Читать онлайн Шаг во тьму, автора - Майклз Барбара, Раздел - Глава 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Шаг во тьму - Майклз Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.89 (Голосов: 37)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Шаг во тьму - Майклз Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Шаг во тьму - Майклз Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Майклз Барбара

Шаг во тьму

Читать онлайн

Аннотация

Героиня романа “Шаг во тьму” – внучка владельца редчайших ювелирных украшений получает в наследство от своего деда часть ювелирного магазина. Другая часть, по его завещанию, достается его напарнику – молодому человеку, о котором никто ничего не знает…
Романы Барбары Майклс – произведения любовного и детективного жанра одновременно. Мистика, приключения и любовь – вот главные составляющие этих захватывающих историй.


Следующая страница

Глава 1

Падающие за стеклом снежинки казались кружевом. Человеческие фигурки стояли неподвижно, будто опутанные белой сетью, но эта паутина была слишком тонка, чтобы удержать их. Вскоре они шевельнут и медленно двинутся к ней со страшными известиями, бремя которых ей не вынести во второй раз…
Рука Мег Вентури машинально оттолкнула сувенир, изображающий сценку из жизни. Стеклянный шарик скользнул к краю стола и непременно разбился бы, если бы быстрые пальцы Ника не подхватили его.
– Неужели нужно демонстрировать свое неудовольствие таким драматическим образом? Элементарного «спасибо, но мне не нравится» было бы достаточно.
Его голос прозвучал спокойно для постороннего слушателя, но любой, знавший его столь же хорошо, как она, уловил бы в нем нотки удивления и раздражения. Темные, красиво очерченные брови, поразительно контрастирующие со светлыми волосами, высоко поднялись, словно он смотрел на враждебно настроенного свидетеля.
Ник Таггерт считался одним из лучших адвокатов Нью-Йорка, выступавших в слушаниях криминальных дел. Артистическая внешность немало помогала ему в работе. Его волосы были несколько длиннее, чем того требовала нынешняя мода, но они были очень красивы, и он в полной мере осознавал эффект, производимый им на впечатлительных женщин – членов суда присяжных, когда он отбрасывал густую прядь, ниспадавшую на глаза. Мег дразнила его, говоря, что он носит длинные волосы, чтобы закрывать уши: они казались ему слишком большими. Но если в шутку она называла его мистером Споком, его ответный смех звучал несколько натянуто.
Мег нравились его уши. Она все любила в нем – почти все – и не винила его за то, что он не понял ее реакции на его подарок. Игрушка была красивая, необычная и явно дорогая. Дешевые поделки продавались в любом сувенирном магазине – крошечные Санта Клаусы или деревянные фигурки в снежных сугробах. Эта игрушка отличалась от них. Шарик был хрустальный, крошечные фигурки явно ручной работы прекрасно раскрашены.
– Извини! Мне понравился подарок. Очень. Я не хотела… – Затем она воспламенилась от его гнева. – А ты забыл. Черт возьми, Ник, ты можешь быть таким нечутким? Я же рассказывала тебе о моем отце – о той ночи, когда они пришли ко мне из снега и тьмы рассказать, что…
Некоторое время его лицо по-прежнему оставалось бесстрастным. Потом его голубые глаза расширились.
– Будь я проклят! Прости меня, любимая. Я хотел подарить тебе что-нибудь красивое, оригинальное: ведь покупать тебе украшения все равно что ехать в Ньюкасл со своим углем. Поэтому, когда я увидал этот сувенир, я обрадовался. Подумал: «Вот прекрасный подарок для тебя». Он напомнил мне о чудесных днях, проведенных с тобою в Мейне. Это были наши первые выходные вместе, помнишь? Честно говоря, мне и в голову не пришло, что те старые воспоминания еще настолько болезненны для тебя.
Он продолжал говорить, объяснять, извиняться. Мег не слушала его больше. Искусственные снежинки в хрустальном шарике улеглись, фигурки мужчины и женщины по-прежнему оставались неподвижными. Двигались только фигуры в ее памяти, как они двигались зимней ночью более 20 лет назад…
… Она так долго ждала у окна, прижав нос к стеклу, что оно запотело от ее дыхания. Увидев приближающийся свет фар, она вскрикнула от радости. Но это оказалась не та машина, которую ожидала девочка, а среди мужчин, вышедших из нее, не было ее отца. На боку этой машины виднелась надпись, а наверху мигала красная лампочка. Лампочка вращалась и окрашивала в багровый цвет снежный ковер, закрывший землю, как на рисунке в детской книжке «Кошка в шляпе». Но этот розоватый снег совсем не казался приятным или смешным.
Она поняла, что это за машина. Она же не ребенок: ей уже почти шесть летом, она умеет читать… правда, не все, только отдельные слова. Она не знала слова, написанного на боку машины, но ей и не надо было его читать. Она догадалась, что это полицейская машина, а мужчины – полицейские. Не копы, не ищейки и никакие другие слова, которые она слышала по телевизору. Папа с мамой объяснили ей, что это неприличные слова. Родители учили ее, что к полицейским нужно относиться вежливо, потому что они хорошие. Они помогают людям. Если вдруг потеряешься или случится что-то плохое, то нужно идти к полицейскому, и он обязательно поможет.
Так почему же она испугалась, увидев этих полицейских? У нее заныло в животе, стекло запотело сильнее от учащенного дыхания, и по нему потекли ручейки. Может быть, снег виновен в том, что они выглядят так… Она не могла найти подходящего слова. Казалось, будто они приехали не из обычного полицейского участка с простыми стенами и комнатами, а вышли из снегопада. Полицейские остановились. Стояли и смотрели в сторону дома. Она почувствовала, что они испытывают такой же страх, как и она.
Вот открылась дверь дома, и кто-то вышел на крыльцо. Мама. Она была без пальто и без шарфа, а длинный шлейф ее голубого бархатного платья волочился, сметая снег со ступенек, когда она бросилась навстречу полицейским. Мег испугалась, что мама поскользнется и упадет; она слишком спешила, и ее красивое платье промокло. Из всех маминых нарядов Мег больше всего любила это платье. И папе оно нравилось. Мама надела его сегодня, потому что вечером они собирались в гости. Папа опаздывал. Но все равно он поднимется в спальню Мег пожелать ей спокойной ночи и поиграть в их любимую игру – он всегда так поступал. Всегда. Даже если он уходил на работу или в гости, или куда-нибудь еще, он всегда заходил к Мег.
Снежинки красиво ложились на бархатное платье, плетя кружево. Неожиданно мама упала. Один из полицейских хотел подхватить ее, но не успел. Мама лежала на снегу, смяв платье в голубые бархатные складки. Снег пошел, сильнее, словно желая накрыть ее с головой своим тяжелым покрывалом.
В ту ночь папа не вернулся домой.
* * *
После ухода Ника Мег закрыла дверь на ключ и на цепочку. Слишком долго жила она в Манхэттене, чтобы пренебрегать элементарными мерами предосторожности, хотя в тот момент она думала совсем о другом.
Повернувшись, она увидела, что кто-то смотрит на нее из узкого коридора. Она так испугалась, что сердце чуть не выскочило из груди, а ведь это было ее собственное отражение в зеркале простенка. Она видела себя там тысячу раз, но сегодня отражение показалось другим. Она внимательно всмотрелась с отрешенностью человека, изучающего кого-то совершенно незнакомого, словно видела себя в первый раз.
Цвет карандаша, которым она подвела глаза, вовсе ей не шел. Вместо того чтобы зрительно увеличить и смягчить глаза, черный цвет делал их непроницаемыми, и они выглядели как на детском рисунке. Поцелуи Ника не стерли бледную, умело наложенную помаду. Он терпеть не мог яркий цвет на губах и говорил, что яркая помада старит ее, она выглядит суровой. Его руки попортили ее прическу: вместо того чтобы ниспадать тяжелыми волнами на плечи, волосы разлохматились и торчали в разные стороны, как щупальца медузы, только очень черные. Она гордились своими волосами: они были иссиня-черного цвета, редко встречающегося в природе. Она унаследовала этот цвет от своего отца-итальянца, как сказал бы ее дед. Дэн непререкаемо верил в наследственность. В споре между природой и воспитанием он твердо стоял на стороне природы.
Мег отвернулась от зеркала и шагнула в гостиную. Было еще рано. Хрустальный шарик не разбился, треснуло что-то иное, а ее попытки склеить разрушенное не увенчались успехом. Ник не обвинял ее.
– Я не могу остаться надолго, дорогая. Завтра день рождения Кары, и я обещал покатать ее и нескольких ее подруг на лодке. Они соберутся на рассвете – ты же знаешь нетерпеливых подростков.
– Знаю, но не твоих.
Его брови взмыли вверх.
– Мег, любимая…
– Извини. – Она освободилась от обнимавших ее рук. – Прости за все, Ник. Не знаю, почему у меня сегодня такое мерзкое настроение.
– Это бросается в глаза, не так ли? – Он откинулся на спинку дивана. – Наверное, это из-за того телефонного звонка, когда тебе сообщили о болезни деда.
– У него обычная простуда. Ничего особенного.
– Надеюсь, что так. Но тебе надо примириться с фактом, дорогая, старик не может жить вечно. Нет, нет, не отворачивайся, посмотри-ка на меня. – Он подкрепил свои слова жестом ласковым и в то же время твердым – взял ее за подбородок и повернул в свою сторону. – Я рад, что ты мне рассказала, вернее, напомнила о своем отце. Ты страдала не столько из-за потери отца, сколько из-за… необычных обстоятельств, при которых произошла трагедия. Кроме того, ведь ты была в таком нежном возрасте. Неудивительно, что ты переключила свое внимание на дедушку и стала зависеть от него. Хоть я и не психиатр…
– Слава Богу, – пробормотала Мег.
– Мег, дорогая, ты не можешь не считаться с такой важной профессией из-за своих отрицательных переживаний. Ты ведь даже не пробовала обратиться к специалисту. Вот мой психиатр очень мне помог, и я понимаю теперь твой комплекс. Это вовсе не так сложно.
– Неужели?
– Любимая, я просто пытаюсь тебе помочь, – терпеливо продолжал Ник. – Страх смерти своей и близких тебе людей – это основное человеческое чувство. Умом ты понимаешь, что твой дедушка невечен. А сердцем ты не хочешь или не можешь принять это. Тебе это вдвойне тяжело, потому что ты потеряла родителей в раннем возрасте и при болезненных обстоятельствах; Дэн стал для тебя не только дедушкой, но и папой и мамой. Вполне понятно, что тебя охватывает паника при мысли о возможности его потерять или при простом упоминании о его невечности. В тебе сразу же оживают воспоминания о той первой утрате.
– Я не паникую. Я уже давно не переживаю тех страшных ощущений… – Она замолчала. Мег не рассказывала Нику о тех угнетающих, не контролируемых ею ощущениях, которые она иногда испытывала, ведь это было так давно… прошли годы.
Он не потребовал объяснений. Посмотрев на часы, он встал и потянулся за хрустальным шариком.
– Я буду хранить его у себя, пока ты сможешь спокойно смотреть фактам в глаза. Вот тогда мы с тобой сядем рядом и будем смотреть на падающие снежинки. Спокойной ночи, дорогая. Ты же знаешь, я всегда в твоем распоряжении.
«Конечно, за исключением тех случаев, когда ты нужен Каре. Или Эмили. Или Нику-младшему».
Вспомнив об этих мыслях – она только подумала, но ничего не сказала вслух, – Мег опустилась на диван и стала крутить кольцо на мизинце. Это был ее обычный жест, она даже не замечала его. Она вовсе не ревновала Ника, конечно, нет. Он официально разъехался с женой задолго до того, как познакомился с Мег. Да она и не смогла бы любить или уважать человека, который пренебрегает своими детьми. Дети – это самое главное.
И все же… Неужели это так неразумно с ее стороны – желание быть на первом месте у человека, хотя бы не всегда, а лишь в моменты, свободные от других его обязательств, когда ребенок, живущий в душе каждого человека, плачет и хочет, чтобы его успокоили? С той холодной зимней ночи она больше не чувствовала абсолютной поддержки ни с чьей стороны. Иногда поверхностный диагноз Ника безмерно раздражал ее, но на этот раз он оказался в чем-то прав. После смерти родителей она пыталась найти им замену в лице деда, но она всегда знала, что у нее есть немало соперников, жаждущих его любви и внимания, – не только бабушка, но главным образом драгоценные камни – его радость и наваждение. Иногда ей казалось, что дед мог пожертвовать всем – ею и даже бабушкой – ради холодной красоты драгоценных камней.
Кольцо вращалось под пальцами Мег и блистало то красным, то голубым радужным светом, характерным для бриллианта. Это кольцо с девизом было сделано в начале викторианской эпохи. Надпись на внутренней стороне кольца гласила: «Je suis ici en lieu d'ami» (Я здесь вместо друга). Хотя кольцо давно уже перешло со среднего пальца Мег на мизинец, она по-прежнему с удовольствием носила его. Это первое кольцо с девизом, подаренное ей дедушкой, положило начало ценнейшей коллекции, которой сейчас владела Мег.
«Я здесь вместо друга». Вот поэтому она продолжала носить кольцо-безделушку, из которой выросла, свято веря в силу выгравированных на нем слов. Друг… Человек, знающий все твои недостатки и тем не менее любящий тебя. А Дэн знал ее недостатки. Он часто ей на них указывал! И несмотря на них, все равно любил внучку. Она потеряет его тоже, как потеряла отца.
Пусть это случится не сейчас. Пожалуйста. У него ведь ничего серьезного, обычная простуда. Восемьдесят два – не возраст, по крайней мере, не в наше время. Многие доживают и до ста лет.
* * *
Но Даниэль Минот лгал о своем возрасте, как лгал он и о многих других вещах, даже о своем имени. Он заявлял, что его предок – знаменитый европеец по фамилии Минот, золотых дел мастер, живший в XVI веке. Подобное заявление абсурдно само по себе – не многие люди могут проследить свои корни в глубь веков, но Минот, урожденный Даниэль Мерк, без зазрения совести украсил свое генеалогическое древо славными родственниками, достойными похвалы. Со стороны матери он являлся родственником Кастельяни, возродившего этрусское искусство грануляции, когда мельчайшие крупинки золота плавятся в однородную массу. Техника, разработанная семейством Кастельяни, умерла вместе с ним, однако когда их потомок находился в щедром расположении духа, то от него можно было услышать, будто ему известен этот семейный секрет, как и многие другие фантастические навыки, которыми владели и гордились его предки. Его прадедушка обучал Нито,
type="note" l:href="#n_1">[1]
когда тот трудился над короной Наполеона перед его восшествием на французский трон, а его дедушка обучил всему Лалика.
type="note" l:href="#n_2">[2]
Скорее всего Яков Мерк вообще ничего не знал о Лалике. Польский эмигрант вел трудную жизнь в начале века, живя со своей семьей в перенаселенной квартире в Нью-Йорке. Все-таки слушатели не могли не подумать: видимо, есть какая-то основа для буйной фантазии сына, чем же еще можно объяснить непреходящую страсть Минота к сложнейшей технике, применяемой при ювелирных работах, и его глубокое знание драгоценных камней? Ни одна из его историй о том, как он начал трудиться на этом поприще, ничего не проясняла. В них отсутствовала логика, эти рассказы противоречили один другому; но вполне вероятно, что однажды он поведал правду, сообщив о том, как его арестовал бдительный полицейский, так как во время снегопада юноша простоял почти три часа, прижав нос к ледяному стеклу витрины магазина Тиффани на углу Пятой авеню и Тридцать Седьмой улицы. Лишь вмешательство самого Луиса Тиффани,
type="note" l:href="#n_3">[3]
выходившего из магазина в этот решающий момент, спасло парнишку от ареста. Луис, эксцентричный бунтарь в семье, поразился контрастом между потрепанной внешностью молодого человека и блеском роскоши, очаровавшим его. Луис ввел его в ювелирный бизнес, наняв парнишку подметать полы в конторе.
Второй любимой историей деда был рассказ о том, как он спас жизнь не то Ротшильда, не то Рокфеллера (имена менялись) во время первой мировой войны. Он записался добровольцем в армию, когда еще не достиг призывного возраста, но это не смутило ни его, ни американскую армию. Он пробыл в Европе до 1925 года. Вернувшись, он привез первые экземпляры своей знаменитой коллекции старинных драгоценностей. «Всегда можно заработать деньги в момент гибели цивилизации», – любил цитировать он неизвестный источник. Безусловно, высказывание было вполне справедливым: умирающий от голода обменяет драгоценности на кусок хлеба. Однако эта теория не говорила ничего о том, как Минот раздобыл деньги для покупки хлеба.
Великая депрессия 1929 года для Даниэля Минота стала не бедствием, а очередной удачей. Местный консерватизм не позволял ему расширить дело; поэтому накопленный капитал он использовал для приобретения по бросовым ценам драгоценностей у тех, кто был менее осторожен в бизнесе.
Лишь в конце 30-х, когда он начал расширять свое дело, он изыскал время, чтобы найти себе жену – мягкую, очаровательную аристократку из Новой Англии. Ее семья по понятным причинам скептически отнеслась к генеалогическим притязаниям Минота, но на ее протесты не обратили внимания; милейшая Мэри Морган всегда получала желаемое, и по причинам, оставшимся неведомыми всей озадаченной семье, ей понравился грубоватый, невысокого роста «никто», к тому же в два раза старше ее. Их первая дочь родилась в 1937 году, вторая появилась на свет на следующий день после того, как японцы бомбили Пирл-Харбор.
Даниэль Минот записался в армию одним из первых. Он говорил, что покинул жену и детей из-за охватившей его патриотической лихорадки, а кто смог бы доказать, что все было не так? Ярость к врагам и любовь к родине – эти чувства двигали тысячами американцев, побуждая их совершить аналогичный поступок. Но в случае с Минотом оставалось поле для раздумий.
На этот раз он применил свою философию приобретения не в Европе, а в Азии. Он не распространялся о своей деятельности в армии, смутно намекая на разведку. Неизвестным образом он оказался в момент окончания войны в Индии. В течение многих веков этот регион служил рынком драгоценностей для дельцов Бирмы, Цейлона и Кашмира. Не случайно лишь после возвращения его с войны фирма Даниэля Минота получила международное признание наряду с фирмами Тиффани, Генри Уинстона и других гигантов ювелирного бизнеса. Как и у них, у Минота имелись большие камни, известные камни, красивейшие камни, но в отличие от других Минот специализировался на дизайне, оправе, а не на самих драгоценных камнях. Как дизайнер он не отличался способностями, но у него был верный нюх на молодые таланты. Он платил своим художникам хорошую зарплату и одним из первых обнародовал имена своих лучших дизайнеров. К 1965 году он открыл филиалы своего нью-йоркского магазина в Палм-Бич и Сан-Франциско.
Его семейная жизнь была настолько же счастливой, насколько успешным был его бизнес. Мэри ненавидела Нью-Йорк и не любила путешествия, поэтому в начале своей семейной жизни, унаследовав дом в Коннектикуте, Минот превратил его в особняк, достойный хранения его самых главных драгоценностей, как он сам называл жену и дочек.
Потом буквально в одну ночь все блистательное здание, созданное им, рухнуло. Через год после трагического скандала, разрушившего его семью, Минот отстранился от активного ведения дел и продал свой бизнес международному синдикату. Даже его враги, а их было немало, испытывали жалость к проигравшему старику.
Жалели его и друзья, но они знали его лучше. Дэн не проиграл; подобно герою старинной баллады, его положили отлежаться, пока раны не перестанут кровоточить и он снова не поднимется на борьбу. Однако никто из них не знал, в какой форме произойдет его возвращение. За несколько лет до этого он открыл маленький магазин и ювелирную мастерскую на Мейн-стрит в маленьком городке, где выросла его жена и ее родители. Хотя он и слыл нежным мужем, видимо, иногда ему наскучивало изысканное совершенство дома. В своем магазине он мог побыть «неряхой», пошуметь, покурить отвратительные черные сигары, поругаться, рассказать непристойные анекдоты. Магазин был его игрушкой, хобби, местом, где он совершенствовал свои навыки, которыми так гордился.
Однако магазин был не просто игрушкой, и люди, клявшиеся в том, что Даниэль Минот ничего не делает просто так, без выгоды, оказались правы. Малый бизнес рос очень медленно на первых порах, почти незаметно; Дэн управлял им сам с помощью лишь бухгалтера, позднее ставшего его зятем, и нескольких немолодых, но знающих дело менеджеров, старых друзей и бывших служащих.
Основу его бизнеса составляли старинные украшения. Их приносили люди, слышавшие, что Дэн предлагает хорошую цену за «старое бабушкино барахло». Он занимался этим 40 лет, добавляя лучшие экземпляры в свою личную коллекцию, остальные откладывая «до лучших времен», а он верил, что они непременно наступят – лучшие времена, когда очередной виток моды заявит, что вновь в моде старинные украшения XVIII–XIX веков. Парюры,
type="note" l:href="#n_4">[4]
тяжелые золотые цепочки, многоцветные украшения викторианской эпохи пока вызывали лишь презрение знатоков и коллекционеров; они плохо продавались, так как считались громоздкими, уродливыми, не имеющими никакой ценности. Их даже не разбирали на камни: гранаты, перидоты, топазы, александриты почти ничего не стоили в то время. Минот был одним из немногих, знавших им цену, и он решил сделать ставку именно на них. Когда катастрофа разрушила его семейное счастье, его хобби послужило эмоциональной и профессиональной основой его новой карьеры. Прошло 20 лет, и его магазин «Драгоценные украшения Даниэля Минота в Селдоне» стал широко известен за пределами штата и даже страны. Старый Дэн превратился в гениального колосса.
По словам старых сентиментальных поэтов, которых он часто цитировал, он знавал триумф и катастрофу, но он одинаково относился к этим самозванцам. Поэтому не было никаких причин, чтобы он не дожил до ста лет. Но когда в его тело проник вирус, ему уже исполнилось 90, а не 82, и он сделал открытие, потрясшее до глубины души его старую душу. Нет никакого сомнения, Дэн Минот оказал бы достойный отпор смерти, ведь он всю свою жизнь был борцом. Но защитные силы его организма сильно ослабели, и враг, которому в конце концов сдаются все люди, одержал над ним полную победу.
* * *
Гроб стоял открытый. Мег питала отвращение к традиции, но она не протестовала; так пожелала ее бабушка, так распорядился сам Дэн в своем завещании. Кроме того, жители города были бы оскорблены, если бы их лишили возможности оказать знаки уважения покойному таким известным, старомодным образом. Из презренного чужака Дэн превратился в своего в этом городе. Неважно, что у него офисы в Нью-Йорке и дорогие магазины в шикарных местах, как, например, в Палм-Бич или Буэнос-Айресе. Для его современников Дэн Минот навсегда останется ювелиром Селдона, державшим магазин на Мейн-стрит. В течение двадцати лет Дэн открывал его каждое утро ровно в девять часов. Каждый день он переходил улицу и шел обедать в кафе «Кейт». Рядом располагался магазин Майка Поттера «Хозяйственные товары», дальше «Салон красоты» Барби Ботвел и другие магазины, способствовавшие превращению Селдона из заурядного городка местного значения в причудливую достопримечательность и перевалочный пункт на туристических маршрутах, ведущих в Новую Англию. Люди, занимающиеся малым бизнесом в Селдоне, в немалой степени были обязаны Дэну, что такое превращение их родного городка не было для них мучительным. Поэтому они пришли не только попрощаться со старым другом, но и стать свидетелями смены традиций.
С одной стороны, Мег понимала и принимала дань памяти деду. С другой стороны, она противилась вмешательству посторонних и трудно переносила необходимые формальности, которые легли на ее плечи. Она даже купила себе черное платье, хотя никогда не носила одежду черного цвета, ведь это цвет смерти, цвет скорби. Утром, посмотрев на себя в зеркало, прежде чем отправиться в церковь, она невольно отпрянула, увидев призрак, уставившийся на нее: лицо бледное как мел, смотрело из-под широких полей черной шляпы – еще одна поспешная покупка, сделанная ею, но, по крайней мере, шляпа скрывала лицо от любопытных или сочувствующих взглядов.
Бабушка тоже не одобрила ее выбор. Изучив, нахмурясь, внешний вид внучки, она пробормотала: «Я думала, тебе должно пойти черное. Но разве это черный цвет? Я никогда не разбиралась в этом… Может, оттого, что ты слишком бледна. В любом случае очень мило с твоей стороны, что ты подумала о трауре».
Бабушка великолепно смотрелась в черном, и она знала это. Кружевной воротник и манжеты на ее платье были такие же белоснежные, как и ее волосы. Из украшений она надела лишь маленькое колье из жемчуга, принадлежавшее когда-то одной графине, и жемчужные серьги. Она сидела прямо с сухими глазами, вооруженная холодным достоинством, присущим ее поколению и социальному положению. Она была на 18 лет моложе Дэна и поэтому знала, что такой день непременно наступит.
Мег понимала, что не может следовать безупречному примеру бабушки, но, по крайней мере, лицо ее не было мокрым от слез. До сих пор она не проронила ни слезинки. Слишком поспешно все произошло: сначала телефонный звонок, вырвавший ее из какого-то неприятного сна, сразу же забытого, – плохие новости всегда приходят не вовремя; потом торопливые сборы и гонка в аэропорт, необходимость быть сдержанной и полезной перед беспомощней бабушкой. Кажется, сейчас с ней все в порядке, но формальный обряд похорон сузил сферу ее деятельности. Она сделает все правильно, грациозно до тех пор, пока действуют законы приличного поведения. А есть ли рамки приличия, когда вдова остается наедине со своим горем в ночные часы одиночества? Может быть, благородство и законы приличия становятся привычкой, если соблюдать их так долго, как бабушка.
Мег хотела верить, что так оно и есть. Самообладание бабушки беспокоило ее больше, нежели безграничное проявление горя, ведь это было бы естественно. Сама Мег вела себя странно и понимала это. В ней все онемело. Она черпала силы в отстраненности, с которой смотрела на происходящее, как какой-нибудь посторонний журналист. Как благодарна она Джорджу: без него ей бы не справиться. Она искоса взглянула на дядю, сидевшего между нею и бабушкой. В голову ей сразу пришло слово «надежный». Да, он был спокоен и надежен. Словно почувствовав ее взгляд, он повернул голову и улыбнулся ей из-за склоненной головы бабушки. Его глаза покраснели больше, чем глаза бабушки. Джордж Вейкфилд был зятем бабушки, а не родным сыном, о чем не преминули бы упомянуть городские кумушки, все же он был таким же близким, родным и хорошим, как кровные родственники. Он так и не женился снова, даже не взглянул на другую женщину, а ведь прошло уже более двадцати лет…
Мег поняла, что пастор читает молитву, потому, как бабушка склонила голову. Поспешно она пригнула и свою, но не смогла сконцентрировать внимание на словах. Краем глаза она смотрела на руки сидевшего слева мужчины – длинные, ухоженные, загорелые. Где это Клиф успел так загореть в начале лета? И как это скромно сложенные руки создают впечатление того, что их владелец относится с некоторым презрением и усмешкой ко всему происходящему?
Но такое впечатление рождали не руки, просто она хорошо знала Клифа. Она не видела своего двоюродного брата – сына Джорджа от первой жены – много лет, но, только взглянув на него сегодня утром, когда он приехал, сразу же поняла – тот не изменился. Конечно, он изменился внешне: он уже не тот прыщавый, нескладный подросток, с которым она виделась двадцать лет назад; это взрослый мужчина, высокий и жилистый, весь в отца. Его манеры отличались вежливостью и утонченностью. Он был таким же симпатичным, как и отец, – глаза обоих мужчин поражали своей голубизной. Но выражение глаз было как у озорного мальчишки, который все время подшучивал над маленькой Мег, вызывал недовольство целого города, откалывая разные штуки, пока, отчаявшись, отец не отправил его учиться в интернат. В улыбке Клифа не было теплоты в отличие от улыбки Джорджа, чувствовалось лишь ожидание – как будто он надеялся не упустить шанс посмеяться над чьей-нибудь глупостью или оплошностью. Ну нет, ему не удастся посмеяться над ней. Мег теперь тоже взрослая, она не попадется больше на его шутки.
Голос священника задрожал от сдерживаемых эмоций, когда он начал перечислять длинный список добрых дел и благотворительных поступков, совершенных покойным на благо города и его жителей. Мег не удержалась от улыбки. Сам Дэн не только не смог бы сдержать улыбку, он бы расхохотался над ореолом святости, которую пытался создать пастор вокруг его памяти. Ведь он сам заявлял не однажды, что за свою жизнь не совершил лишь одного преступления – не давал взятку, и то потому, что просто не знал, что же это такое. Не отличался он и религиозностью. Уважая бабушку, он держал свои мысли при себе, даже когда узнал, что молодой пастор, которого обожала бабушка, оказался неженатым и собирался оставаться холостым. Со своими же приятелями он не был сдержан: Мег живо вспомнила, как случайно подслушала его высказывание по поводу безбрачного священника: «У мужчины, не проявляющего интерес к восхитительному предмету природы, должна быть зияющая дыра там, где…» На этом интересном месте он вдруг увидел Мэг и закашлялся. «Где же это?» – спросила любознательная внучка. «В мозгу», – пояснил Дэн.
Клиф взял ее под руку и помог встать. Она нахмурилась, а он подчеркнуто подмигнул ей. Он почти не шевелил губами, но Мег ясно услышала:
– Не смейся, это неприлично.
– Я не смеюсь… – Но она и на самом деле чуть не рассмеялась. Заиграл орган и помешал ей достойно ответить Клифу. Она узнала мелодию «Рок веков» и вновь подавила в себе новый приступ истеричного смеха. Ведь Дэн так ненавидел этот гимн! Он не имел ничего против таких громких, жизнерадостных гимнов, как «Вперед, Христово воинство», но печальные мелодии и покорные слова других гимнов оскорбляли его слух и гордость.
Она обвела глазами церковь, замечая многочисленные знаки щедрости Дэна. «Вот старый лицемер, – тепло подумала о нем внучка, – осыпал подарками заведение, которое презирал». Но в действительности это были подарки для бабушки. Это не было лицемерием, а являлось проявлением самой бескорыстной любви. Витраж за алтарем тоже подарок Дэна. Появление необычного предмета разделило город на две враждующие стороны: одни восхищались витражом, другие жаждали разбить его вдребезги. Вместо святых и сцен из Библии там были изображены разновидности сапфиров в обрамлении звезд и галактик. Нужно было вглядеться в картину, чтобы увидеть, что огромная рука сбрасывает с кончиков пальцев солнце и галактики, а другая рука их ловит.
* * *
Наконец служба завершилась. Джордж встал. Он был одним из тех, кто нес гроб. Пока он не подал руку бабушке, Мег не вспомнила, что остался последний ритуал, прежде чем они смогут уйти из церкви. Теперь уж она не улыбалась; эта часть страшила ее больше всего.
«Я не смогу, – подумала она. – Не смогу и не буду. Это язычество, так нельзя…» Потом она увидела движение руки Клифа и отреагировала, как лабораторная мышь реагирует на электрошок – быстро поднялась. По настоянию бабушки она вошла в церковь под руку с Клифом, но будь она проклята, если она пойдет вместе с ним прощаться с дедушкой в последний раз. Она не позволит ему увидеть то, что она хотела трусливо избежать. У нее не было желания смотреть на холодную маску, бывшую когда-то лицом дедушки. Лучше она запомнит его таким, каким видела в последнюю встречу, – глубоко посаженные сверкающие глаза, озорная ухмылка, наполовину скрытая белыми усами.
Встав и пойдя по проходу, испытывая чувства более подходящие к драке, чем к похоронам, она вдруг заметила лицо, на котором читались ее собственные ощущения. Внешне лицо было не похоже на лицо Мег: мужское лицо, несимпатичное и даже непривлекательное. Черты узкого лица слишком удлинены, нос с горбинкой, заносчивый подбородок, плотно сжатые губы, впалые щеки. На каменном лице лишь глаза казались живыми; они сверкали с таким же яростным протестом, который чувствовала и она, и эти глаза смотрели прямо на нее.
Мег не отвела взгляда. Что он здесь делает, на первой скамье, на которой обычно сидят ближайшие родственники и друзья? Она не знала этого человека, скорей всего видела его в первый раз. Хотя в церкви было много народу, по обеим сторонам от мужчины места оставались свободными, словно остальные, сидящие на этой скамье, сторонились его соседства.
Клиф подтолкнул ее сзади. Мег заставила себя пойти вперед, к открытому гробу.
К счастью, последняя часть церемонии завершилась быстро. У могилы Мег вновь увидела незнакомого мужчину. Резкие черты его лица четко выделялись на общем фоне печальных лиц. Лишь однажды, когда он смотрел на мраморного белого ангела, изображенного на семейном склепе, сердитое выражение его лица сменилось чем-то напоминающим слабую усмешку. Никто не стоял возле него. Когда закончилась краткая служба, он вышел первым. Люди расступились, дав ему пройти, словно он был король или прокаженный.
Мег пошла за дядей и бабушкой к ожидающему их лимузину, вновь проигнорировав руку, предложенную Клифом. Он уселся на переднее сиденье рядом с шофером. Четверо разместились сзади – бабушка, Джордж, Мег и Генриетта-Мэри – избалованная, любимая, аристократическая гималайская кошка бабушки. На Генриетте красовался ошейник, украшенный топазами, сердоликами и другими камнями теплых коричнево-оранжевых оттенков, которые подходили к окрасу кошки. Эта кошка повсюду сопровождала бабушку с таким снисходительным видом, что это выводило из себя всю семью. Мег попыталась слабо возразить, когда бабушка направилась из дома с кошкой на руках, но бабушка проявила настойчивость, а теперь, видя, как они приветствуют друг друга, Мег порадовалась, что не проявила упрямства. Генриетта сразу же уселась на колени к бабушке, старая женщина крепко обняла ее. Было ясно, что ей это необходимо. Удивительно, что Генриетта, которая не позволяла обходиться с собой грубо, не возражала, но никому другому она не позволила бы держать себя так крепко. Кошка повернула голову в сторону Мег, явно ухмыляясь. Впрочем, она никогда не любила Мег. Вообще-то она никого не любила, кроме Мэри и Дэна, которого она считала полезным дополнением к своей хозяйке.
Видимо, она хорошо относилась и к Джорджу, так как позволила тому похлопать бабушку по плечу:
– Ты в порядке, Мэри?
Бабушка выпрямилась.
– Естественно, просто я немного устала, вот и все.
– А теперь вся эта толпа придет в дом… – Джордж покачал головой с красивой серебряной шевелюрой.
– Это наши друзья, – мягко возразила бабушка.
– Вернее, весь город.
– Друзья, – повторила бабушка. – Дэн не любил посторонних. Все эти люди из Нью-Йорка, управляющие магазином – надеюсь, я их не обидела, написав, чтобы они не приезжали. Но Дэн весьма определенно высказался по этому поводу.
– И то хорошо. Я извинюсь за тебя, Мэри, если ты пойдешь приляжешь на некоторое время. Они поймут.
Бабушка отрицательно покачала головой и улыбнулась. Джордж обернулся к Мег:
– Это предложение относится и к тебе, дорогая. Все знают, как ты любила деда. Они…
– Нет, – сказала Мег. – Спасибо, Джордж, но я выполню свой долг. Ради Дэна. Как бы ему все это понравилось!
Джордж поднял брови:
– Но, Мег, дорогая…
Бабушка рассмеялась легко, по-девичьи.
– Мег права. Он бы наслаждался каждой минутой. Помнишь, Мег, как он шутил, что притворится мертвым, чтобы посмотреть на свои похороны?
– Помню, – засмеялась Мег. – Он говорил, что это единственный момент в жизни человека, когда все про него говорят только хорошее и главным образом неправду.
– Он любит пошутить, – с любовью в голосе подтвердила бабушка.
Фраза в настоящем времени удивила Мег. И она сразу же вспомнила, как ответила бабушка на шутку деда, что неплохо прийти на свои похороны:
– Но, дорогой, ты и так там будешь.
Кому-то это могло бы показаться черным юмором, но сама бабушка никогда не шутила с такими вещами.
С удивлением Мег смотрела на серьезное лицо Мэри. Видимо, ей помогала вера в то, что ее Дэн находится где-то рядом, как ангел-хранитель на картине викторианской эпохи. Она ясно представила ту картину, но вместо ангела на ней изображен Дэн с крыльями, из угла рта свисает сигара… Мег хотелось плакать и смеяться одновременно. «Это шок, – сказала она себе. – Мы еще не вышли из него. Ни я, ни бабушка».
* * *
Город несколько вырос за последние годы, но все же остался маленьким, и старое кладбище Дэн называл, как и свой дом, имением. Кладбище находилось в западной части городка. Мег так и не знала, на самом ли деле оно носит это название или это Дэн шутил над собой в очередной раз. Когда Мзри унаследовала дом, его звали лишь как «старый дом Морганов», но бесконечные новшества не позволяли его больше так называть. Мег подозревала, что лишь бабушка не позволила Дэну превратить его в претенциозный особняк с башнями. Что касалось ювелирного дела, Дэн обладал редким вкусом, в архитектуре же он склонен был к излишествам стиля барокко и экстравагантности викторианства. Сейчас же дом представлял собой смешение материалов и стилей, но с годами он перестал раздражать взор, а великолепный пейзаж вокруг добавил ему очарования. Впрочем, только не для Мег. Когда бы она ни смотрела на дом – залитый солнечным светом в летнее время или украшенный цветущими кустами весной, она всегда видела одно и то же: танцующие снежинки падают в темноту ночи, той страшной ночи. Это была одна из причин ее редких посещений Селдона в последние годы.
Слуги прямо из церкви направились в дом, минуя последнюю церемонию на кладбище. Это была немалая жертва с их стороны, бабушка прекрасно понимала это. Подавая обе руки Фрэнсис Полянски, экономке, встречавшей их в холле, она сказала:
– Я не буду спрашивать, все ли готово для приема гостей, Фрэнсис. Спасибо тебе за помощь.
Фрэнсис исполнилось шестьдесят. Она работала в доме очень давно, сколько помнила себя Мег, и почти не изменилась за последние двадцать лет. Ее волосы были по-прежнему каштанового оттенка, ее фигура, затянутая в корсет, казалась худой, круглое лицо с пухлыми щеками ярко нарумянено. Фрэнсис относилась к бабушке как к любимому, но малому ребенку. По дому она управлялась быстро и умело. Она вообще была бы идеальной экономкой, если бы не одна ее слабость – она обожала старинные сентиментальные романы, из которых она перенимала жесты, словечки и странности описанных в них экономок. Мег с отчаянием заметила, что сейчас Фрэнсис находится уже в другой роли. Утром она играла роль преданной прислуги, утиравшей слезы кончиком фартука, называла Мег «дорогушей».
«Господи, пора бы мне привыкнуть», – с горечью подумала Мег. Надо же ей было именно в такой день превратиться в миссис Дэнверс. Зловещая экономка из романа «Ребекка» соизволила ответить на приветствие хозяйки ни чем иным, как бормотанием. Холодное лицо напоминало мраморную маску, она взяла из рук бабушки кошачий поводок и подозвала служанку, щелкнув пальцами, даже не повернув головы в ее сторону. Вооруженная щеткой девушка увела кошку.
Мег собралась последовать за ними, хотя знала, что так просто ей это не удастся. Фрэнсис выросла у нее на пути, сложив руки на груди и пронзая взглядом Мег.
– Думаете, вы положили его туда отдыхать?
– Думаем? – Мег спохватилась, но слишком поздно. Вступать в спор с миссис Дэнверс и так неприятно, а в нынешнем ее настроении было бы просто невыносимо.
– Извините, Фрэнсис. Мне надо…
– Подумай, – когда она считала себя миссис Дэнверс, ее голос звучал на целую октаву ниже. – Он не отдыхает. Он не узнает покоя, пока не выяснится правда. Я не могла поговорить с тобой раньше…
– Ну, сейчас не самое подходящее время, – в отчаянии заявила Мег. – Сейчас начнут прибывать гости.
– Пусть подождут. Он ждал долго. Но ты так и не приехала.
Кровь отхлынула от лица Мег: Фрэнсис всегда знала, как ударить человека побольнее.
– Фрэнсис, я прилетела на первом самолете, я приехала даже без вещей, только кое-что побросала в сумку. Если бы я знала, насколько серьезно он болен… Мне никто не сообщил. Почему ты мне не сообщила?
Перед прямой атакой миссис Дэнверс отступила, и вместо нее возникла, правда, на короткое время, старая добрая Ханна, верная прислуга семейства Маргей.
– Дорогая, я ничего не знала. И никто не знал. Все произошло так внезапно… – Черты ее лица вновь застыли, и голос стал глуше: – Слишком внезапно. На этом доме лежит проклятие, говорю я тебе. Он стал первой жертвой. Будут еще две.
Широкий холл постепенно наполнялся гостями. Служанки принимали верхнюю одежду.
– Не говори глупости, Фрэнсис, – огрызнулась Мег. – Сейчас не время для твоих болезненных идей. Мне надо выполнять мои обязанности, а тебе – твои.
– Твоя первая обязанность по отношению к мертвому: он не узнает покоя, говорю тебе, пока его убийца на свободе.
Мег настолько рассвирепела, что не могла говорить. Это уж слишком, даже Фрэнсис должна знать меру. Она так посмотрела на экономку, что молодые служанки, находящиеся в подчинении Фрэнсис, разбежались. Фрэнсис тоже отшатнулась, подчеркнуто изображая ужас и на лице, и в позе. Считая, что достигла желаемого эффекта, Мег повернулась и оказалась лицом к лицу с человеком, подошедшим почти вплотную, видимо, он слышал идиотские обвинения Фрэнсис.
– О, извините, – начала Мег.
Это был тот человек, на которого она обратила внимание в церкви и на кладбище, – то ли король, то ли прокаженный. Выражение его лица не изменилось, оно было по-прежнему бесстрастным.
– О, не извиняйтесь, пока не узнаете, кто я такой. Она говорила обо мне. Я – убийца Дэна.




Следующая страница

Ваши комментарии
к роману Шаг во тьму - Майклз Барбара



Люблю этого автора, книга понравилась.
Шаг во тьму - Майклз БарбараNikitoska
14.03.2012, 18.28





несомненно это надо читать, если вы любите детектив больше чем постельные сцены
Шаг во тьму - Майклз Барбараарина
22.03.2012, 10.22





Не столько роман, сколько детектив. Преступника угадала с первых страниц, но развязка меня очень удивила... Читать стоит 9/10.
Шаг во тьму - Майклз БарбараЛилия
10.05.2013, 8.39





пока не читала. прочту-напишу
Шаг во тьму - Майклз БарбараНаталья
15.09.2013, 18.53





Читала, заинтриговало, а потом пролистала конец. Немного автор перемудрила, хотя любопытно описано ювелирное дело, да страсть наживы хороша передана.
Шаг во тьму - Майклз БарбараКирочка
19.06.2014, 21.19





Пока дочитала до 10 главы. Полнейший бред!
Шаг во тьму - Майклз Барбаралена
6.12.2014, 13.02





Роман совершенно не понравился-столько ненужных героев,забываешь кто есть кто.У ГГ-я используется только фамилия-имя видите-ли неблагозвучное.Все в кучу собрали-измены матери ГГ-ни,драгоценные камни дома ворованные.У меня все в голове перепуталось.А о любви три строчки.Жаль потраченного времени.
Шаг во тьму - Майклз БарбараНа-та-лья
8.06.2015, 12.50





Бредятина. Еле-еле дочитала до конца. Впустую потраченное время
Шаг во тьму - Майклз БарбараВиктория
3.11.2016, 19.34








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100