится учиться. Ты думаешь, что прекрасно со всем справишься, не умея читать, писать и складывать числа на бумажке, и поэтому не понимаешь, зачем тебе утруждать себя, если ты уже почти взрослый человек.
– Многие люди не умеют читать и прекрасно справляются, – заявил Джек. – Можно прожить и без этого.
– Я в этом не сомневаюсь. Но ты многое потеряешь, если не научишься читать, Джек. Книги научат тебя строить корабли и переплывать океаны. Они изобразят величайшие картины или расскажут о том, как жили люди пятьсот лет назад. Книги откроют тебе такие миры, о которых ты не догадываешься, которые иначе можешь никогда не увидеть. Кроме того, умение читать и считать поможет тебе преуспеть в жизни.
– Вы не понимаете… – в раздражении проговорил Джек. – Я старше их, а значит, должен знать больше. А когда они видят, как я тупо смотрю на слово, которое им понятно, а я не знаю, что оно означает, хотя вы мне его уже пять раз прочли, они волей-неволей начинают думать, что я тупица. Черт побери, я уже сам думаю, что я тупица.
– Прежде всего нет никакого сомнения в том, что ты исключительно умный человек, – сказала Женевьева. – Никто не мог бы прожить на улице так долго, как ты, если бы не был одарен проницательностью и умом. Чтобы научиться читать и писать, требуется время, вот и все. Если тебя не устраивает учиться вместе с другими детьми, я могу заниматься с тобой отдельно. Тогда тебе не придется беспокоиться о том, что они подумают. Хочешь?
Джек удивился. Он не думал, что Женевьева так далеко зайдет в своей помощи. Он-то думал, что она скажет ему, чтобы старался и не обращал внимания на других детей, и все. Какое ей дело, умеет он читать или нет?
Она смотрела на него в ожидании ответа. И он вдруг понял, что ему не хочется разочаровывать ее.
– Да, – кивнул Джек. – Так будет лучше.
– Вот и хорошо. Если хочешь, оставь эту книгу у себя. Хоть ты пока не умеешь читать, в ней много картинок, и они тебе понравятся. А после урока мы с тобой будем ее рассматривать, и я расскажу тебе о людях, которые строили эти корабли, и об удивительных местах, где они побывали. Может, когда-нибудь ты сам поплывешь в дальние страны. Может, даже в Америку. – Она улыбнулась. – Ты напишешь мне письмо и расскажешь обо всех чудесах, которые увидел.
Джек неотрывно смотрел на корабль викингов. Ему раньше не приходило в голову, что он когда-нибудь ступит на борт корабля. Он и представить себе не мог, что увидит мир, находившийся за пределами Шотландии. Но слушая Женевьеву, он так разволновался, как будто мечта стала достижимой. А почему бы нет? Женевьева ведь сказала, что он сообразительный, а еще он умеет напряженно трудиться, когда хочет. Может, когда-нибудь он станет моряком и проведет много лет на корабле, увидит множество дальних стран. Джек смотрел на гравюру и мечтал о том, как будет плавать по южным морям и любоваться бликами солнца, сверкающими на волнах.
Женевьева смотрела на Джека с ласковой улыбкой. В этот момент он казался таким уязвимым, что ей хотелось обнять его и прижать к груди. «Но он не маленький мальчик, – напомнила себе Женевьева, – и не следует обращаться с ним как с малышом. Он четырнадцатилетний юноша, который жил в голоде и нужде и выжил благодаря своему уму и воле». Ей оставалось лишь надеяться, что он захочет жить у нее в доме – по крайней мере до тех пор, пока не перестанет нуждаться в ее защите и руководстве.
– Женевьева! – Джейми с ухмылкой заглянул в комнату. – А у нас для вас что-то есть. – Дверь снова закрылась.
Она улыбнулась: наверное, дети опять затеяли какую-то игру.
– Джек, мы уже довольно долго здесь сидим, – сказала Женевьева. – Пойдем пить чай?
Он кивнул и закрыл книгу с кораблями.
– Да, конечно. А можно, мы завтра опять посмотрим эту книгу?
– С удовольствием.
– Женевьева, впустите нас! – донеслось из коридора.
– Да-да, входите!
Дверь распахнулась, и дети втолкнули в комнату Хейдона.
– Скажите ей! Скажите! – кричали они, прыгая вокруг него. – Скажите прямо сейчас!
Хейдон достал из кармана конверт и подал Женевьеве.
– Что это? – спросила она.
– Два билета на дилижанс в Глазго. Поедем в среду на следующей неделе.
Она в замешательстве переспросила:
– Мы едем в Глазго?..
– Да, едем. В субботу вечером выдающийся художник Георг Булонэ открывает свою первую шотландскую выставку. Мы должны отобрать еще пятнадцать ваших лучших картин и завтра утром отнести их в галерею мистера Альфреда Литтона. Он собирается отправить их на корабле в свой филиал в Глазго, и их нужно должным образом оформить.
– Но мы не можем поехать в Глазго. У нас нет денег. – Женевьева с трудом воспринимала то, что ей говорил Хейдон.
– На самом деле есть. Мистер Литтон оказался весьма проницательным дельцом, он понял, какой удачей для него было бы прибытие самого затворника Булонэ. Я не мог ему это гарантировать и упомянул, что мой эксцентричный друг может стать благосклоннее, если там буду и я. Ну а поскольку я новобрачный, я не могу разъезжать без своей очаровательной женушки. Поэтому мистер Литтон был так любезен, что предложил оплатить все наши расходы.
Женевьева недоверчиво смотрела на Хейдона. Ей ужасно хотелось увидеть, как ее картины будут выставлены в галерее, но…
– Я не могу оставить детей… – пробормотала она.
– Нет, можете, – возразил Оливер. – Я о них позабочусь.
– Не бойтесь, мы с Дорин накормим детей и уложим спать в восемь часов, – сказала Юнис. – Езжайте в Глазго, повеселитесь. Ни о чем не тревожьтесь.
– Подумайте, ведь ваши картины повесят в галерее, и их увидит весь мир! – Саймон в возбуждении схватил Женевьеву за руку.
– Хотя никто не будет знать, что на самом деле художник – это вы, – подхватила Аннабелл. – Когда-нибудь я напишу об этом пьесу, поставлю ее, но не раскрою ваше настоящее имя.
– А я сделаю для твоей пьесы красивые костюмы, – сказала Грейс. – Зрителям так понравятся мои модели, что они разнесут новость по всему Парижу, и вскоре я стану богатой и знаменитой. – Грейс внимательно посмотрела на Женевьеву: – Вы ведь не собираетесь ехать в Глазго в этом платье? Вы оделись… как на собственные похороны.
Женевьева взглянула на свою черную юбку:
– Неужели?..
– А я не могу носить черное, – заявила Аннабелл. – В черном у меня становится болезненный вид.
– У Женевьевы есть и другие платья, – заверила всех Шарлотта.
– Все равно они темные и страшные, – с детской наивностью возразила Аннабелл. – И старые.
– Я уверена, найдется хоть одно, которое выглядит неплохо, правда, Женевьева? – с надеждой спросила Шарлотта.
– Значит, у нас есть деньги, чтобы заплатить банку? – спросил Джейми. Он не находил ничего плохого в платье Женевьевы.
– Пока нет. Но я надеюсь, что как только картины Женевьевы вставят в рамы и повесят, публика мгновенно их оценит и раскупит, – ответил Хейдон. – Это займет некоторое время, но…
– Но потом у нас будет много денег, мы заплатим банку и будем жить здесь всегда! – в восторге прокричал Саймон.
– Возможно, мы лишь сможем удовлетворить банк на какое-то время. – Хейдон постарался умерить их ожидания. – Но если эта выставка пройдет хорошо, то почему бы не устроить и другие? Можно устроить выставку в Эдинбурге и даже в Лондоне. Только надо посмотреть, как пройдет эта.
– Сдается мне, вам потребуется более нарядное платье, если вы собираетесь разгуливать по Глазго как миссис Блейк, новобрачная. – Юнис окинула Женевьеву критическим взглядом. – Ведь ваш муж будто бы близкий друг знаменитого художника.
– Так вот, у меня нет ничего лучшего! И денег на другое платье тоже нет! – решительно заявила Женевьева, хотя втайне мечтала надеть на открытие выставки что-нибудь красивое и элегантное. Ах, сколько уже лет она не надевала новое платье…
– Вот, держите, Юнис. – Хейдон вложил ей в руку несколько банкнот. – Вы и Дорин сходите с Женевьевой в магазин и поможете ей купить что-нибудь подходящее.
У Женевьевы округлились глаза.
– Где вы взяли деньги?..
– Мистер Литтон дал аванс в счет продаж. Он сказал, это на то, чтобы покрыть расходы месье Булонэ, если тот захочет поехать в Глазго. А сейчас, как я вижу, месье Булонэ очень нуждается в новом платье.
* * *
По краям задернутых штор нижнего этажа пробивались полоски света, чуть освещавшие мостовую, но шторы надежно скрывали людей, находившихся в комнате. Уже часа полтора Винсент провел у дома «мистера и миссис Блейк», но больше ничего не выяснил.
Впрочем, граф и так знал вполне достаточно, так как днем наконец-то увидел Хейдона, выходившего из парадной двери. Он сразу же его узнал. Хейдон часто бывал в его доме, пока Винсенту не сообщили, что этот вечно пьяный болван пользуется не только прекрасными винами, щедро предлагаемыми хозяином. Тогда Хейдон, младший брат маркиза Редмонда, еще не унаследовал титул. Обаятельный и легкомысленный, он не желал заниматься серьезным делом и все свое время посвящал увеселениям и развлечениям. Полное отсутствие умеренности вкупе с красотой и наследством делали его неотразимым для женщин, слетавшихся на него, как осы на варенье.
Винсент усмехался, глядя, как представительницы слабого пола стремятся оказаться на пути у Хейдона, как добиваются тайных свиданий на террасе, в розарии или в любом темном уголке. А для Хейдона эти победы были таким же развлечением, как пьянство и карты. Забавляясь, Винсент заключал пари с другими гостями, из чьей постели вылезет наутро их пьяный приятель.
Но Винсенту стало не до смеха после того, как как-то ночью, во время ссоры, Кассандра заявила, что их пятилетняя дочь от Хейдона.
Винсент всегда был человеком довольно сдержанным, он умел владеть собой и не считал нужным проявлять свои чувства и эмоции. Да, он всегда держался с достоинством и самообладанием, хотя Кассандра называла его «замороженным». Но она ошибалась. К ней он был холоден лишь потому, что она не вызывала в нем ничего, кроме кратковременного возбуждения и последующего отвращения. А вот Эммалину он действительно любил, любил по-настоящему.
И вот граф вдруг узнал, что его драгоценная дочурка на самом деле не его дочь, а результат соития его жены с мужчиной, которого он презирал. Когда Винсент услышал это ужасное признание Кассандры, ему на мгновение почудилось, что его сердце вырвали из груди и растоптали…
Наконец золотистые щелочки в зашторенных окнах стали гаснуть одна за другой, и вскоре весь дом погрузился в темноту. Наверное, маркиз лежал сейчас в теплой постели и прижимался к милосердной мисс Макфейл, столь самоотверженно спасавшей его и оберегавшей. Этот негодяй живой и теплый, а Эммалина – холодная, в сырой земле! Нестерпимая несправедливость. Винсенту хотелось ворваться в дом и вонзить нож в грудь Хейдона, хотелось увидеть, как глаза его в ужасе расширятся и как кровь его потечет на простыни и на пол.
«Терпение, – сказал себе граф. – Ты должен набраться терпения».
Теперь, когда он знал, что Хейдон скрывается под именем Максвелла Блейка, мужа и отца семейства, следовало тщательнейшим образом все обдумать. В первой половине дня Винсент не на шутку встревожился, увидев, что мерзавец залезает в карету; граф подумал, что Хейдон прекращает свой маскарад и уезжает из Инверари, чтобы скрываться как-то иначе. Винсент последовал за ним, но Хейдон приехал в галерею, провел там больше часа и отправился обратно домой. Открыл ему какой-то старик, похлопавший его по плечу; и тотчас же маркиза окружили дети – они схватили его за руки и потащили в дом.
Винсенту вспомнилось, как малышка Эммалина цеплялась за его руку своими крохотными пальчиками – ей тогда было три года. Она перехватила его в коридоре и потащила за собой в комнату, где спрятала тряпичную игрушку. «Папа, найди, где собачка!» – пищала девочка. Это была их любимая игра, и Винсент всегда делал вид, что ищет собачку, но никак не может найти – заглядывая под кресла и диван, он хмурился и чесал в затылке к восторгу Эммалины.
Винсент не помнил, когда в первый раз выдернул свою руку и отвернулся от малышки. Девочка продолжала тянуться к нему день за днем, неделя за неделей, до того ужасного момента, когда наконец поняла, что папочка больше не хочет держать ее за руку, не хочет обнимать, целовать, играть с ней и называть «маленькой принцессой».
После этого она уже не тянулась к его руке.
Винсент зажмурился и тихо застонал.
– Смерть – это слишком легко для тебя, мерзавец, – процедил он сквозь зубы.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Пленник - Монк Карин



Читается легко. Написано средненько. Весьма наивно. Поведение детей все время раздражало. И грабить вместе и спасать всем вместе. В общем книга как и автор на любителя.rnP.S. "Чужая вина" тоже самое произведение под другим названием
Пленник - Монк КаринКира
18.04.2012, 2.46





мне понравилось а насчет детей согласна
Пленник - Монк КаринНАТАЛИЯ
21.12.2014, 15.41








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100