Читать онлайн И скоро день, автора - Майклз Барбара, Раздел - 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - И скоро день - Майклз Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.2 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

И скоро день - Майклз Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
И скоро день - Майклз Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Майклз Барбара

И скоро день

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3

Он здесь. Я видела его прошлой ночью из своего окна. Я слышала его смех.
Вспоминая в подробностях каждую минуту той нескончаемой ночи, я упорно твердила себе, что мне необходимо хладнокровно и беспристрастно проанализировать события, свидетелем которых мне довелось стать в этом доме. Я с трудом дождалась наступления утра. Я тщательно обдумала все, что скажу графине, каждое слово, каждую интонацию, однако, несмотря на всю подготовку, голос у меня дрожал и прерывался; кроме того, я не сомневалась, что на моем лице отразились все чувства, которые мне пришлось пережить этой ночью, и вряд ли удастся скрыть их от нее.
Как только я закончила свой рассказ, самообладание на мгновение изменило графине.
— Но ведь это... — наконец промолвила она, а затем взяла себя в руки и продолжала уже ровным голосом. — Это вам приснилось. Скорее всего, вы просто еще не привыкли к нашим условиям. Вы несколько не в себе, моя милая. Ваше состояние...
Я почувствовала опасность, совершенно идиотский смех застрял у меня в горле. Изо всех сил я сжала губы, чтобы он не смог вырваться наружу. Мое состояние? Я вырвалась из сумасшедшего дома доктора Болдвина, не это ли она имела в виду. Но я никогда не акцентировала внимание на этом эпизоде своей биографии. Скорее всего, она просто имела в виду издерганную, нервную систему неуравновешенной молодой вдовы.
Собрав всю свою силу воли, я постаралась ответить уверенно.
— Это был не сон. Я не спала. Я проснулась посреди ночи и подошла к окну. Возле фонтана стоял какой-то мужчина. Он неспешно прошелся вдоль террасы и...
Исчез? Скрылся? Испарился? Я не знала, какое слово больше подходит в сложившейся ситуации.
На ее лице появилось явное облегчение.
— Так вы видели мужчину? Ну конечно! Бедное дитя! Должно быть, вы видели профессора Брауна.
— Профессора?.. — В моем мозгу замелькали совершенно невероятные образы. Я была знакома с профессорами самых различных возрастов, рангов и комплекций, в моем представлении это всегда был немолодой человек, несколько сгорбленный от долгого сидения за книгами, чья голова увенчана благородной сединой. Этот образ не имел ничего общего с тем мужчиной, которого я видела ночью.
— Я должна была рассказать вам о нем. — Улыбаясь, быстро и оживленно проговорила она. — Он занимается некоторыми предметами из нашей семейной коллекции, реставрирует их. Я позволила ему прогуливаться в саду по ночам.
Мы с ней сидели за завтраком в ее кабинете. Графиня продолжала рассказывать мне о профессоре Брауне. Некоторые случайные фразы проникали в мой расстроенный мозг, неся с собой надежду и страх, веру и сомнения.
— ... очень упорный в достижении своих целей... фамильные коллекции... отданы науке и искусству... Честно говоря, я вообще забываю о его присутствии, я очень редко вижу профессора и почти не встречаюсь с ним...
Затем ее улыбка несколько померкла, и она осторожно коснулась моей руки, было такое ощущение, что бабочка задела меня своим крылом, — настолько невесомым и деликатным было прикосновение ее холеных тонких пальцев.
— Я была просто обязана предупредить вас, — негромко сказала она, — я сама должна была бы помнить. После смерти мужа мне часто казалось, что я вижу его на улицах, в витринах магазинов. Случайное сходство, малейшее напоминание о прошлом всегда вызывает сильнейший эмоциональный шок, все это вполне объяснимо, в этом нет ничего необычного.
В ее словах слышались необычные для нее теплота и сострадание. То, что она говорила, действительно походило на правду. Многие люди, которым пришлось пережить подобное, рассказывали то же самое, моя реакция абсолютно нормальна... Мне очень хотелось верить этому утверждению. Еще я очень хотела верить в то, что и смех его мне просто послышался, что это было всего лишь причудливое эхо, разносимое ветром. Ведь этот смех я не раз слышала и во сне, и наяву, сотни раз до сегодняшнего дня.
— Вы, наверное, пожелаете познакомиться с профессором после всего случившегося, — продолжала Франческа. — Тогда все ваши сомнения полностью рассеются.
— В этом нет никакой необходимости. Я не сомневаюсь в вашей правоте.
— Нет, вы обязательно должны встретиться с ним. Он весьма занимательный и эксцентричный человек: это развлечет вас. Большую часть времени он проводит в наших кладовых и запасниках. Я обычно не хожу в эти помещения. Там слишком пыльно, но вы-то всегда можете одеться соответствующим образом, для вас это не составит никакого труда.
Явный намек в ее последних словах и холодный взгляд, брошенный на мою блузку и джинсовую юбку, показали мне, что она отметила простоту и незамысловатость моего наряда. Конечно, окружающая нас обстановка в стиле Людовика XV была настолько элегантна и изысканна, что требовала и достойного облачения гостей, но не могла же я постоянно носить свой единственный парадный костюм.
Наш завтрак подходил к концу. Она позвонила в крошечный звоночек и, когда вошла Эмилия, сказала:
— Проводите синьорину Морандини к профессору, она хочет познакомиться с ним.
То, как она меня назвала, несколько смутило меня. Синьора Морандини... Это было имя, указанное в моем свидетельстве о браке. Но ведь графиня сказала, что Барт не мог носить его? Тогда почему она назвала меня так? Какова же на самом деле моя настоящая фамилия по мужу? Я вообще-то не придавала слишком большого значения этим вещам, у меня было прекрасное имя до замужества, им я могла с полным основанием гордиться, и я непременно верну его себе, как только окажусь дома.
Следуя за Эмилией, я поднялась вверх по лестнице, здесь все напоминало классический американский дом.
На этом этаже располагались спальни, он был гораздо больше, чем принято по американским меркам: здесь было много таинственных комнат, полных странных вещей, лестниц, которые вели неизвестно куда, извилистых коридоров и совершенно непонятного предназначения маленьких дверей. Некоторые комнаты были большими и просторными, другие — очень узкими и заставленными мебелью, в основном шкафами, насколько я могла предположить. Одни служили кладовками или чуланами, загроможденными до самого верха совершенно необычными и причудливыми предметами самого различного предназначения. Если все это относилось к «фамильным коллекциям», то Франческа выбрала не совсем правильные слова для описания этого «богатства».
Когда мы наконец добрались до самого верха, Эмилия уже с трудом переводила дыхание. Мы очутились на узкой площадке, где пол не был устлан ковром, а в дальнем углу находилась плотно прикрытая дверь. Она подошла к двери, распахнула ее передо мной и отступила в сторону.
— Здесь — профессор, — проговорила Эмилия.
Горы антиквариата тянулись, насколько хватало глаз: разнообразные коробки и ящики, стеллажи, забитые всевозможной фурнитурой и мебелью, — все это вместе составляло такую картину, будто здесь недавно промчался ураган. Единственным источником света в этой захламленной комнате служили небольшие окошечки, совершенно мутные от наслоений пыли, и открытая дверь за моей спиной, через которую я попала сюда. Пока я стояла, несколько ошеломленная этим зрелищем, дверь закрылась, и я очутилась в полумраке с таинственными тенями и вещами, которые наполняли окружающее меня пространство.
У меня не было никаких сомнений насчет отношения ко мне Эмилии: я ей явно не нравилась. Все ее поведение свидетельствовало о том, что она оказывает мне различные услуги потому, что не имеет права отказаться, она вынуждена делать то, что не доставляет ей ни малейшего удовольствия. Если бы я страдала клаустрофобией, то, наверное, просто сошла бы с ума в этом тесном мрачном помещении от полного одиночества. Этим заболеванием я не была обременена, тем не менее чувствовала я себя здесь просто отвратительно. Мне даже пришло в голову подойти к двери и подергать ее, чтобы удостовериться, что меня не заперли в этой кладовке.
Вероятно, профессор был где-то здесь поблизости. Я боялась сделать даже шаг или окликнуть его, так как мне казалось, что от малейшего моего движения может упасть какой-нибудь предмет из «фамильных коллекций» прямо на голову. Будь проклята эта женщина, она даже не сочла нужным подсказать мне, как найти этого профессора, она даже не дала мне фонарика, который был просто необходим в этом полумраке.
Спустя какое-то время мои глаза немного привыкли к сумраку, и где-то вдалеке я заметила едва видимый свет. Я начала осторожно продвигаться в том направлении сквозь груды хлама. Это оказалось весьма непросто, приходилось кружить на одном месте, чтобы найти проход среди всего этого барахла. Мне подумалось: как эта комната подходит для игры в прятки, здесь было огромное количество укромных уголков, но большинство были настолько малы и неприметны, что только маленькому ребенку удалось бы в них спрятаться. Та же Эмилия со своей плотной фигурой вряд ли смогла бы забраться в эти узкие проходы и щели.
По мере того, как я приближалась к источнику света, до меня стали доноситься различные звуки: негромкие смешки и невнятное бормотание. Похоже, этот профессор разговаривал сам с собой. Ничего удивительного в том, что Франческа не любит ходить сюда — пыль и грязь вкупе с эксцентричным профессором, беседующим с самим собой, а может быть, он разговаривал с крысами? Или с мышами: ведь в таких старых домах наверняка должны водиться мыши. Правда, их я никогда не боялась. Мне даже начало нравиться мое путешествие.
Наконец я добралась до баррикады, которая казалась совершенно непреодолимой — на моем пути оказался огромный шкаф, оставлявший занозы в пальцах, стоило мне прикоснуться к этому сооружению. Бормотание слышалось отсюда еще более явственно, поэтому я решила, что профессор должен находиться по другую сторону этого монстра. Неожиданно его голос стал громче, и я смогла разобрать последние слова.
— Мой любимый французский роман на серой бумаге с округлой печатью!.. Двадцать девять страниц великолепных проклятий...
На мое счастье, между шкафом и кучей коробок я обнаружила небольшую щель. Я постаралась протиснуться в нее, но, к сожалению, это удалось мне только наполовину: я безнадежно застряла. Но, по крайней мере, я могла видеть, что творится за огромным шкафом.
Хихиканье и бормотание укрепило мою уверенность в том, что созданный моим воображением образ чудаковатого старого ученого небольшого росточка как нельзя больше соответствует действительности, а уж финальный всплеск эмоций, донесшийся до моего слуха, послужил лишним тому подтверждением. Фигура, которая наконец-то предстала моему взору, казалась сгорбленной и поникшей, густые темные волосы были пронизаны сединой до такой степени, что не заметить ее было невозможно. Он сидел на корточках на полу, спиной ко мне, плечи его были опущены, будто он тщательно изучал нечто, лежащее у него на коленях. Однако к моему величайшему сожалению, это «нечто» было надежно скрыто от меня его телом. Удивительно, как это я могла так ошибиться и принять пожилого ворчуна за своего погибшего мужа. Мне показалось, что далее уже просто неприлично оставлять профессора в неведении относительно моего присутствия, необходимо как-нибудь предупредить его, что он уже не один в комнате. Совершенно очевидно, что он не слышал постороннего шума, с некоторой неловкостью я прочистила горло.
— Здравствуйте, — громко произнесла я.
Скрюченная фигура распрямилась со скоростью тугой пружины. Передвигался он с фантастической грацией, все его движения были удивительно экономны, профессор умудрился не задеть ни одного предмета, ничто не шелохнулось, когда он стремительно направился ко мне, не считая клубов поднятой им пыли. Присмотревшись к нему повнимательней, я поняла, что не седина, а пыль осела на его темной шевелюре. По мере приближения маленький старенький профессор постепенно исчезал, чтобы уже никогда больше не вернуться. Своим сложением он действительно напоминал мне Барта. Правда, он был ниже моего мужа на пару дюймов, однако, если бы он до конца распрямился и расправил плечи, кто знает... Но на этом сходство и заканчивалось. Выражение его лица напомнило мне забавную физиономию гнома: крючковатый нос, широченный рот, круглые щечки. Его подбородок был темен от многодневной щетины, начинающей походить на бороду, из которой торчали уши. Профессор был одет в потертые джинсы и футболку, сидевшую на нем далеко не лучшим образом, — то ли из-за его небрежности, то ли по причине плохого кроя. На нем были также очки в роговой оправе. Стремительность, с которой он передвигался, вынуждала его постоянно придерживать очки на переносице, в противном случае они бы просто свалились с носа, как это случилось в самый первый момент моего неожиданного появления, он едва успел поймать их, когда резко поднялся на ноги. Сейчас же профессор шел, поддерживая их и не сводя с меня пристального удивленного взгляда, который выражал какое-то непонятное мне чувство.
— Прошу прощения, что побеспокоила вас, — начала я, тщетно пытаясь выбраться из западни, в которой очутилась. — Меня зовут Кэтлин Малоун... — Тут я осеклась, так как мне вдруг пришло в голову, что я даже не знаю, каким именем мне положено представляться по закону. Какой была моя настоящая фамилия по мужу?
Профессор вскинул руку движением, напоминавшим жест драматического актера.
— Ну, конечно, Кэтлин Малоун. А почему бы, собственно, и нет? В этом месте может случиться все, что угодно; так почему же я не могу встретиться с последним ирландским колонистом? Вы что, выбрали неправильное направление, покидая Дублин, дорогая моя, «моя змеиная красавица»?
— Простите...
— Это Браунинг
type="note" l:href="#note_3">[3]
. Я чрезвычайно интересуюсь всем, что связано с Браунингом. Вы, между прочим, чем-то действительно напоминаете мне змею, застрявшую в щели. Подождите, сейчас я постараюсь вам помочь. — Он отодвинул коробку, схватил меня за руку и выдернул на открытое пространство. Этот быстрый и сильный рывок сопровождался зловещим звуком рвущейся материи.
— Черт бы их побрал, — пробормотала я, проводя рукой по своим джинсам.
— Прошу прощения. Неужели у вас из-за меня проблемы? — Он совершенно не походил на человека, который испытывает неловкость от того, что доставил другому беспокойство. Профессор ухмылялся. Даже в спокойном состоянии его рот нельзя было назвать маленьким, в улыбке же он растягивался до невероятных размеров, ничего подобного мне еще не приходилось видеть. Если бы ширина улыбки человека соответствовала испытываемому состоянию счастья и радости, то профессор, безусловно, оказался бы самым счастливым человеком среди людей, с которыми мне когда-либо доводилось иметь дело.
— Полагаю, что этой неприятности можно было бы легко избежать, если бы вы предупредили меня о своих намерениях, у меня был бы шанс не испортить себе джинсы. Вы всегда действуете столь стремительно и необдуманно?
— Нет, конечно, нет. Если бы я всегда действовал быстро и необдуманно в этой комнате, то на меня обязательно свалились бы все имеющиеся тюки и коробки, после чего я, скорее всего, стал бы частью коллекции Морандини. Сомневаюсь, что у кого-либо возникло бы желание прийти проведать меня, поинтересоваться, чем я тут занимаюсь все это время. Вот давайте посидим здесь.
С этими словами он похлопал несколько раз по деревянному ящику, приглашая меня присесть. С опаской оглядев ящик, я села и принялась внимательно осматриваться вокруг.
Видимо, профессор расчистил небольшое, площадью не более десяти футов, пространство для работы. С одной стороны была разделительная стена с дверью. Вдоль края стены стоял длинный стол, целиком заваленный бумагами и различным офисным оборудованием, здесь же находилась коробка из темного металла. Свет доходил сюда только от электрической лампочки, работавшей от батареек.
— Я должна извиниться перед вами, профессор, за то, что нарушила ваше уединение, простите меня, если я причиняю вам беспокойство, — медленно начала я.
Он прервал меня своим лошадиным смешком. Сейчас, однако, в этом звуке не было ничего зловещего: глядя на этот огромный, растянутый в добродушной ухмылке рот клоуна, я не могла даже представить, как этот звук мог вызвать что-нибудь, кроме улыбки и смеха. — Дорогая, я совсем не профессор. Я всего лишь обычный великовозрастный студент-выпускник, пытающийся собрать материал для своей диссертации. Я полагал, что ученая степень произведет должное впечатление на графиню, но не вижу никакого смысла обманывать вас, зачем мне эта ложь? Кстати, как я мог не заметить вас раньше? Может быть, я случайно потер волшебную лампу Алладина или ненароком вызвал какого-нибудь старинного духа?
Мне показалось, что он принимает меня за служанку. Я не могла обижаться на него за подобное предположение, но здесь, по крайней мере, в этой части дома, я должна быть самой собой, нет необходимости вводить в заблуждение этого человека. Слишком много мне приходилось лукавить в последнее время.
— Как выяснилось, я прихожусь дальней родственницей графине. Мой муж был ее племянником. — Объяснила я, не вдаваясь в подробности.
— Был?.. — Улыбка его несколько померкла.
— Он погиб в автомобильной катастрофе несколько месяцев назад.
— Погиб в автокатастрофе... Но ведь вы... — Его отрывистые слова в тишине звучали как выстрелы. Он резко хлопнул ладонью по своему карикатурному рту и смущенно посмотрел на меня. Затем негромко сказал: — Я прошу у вас прощения. Нет, правда, я искренне прошу вас простить меня. Иногда мой язык совершенно перестает подчиняться разуму.
Я совсем не обиделась. Честно говоря, его неуклюжие извинения были мне больше по душе, чем благопристойное выражение сочувствия. Безусловно, слова соболезнования по поводу гибели моего мужа и ее племянника Франческа произнесла с достоинством, заслуживающим восхищения, но в них не было настоящего чувства, и поэтому мне было несколько не по себе. Хладнокровие и сдержанность были не в чести у семейства Малоун.
— Все в порядке, — ответила я. — Мне пришлось подняться сюда самой, чтобы познакомиться с вами. До сегодняшней ночи я просто не подозревала о вашем присутствии на вилле. Полагаю, что именно вас я видела в саду прошлой ночью. Это было неподалеку от маленького фонтана.
— Мне позволили прогуливаться в саду по ночам, когда благородные господа уже спят. Надеюсь, я не слишком побеспокоил вас.
— Нет, конечно же, нет. Вы меня нисколько не побеспокоили. Кроме того, я не принадлежу к здешним «благородным господам».
— В таком случае это сближает нас. — Он протянул мне руку, совершенно не обращая внимания на то, что она черна, как у угольщика. — Меня зовут Дэвид.
— Кэти. — Мы пожали друг другу руки. — Что привело вас в эти забытые богом и современными людьми места?
— Это долгая история, которую я могу рассказать вам в мельчайших подробностях, — спокойно ответил Дэвид, без всяких церемоний усаживаясь на пол рядом со мной.
— Я была бы вам весьма признательна.
— Я оказался здесь из-за некоторых, вероятно ошибочных, соображений. На самом деле я ищу во всем этом хламе дневники и бумаги, относящиеся к девятнадцатому веку и принадлежащие английским и американским путешественникам, побывавшим в Италии.
— Звучит интригующе.
— В самом деле? Вот это здорово. Докторские диссертации и должны иметь такие названия, чтобы они сразу обращали на себя внимание слушателей. Ведь любая диссертация предполагает новые исследования, новый взгляд на обычные вещи новую интерпретацию каких-либо событий. А теперь я задам вам вопрос: можно ли найти какую-нибудь новую неисследованную область в истории английской литературы девятнадцатого века? Не сомневаюсь, что уже проделан сравнительный анализ соотношения гласных и согласных в работах Джейн Остин. Если бы можно было собрать воедино все неопубликованные работы по этой теме, любой ученый набросился бы на них подобно тому, как голодный пес набрасывается на голую кость, со слезами счастья на глазах. В этой связи у меня и появилась некая изумительная идея. Я решил... Вам действительно интересно меня слушать?
— Мне не приходится рассчитывать на то, чтобы услышать что-нибудь более интересное в ближайшее время.
— Если вы полагаете, что ваш несколько вялый ответ удержит меня от обстоятельного рассказа, то вы судя по всему, плохо знаете настоящих исследователей. Я решил, что мне самому необходимо найти неопубликованные материалы. Как вы, вероятно, знаете, а если не знаете, то я сейчас просвещу вас, Италия была своего рода Меккой для американских и английских писателей девятнадцатого века. Если у вас имеется хоть маломальское представление о культурном наследии того времени, то вы сами можете в этом убедиться. Генри Джеймс, Фенимор Купер, Браунинг...
Не знаю, как долго бы он еще продолжал в том же духе, если бы я не решилась прервать его.
— Я имею представление об этих писателях. Насколько я поняла, вы собираетесь писать диссертацию о Браунингах.
— Не следует издеваться надо мной, мадам. — Его огромный рот скривился в гримасе преувеличенной скорби. — О, конечно же, я мечтаю отыскать кипу неизвестных писем или дневников с описанием путешествия Роберта или Элизабет — ведь они прожили в Каса Гвиди во Флоренции в общей сложности пятнадцать лет. Но Браунингов препарировали бесчисленное множество раз. Человек, следы которого я сейчас ищу, это Маргарет Фуллер.
— Простите, кто?
— Вы никогда даже не слышали о Маргарет Фуллер? О, эти издержки нашей системы образования! Она была одной из первых иностранных женщин-корреспондентов в то самое время, когда предполагалось, что умственные способности прекрасного пола не идут ни в какое сравнение с мужскими. Гораций Грилей нанял ее с тем, чтобы она писала статьи для «Нью-Йорк трибьюн». Фуллер находилась в Италии, когда там разгорелась война за независимость: она была до беспамятства влюблена в знатного итальянца по имени Маркус Оссоли, у нее был ребенок от него. В отличие от большинства аристократов маркиз примкнул к освободительному движению, и Маргарет разделила его судьбу. Во время осады Рима он сражался на стенах города, в то время как она работала в госпитале и продолжала посылать свои репортажи Грилею, получая по десять долларов за строку. Он повысил ей плату с восьми долларов до десяти, после того как она пригрозила отказаться от сотрудничества с ним. Кроме всего прочего, я должен заметить, что она еще и боролась за равноправие женщин. Хотя, вероятно, вам все это может быть совершенно неинтересно.
— Почему вы так решили? — возмущенно запротестовала я.
Он выглядел несколько смущенным.
— Полагаю, всего лишь невежественный мужской шовинизм. Мы подсознательно верим в то, что молодая красивая женщина...
— Получает удовольствие от того, что просто выглядит как симпатичная дурочка? Кроме всего прочего, я совсем не красавица.
Он поправил очки и начал внимательно рассматривать меня.
— Нет, вы не красавица. Ваша нижняя губа чуть-чуть полновата, нос чересчур длинный, а подбородок слишком заострен, к тому же вы слишком выдвигаете его вперед...
— Это случается только тогда, когда я раздражена чем-то.
Дэвид ухмыльнулся.
— Между прочим, у вас немного оцарапан подбородок. Даже не могу объяснить, почему при встрече с вами создается впечатление, что вы красивы. Это весьма занимательно. Очень интересная проблема. Может быть, это из-за гармоничного сочетания изумительного цвета волос и карих глаз прелестного коричневого оттенка, ближе к лисьему меху. "Ее локоны были желтыми, словно золото. Ее кожа была белой, как... "
— Белая, как?..
— Я немного ошибся в выборе стихотворения, — проговорил Дэвид, чем-то не на шутку взволнованный. — Мне кажется, вы побледнели, плохо себя чувствуете?
— Давайте-ка лучше вернемся к Маргарет Фуллер.
— О, конечно. Что это я? Великолепная идея. Итак...
— Мне интересно узнать о ней побольше, — мягко напомнила я о теме нашего разговора.
— Если хотите, я пришлю вам копию своей книги.
— Полагаю, что к тому моменту, когда вы завершите свой труд, я уже буду совсем старенькой и вряд ли смогу читать самостоятельно. Мне кажется, для того чтобы разобраться во всем этом хаосе, вам потребуется не один десяток лет. Да, кстати, а с чего вы вдруг решили, что сможете отыскать какие-то материалы о Маргарет именно здесь, или вы просто таким образом развлекаетесь на досуге?
— Причина не слишком резонная, но все-таки это что-то. Граф Морандини, как и любовник Маргарет, в те дни был на стороне Маззини и Гарибальди. После падения Рима Маргарет и маркиз Оссоли перебрались во Флоренцию и обвенчались наконец в небольшой деревенской церквушке где-то в Тоскане. Весьма вероятно, что Морандини был знаком с ними, поскольку они принадлежали к одному кругу и были политическими союзниками, я допускаю также, что он мог оставить о них какие-то заметки в своих дневниках или письмах. Никто не знает конкретного места и точной даты их бракосочетания. Вы только представьте себе, какая будет сенсация, если мне удастся разыскать письменное свидетельство об этом событии! Я надеюсь даже на то, что Морандини мог быть шафером на свадьбе или одним из свидетелей.
— Мне почему-то все это представляется поиском иголки в стогу сена. Ведь вам придется перерыть каждую коробку, каждую корзинку, все, что только окажется на этой вилле, чтобы найти необходимые вам свидетельства.
— Да уж, тут вы совершенно правы. — Похоже, что подобная перспектива не обескураживала оптимистично настроенного Дэвида. Он был полон веры в себя и энергии продолжать поиски.
— Может быть, вам есть смысл покопаться в литературе, а не в этом хламе? — рискнула предположить я.
— Должен вам заметить, что здесь попадаются достаточно интересные вещи. — Дэвид перевел разговор на другое. — Помните тот роман Диккенса, где мусорщик совершенно случайно становится миллионером?
— Никогда не читала.
— Похоже, ваше образование имеет ряд существенных пробелов, это весьма прискорбно. Не узнать Браунинга — это просто позор для цивилизованного человека. — Затем он продолжил со все возрастающим энтузиазмом: — В этом месте находятся просто тонны макулатуры самой непредсказуемой ценности! Это занятие похоже на поиск зарытого клада, только с меньшими физическими усилиями. Никогда не знаешь, на что наткнешься в следующий раз. Я нашел ацтекскую маску во дворце около Рима, — один из предков владельца привез ее в качестве сувенира из путешествия по Мексике. Здесь я работаю всего лишь несколько недель, а мне уже удалось обнаружить изумительную коллекцию, привезенную одним из Морандини из Египта в 1880 году. Большинство из этих предметов несомненная подделка, но попадаются настоящие шедевры. Я не удивлюсь, если в одном из ящиков в дальнем углу комнаты мне попадется мумия египетского фараона.
Трепетный восторг в его голосе рассмешил меня.
— Боюсь, вы никогда не сможете закончить диссертацию. Вам слишком нравится сам процесс поиска.
— Когда-нибудь я устану от этого, — спокойно ответил мне Дэвид. — Кстати, раз уж мы заговорили об этом, вы можете предложить лучший способ времяпрепровождения?
— Откровенно говоря, да.
— Отпуск в Европе с наименьшими материальными затратами. Комната и пансион. У меня сложились неплохие отношения с Розой. Дважды в день я спускаюсь на кухню, бледный и измученный, и она снабжает меня едой.
— Однако как это вам удается убедить людей позволить вам копаться в их «богатствах»? Вы можете доказать ослу, что его левое копыто ценно для науки, но я не верю, что Франческу хоть немного заинтересовала жизнь Маргарет Фуллер — такой независимой, свободолюбивой женщины.
— Да уж, в этом вы несомненно правы. Ну что ж, если уж быть до конца откровенным... — Дэвид снял с переносицы очки, надо отдать должное, что даже без них он выглядел достаточно внушительно. — Даже не знаю, почему мне хочется рассказать вам об этом. Должно быть, из-за доброго и простодушного выражения вашего симпатичного личика. Вы ведь не выдадите меня, правда?
— Все будет зависеть от того, насколько страшен тот секрет, которым вы собираетесь поделиться со мной.
— Дело в том, что вы уже знаете мой страшный секрет. Его не знает графиня. Она считает, что я разыскиваю бесценные произведения искусства, которые можно было бы выгодно продать, как ту ацтекскую маску, о которой я уже говорил вам. Еще лучше, если мне удастся обнаружить забытого Беллини или неизвестного Боттичелли или Челлини, которых невежественный владелец мог засунуть в один из этих нескончаемых ящиков вместе с какими-нибудь дешевыми сосудами из прессованного стекла, купленными где-нибудь в Манчестере. Как вы уже, наверное, успели заметить, дом и земли, прилегающие к вилле находятся в плачевном состоянии, то же касается и прислуги: у графини явно не хватает средств содержать свои владения в надлежащем порядке. К сожалению, сейчас с подобной проблемой часто сталкиваются наследники когда-то богатейших владений старинных родов, исключая, наверное, лишь те семьи, которые вовремя вложили свои капиталы в тяжелую промышленность, машиностроение и производство одежды. Большинству же приходится закладывать картины и античные статуи. До того как я начал свои изыскания, многие даже и не представляли себе ценности того, что хранится у них на чердаках и в подвалах. Тот парень, чей предок привез ацтекскую маску из своего путешествия, оказался хорошим знакомым графини. Один из крупнейших американских музеев предложил ему за нее такую сумму, которая безоговорочно устроила его аристократическую душу и позволила залатать несколько весьма солидных финансовых брешей в его бюджете. Этот самый знакомый нашей хозяйки счел, что я смогу найти нечто столь же ценное и на вилле Морандини.
— Ну и как?
— Пока, к сожалению, ничего стоящего. Но ведь я не так давно начал, кто знает, что ждет меня впереди. — Его глаза непроизвольно обратились к горам ящиков, сундуков, коробочек и прочей тары, до которой еще не успели добраться его руки.
Я встала.
— Мне кажется, вы с нетерпением ждете, когда сможете вновь приступить к поискам. Не смею больше отвлекать вас от работы.
— Только не этой дорогой! — Он протянул руку, чтобы удержать меня, так как я уже было направилась в сторону той узкой щели между ящиками, через которую он меня выдернул на расчищенное им небольшое пространство. — Удивляюсь, как это вам удалось добраться до меня через все эти завалы и нагромождения без особых потерь. Я покажу вам тот путь, которым обычно пользуюсь.
— Мне совсем не хочется отрывать вас от любимого занятия, вы уже и так потратили на меня много драгоценного времени.
— В любом случае, обычно утром я делаю небольшой перерыв, так что будем считать, что на этот раз я провел его вместе с вами. — Он потянулся на своих длинных ногах и немного размялся. — Быстрая пробежка вокруг сада, после чего меня всегда зовет повариха. Ну что ж, пойдемте.
Обратный путь, которым вел меня Дэвид, был несравненно проще и безопасней. Скромная лестница привела нас в коридор с каменным полом и стенами, покрытыми шелушащейся штукатуркой.
— Чтобы попасть на кухню, надо свернуть сюда, — сказал Дэвид, показывая большим пальцем направо. — Кладовые и чуланы находятся с противоположной стороны. Сейчас все эти помещения пустуют. А вот здесь... — Он открыл одну из дверей. — Здесь находится мой дворик для физических упражнений.
Это действительно был небольшой внутренний двор, огороженный высокими стенами и заросший сорняками. Несколько диких роз поднимались, цепляясь за выступы на неровных стенах. Полусгнившая деревянная скамейка была единственным свидетельством того, что здесь когда-то отдыхали люди.
— Представляю, как вы можете здесь разогнаться, — проговорила я, продолжая разглядывать дворик. — Вы хотите сказать, что это единственное место на вилле помимо кладовок и чердака, где вам позволяют появляться в дневное время?
— Ага, теперь в вас взыграло демократическое негодование, милая леди. Я нахожусь здесь только благодаря любезности графини и не могу претендовать на многое и диктовать свои условия. Уверяю вас, мне совсем не так уж плохо: у меня есть комната над гаражом, неподалеку от ворот. Я могу приходить и уходить, когда мне вздумается. В любом случае, меня совершенно не тревожат ни хозяева, ни прислуга, у нас нет никаких взаимных претензий, чаще всего я сталкиваюсь с Альберто. — На его запыленном лице блуждала спокойная улыбка. Интересно, что сделал шофер, чтобы воспоминание о нем вызвало подобную реакцию на лице этого чудака, но Дэвид предпочел не углубляться в эту тему. — Вот эта калитка ведет в огород при кухне, — продолжал он свой рассказ. — Вы можете попасть в дом этим путем или обогнуть виллу и войти через главный вход.
— Благодарю вас. И спасибо за ваш рассказ.
— В любое время я к вашим услугам. — На его физиономии появилась широченная лучезарная улыбка. — Если вам вдруг станет тоскливо и одиноко, поднимайтесь ко мне, вы всегда сможете помочь в моих поисках.
— Я обязательно воспользуюсь вашим приглашением. Если же вам вдруг надоест бегать по кругу в вашем дворике, тогда приходите к нам с Питом поиграть в футбол.
— Питом?
— Ох, я должна была сказать Пьетро. Графиня не любит, когда мальчика называют иначе, она вообще, похоже, терпеть не может американской привычки сокращать имена. В действительности он носит титул графа Морандини, но согласитесь, смешно и глупо называть десятилетнего мальчишку таким громким титулом.
— Вы хотите сказать, что в этом доме живет какой-то мальчик? Ребенок десяти лет?
— Вы разве никогда не встречались с ним и даже не видели его ни разу?
Дэвид отрицательно покачал головой.
* * *
Дэвид упрямо описывал круги по своему крошечному садику, когда я наконец покинула его. Четыре круга равнялись половине мили: он предварительно выяснил это с шагомером в руке.
Внимательно разглядев его при естественном освещении, я поражалась тому, как невелико на самом деле сходство между ним и моим погибшим мужем, как я могла так сильно ошибиться ночью, не понимаю. Он совсем не похож на Барта. У них было лишь примерно одинаковое строение тела, да и ростом они, похоже, не сильно отличались друг от друга: этого оказалось достаточно, чтобы до такой степени ввести меня в заблуждение. Даже когда Дэвид был с ног до головы покрыт вековой пылью, его каштановые волосы имели более светлый оттенок, чем у Барта; движения Дэвида не отличались грацией и артистической плавностью, присущими Барту. Когда Дэвид начал бегать по дорожкам своего дворика, он выглядел как высокая и длинноногая марионетка. Он напомнил мне Петрушку с жизнерадостным выражением на клоунском лице с огромным ртом. Мне почему-то представилось, что у него на носу обязательно должны быть веснушки. Возможно, они и были там, под всей этой пылью. Даже если Дэвида тщательно умыть, лицо его никогда не сможет привлечь заинтересованный женский взгляд, разве только любопытный. На Барта женщины всегда обращали внимание. Их интерес к нему нельзя было не заметить. Я вспоминаю то чувство удовлетворения, с которым ловила пристальный женский взгляд, обращенный в сторону мужа, когда мы с ним, держась крепко за руки, шли по улицам или входили в какое-то помещение, я всегда испытывала радость от мысли, что этот мужчина навсегда будет принадлежать только мне одной.
Я направилась в ту часть сада, где впервые встретилась с Питом, играющим в одиночестве в футбол. Там было тихо и пустынно. Ничего не указывало на то, что здесь гуляет ребенок — в густой и высокой траве не было забытых мячей или игрушек, с ветвей деревьев не свисало ни качелей, ни канатов, никаких колец или трапеций.
Неподдельное удивление Дэвида, когда он узнал о том, что в доме живет ребенок, оставило у меня неприятный осадок. Это чувство было непонятно даже мне самой. Конечно, Дэвид мог посещать только строго определенные помещения в доме и один-единственный внутренний дворик. Почти все свое время он проводил, разбирая весь тот хлам, который веками скапливался на чердаках и в кладовках этого старинного дома. Ну не может же ребенок быть настолько незаметным, чтобы о его присутствии даже не подозревали. Возможно, большую часть дня он находится в школе. Может быть, когда я его встретила в саду в прошлый раз, у него были выходные, которые он проводил дома, а может, он вообще учится в интернате и приезжает на виллу только на уик-энд.
Я решила, что мне следует предпринять небольшое расследование, чтобы что-то узнать о Пите. Как уже высокомерно отметила Франческа, я была одета как раз для похода, а после визита в вотчину Дэвида моему туалету уже ничто не грозило. Кроме всего прочего, мне очень хотелось найти гараж, чтобы я могла в любой момент воспользоваться своей машиной, не прибегая к помощи Альберто. И, конечно, мне надо было заполучить обратно ключи от машины, если уж я собираюсь самолично распоряжаться ею.
Мне пришлось вернуться во внутренний дворик, где Дэвид занимался своими упражнениями. Он уже закончил пробежку и ушел; скорее всего, он направился на кухню к Розе, чтобы перекусить. Сквозь калитку, которую он мне показал, я заметила небольшой дворик, вымощенный булыжником, со старинными конюшнями у дальней стены. Видимо, конюшни были частью дома, а точнее, занимали нижний этаж бокового крыла здания. Бывший каретный сарай был постепенно переделан в современный гараж. Несколько помещений сразу за гаражом явно были заброшены. Похоже, дальняя часть этого крыла вообще не используется нынешними хозяевами.
Я не решилась пойти этой дорогой. «Мерседес» стоял во дворе, Альберто старательно занимался его полировкой. Солнечные зайчики отражались от хромированных частей машины, тщательно начищенных шофером до нестерпимого для глаз блеска. Да уж, похоже, эту работу он знал и любил, чего никак нельзя сказать о его отношении к собаке.
Мне вдруг стало интересно, где же держат этого пса. Судя по всему, он должен был быть где-то неподалеку, в пределах досягаемости своего повелителя. Я решила, что было бы неплохо найти его убежище до того, как я по небрежности или невнимательности забреду на его территорию. Знакомство с собакой не давало мне полной уверенности в ее добрых намерениях. Самым разумным было бы поинтересоваться у Альберто о возможной реакции пса. Вместо этого я тихонечко ретировалась и решила начать поиски самостоятельно. Они заняли у меня не так много времени. Еще не увидев нужное мне место, я определила его по запаху. Оно находилось недалеко от конюшен, в слишком опасной, на мой взгляд, близости от того маршрута, которым пользовался Пит, чтобы добраться до уголка сада, где он обычно играл. Собачья площадка была не просто голой и пустынной, она не была приспособлена даже для содержания собаки. Конура вряд ли могла служить укрытием, она была кое-как сколочена из самых разнообразных вещей, просто непонятно, как это сооружение вообще не разваливается от малейшего ветерка. Высота этой конструкции была около десяти футов. Внутри нее на цепи сидела привязанная собака. Узкий участок вытоптанной земли, обильно удобренной собачьими экскрементами, четко показывал границу безраздельных владений животного, в пределах которых оно могло разгуливать, насколько позволяла цепь. В данный момент собака спокойно лежала, положив огромную голову на сложенные передние лапы, рядом с пластиковой миской, которая примерно на полдюйма была наполнена несвежей мутной водой.
Пес выглядел настолько одиноким и заброшенным, что, поддавшись на мгновение состраданию к несчастному животному, я чуть было не совершила ряд совершенно ненужных и даже опасных поступков. Когда я подняла руку, чтобы приоткрыть калитку, она легко поддалась. Видимо, ветер в тот момент дул в другом направлении, и собака не смогла заранее почуять моего запаха. Может быть, конечно, он прыгнул в мою сторону с одним-единственным желанием поиграть и выразить свой восторг мне, единственному человеку из всех, кого он знал, кто осмелился приласкать его и нормально поговорить с ним без криков и побоев. Он бросился ко мне, раскрыв свою страшную пасть. Только цепь удержала его от того, к чему он так стремился. Сначала она натянулась, а когда он стал рваться, немного запуталась, не пуская его ко мне. Он при этом не переставал бесноваться и рычать.
— Да уж, дружок, похоже, что память у тебя короткая, — пробормотала я. — А ну-ка, угомонись. Ведь не собираешься же ты и в самом деле расправиться со мной: я — твой друг, разве ты уже успел забыть о нашем знакомстве?
Я продолжала разговаривать с ним до тех пор, пока пес наконец не перестал рычать и не уселся на землю, не сводя с меня пристального взгляда. Он, похоже, изо всех сил старался вспомнить меня, как человек, который встретил знакомого, но никак не может сообразить, где он его видел. Когда я решила оставить свои попытки наладить с псом более или менее дружеские отношения, то была настолько вне себя, что меня просто трясло от злости. Этого монстра, и правда, следует держать на цепи: если бы не цепь, он мог бы без особых усилий перемахнуть через невысокую калитку, последствия этого даже трудно себе представить. Тем не менее, я была уверена, что цепь слишком коротка для такой огромной собаки, а Альберто совершенно не заботился о том, чтобы поддержать на его территории хотя бы относительную чистоту и порядок. Интересно, как часто кормят эту собаку. Судя по тому кровожадному взгляду, каким провожало меня это существо, еда для него — удовольствие редкое и явно скудное.
Вернувшись в огород, я решила воспользоваться другой калиткой. Никогда еще мне не доводилось видеть место, сплошь перегороженное стенками, делящими ограниченное пространство на множество крошечных отсеков. Видимо, когда-то это был великолепный и ухоженный сад. Даже теперь, по прошествии стольких лет, когда им всерьез никто не занимался, можно было заметить следы былого великолепия — ряды розовых кустов, неровно растущие и необработанные изумрудные стрелки гиацинтов, с трудом пробивающиеся сквозь плотный слой дерна, осыпающийся полуразрушенный фонтанчик в небольшом гроте, выложенном мозаикой. Мириады блестящих слюдяных пластинок и разноцветных камешков были уложены в строго определенном порядке, однако беспощадное время не пощадило работу талантливого мастера: весь пол фонтанчика был усыпан осколками. Один из участков этого сада был окружен стеной из мрамора и украшен крошечными колоннами. Две колонны, к сожалению, уже упали, хотя, быть может, именно так и было задумано архитектором еще во время разбивки сада, ведь в девятнадцатом веке искусственные руины были весьма популярны. Везде, куда бы ни падал взгляд, все заросло сорняками, трава постепенно душила с трудом пробивающиеся цветы и скрывала камни.
Последняя калитка с сильно проржавевшим металлическим запором вывела меня в основной сад. Видимо, он был изумителен в те дни, когда за ним следили и тщательно ухаживали. Он и сейчас еще потрясал своим великолепием: фонтан выпускал в небо блестящие струи воды из всех раковин Тритона, газоны напоминали изумрудный бархат, клумбы радовали глаз всеми цветами радуги. Среди растений можно было заметить согнутую фигуру какого-то человека. Должно быть, это и был тот парнишка, которого Франческа назвала помощником Альберто для работы в саду. Полагаю, что именно он и занимался прополкой. Я решила, что эта работа ему не в тягость, он даже не выглядел уставшим. Немного подумав, я осмелилась подойти к нему поближе. Я ничего не могла сказать ему, кроме как поздороваться и изобразить на лице доброжелательную улыбку. Надо признать, что он не обратил особого внимания на мои действия, и мне не удалось установить с ним контакт. Насколько я успела заметить, у парня были больные ноги, я с жалостью подумала о несчастном создании, которому, по-видимому, сложно передвигаться. Прихрамывая, он медленно побрел в сторону, противоположную той, откуда появилась я.
Взглянув на свои часы, я поняла, что высота солнца здесь не соответствует тому, к чему я привыкла у себя дома. Надо было успеть принять душ и переодеться. А еще я твердо пообещала себе, что на этот раз обязательно поинтересуюсь у Франчески, где она скрывает своего внука. Графиня могла отослать мальчика с глаз долой, если общение с ребенком не доставляло ей ни малейшего удовольствия, но я не видела ни одной причины, почему я должна относиться к нему, как к прокаженному.
Когда я, принарядившись, спустилась к ленчу, Франчески внизу не оказалось. Эмилия предложила мне принятый здесь ритуальный бокал вина. Когда я сказала, что мне хотелось бы дождаться хозяйку, она протянула мне небольшую записку, которую достала из своего кармана. Изящным почерком графиня уведомляла меня, что мне придется обедать в полном одиночестве. У Франчески было назначено какое-то свидание, которое она не могла отменить. «Я уже говорила вам за завтраком о важной для меня встрече, — писала она. — Надеюсь, вы великодушно простите мне мое отсутствие».
Я не могла обвинять ее за забывчивость после всех тех выходок, которые я позволила себе.
Подождав до тех пор, пока Эмилия не принесла мне кофе, я решилась спросить у нее о Пите. Естественно, я назвала мальчика Пьетро.
— Школа? — она смогла повторить ключевое слово в моем вопросе, которое было ей хорошо знакомо.
— Школа. Граф в школе сегодня?
В ответ она отрицательно покачала головой.
— Почему не в школе? — попыталась я еще раз.
Она равнодушно смотрела на меня. Я решила попробовать еще раз.
— Где мальчик?
Она неопределенно пожала плечами. Полагаю, она никогда не позволяла себе подобных вульгарных жестов в присутствии Франчески. Но мне все же показалось, что этот жест относится не ко мне, а скорее, к обсуждаемому нами вопросу; если бы она могла, она вообще не разговаривала бы со мной, настолько я была ей не интересна.
— Так вы знаете, где он? — переспросила я еще раз.
Еще один неопределенный жест.
— В своей комнате?
Положив салфетку на стол с грацией, достойной самой графини, я задала следующий вопрос:
— Где находится его комната?
Можно было подумать, что я выспрашиваю дорогу к логову льва. Она не пыталась отговорить меня от этого похода или предупредить о том, что меня там поджидает, она просто никак не могла уразуметь, что я добровольно хочу посмотреть на мальчика, почему мне вообще хочется проведать его.
Наконец мы стали медленно подниматься по лестнице. Я решила, что наше неспешное передвижение можно использовать с целью получения ответов на некоторые вопросы, которыми я и постаралась в полной мере засыпать Эмилию. Да, она сказала, что комната графини тоже находится на втором этаже, в дальнем конце того коридора, куда выходит и дверь моей спальни. Графиня живет в комнате, по соседству с которой находится вход в западное крыло, пустующее в настоящее время. К этому моменту ее английский вдруг резко ухудшился, поэтому, рассказывая мне о западном крыле, которое, по ее словам, находится в совершенно аварийном состоянии, она использовала огромное количество самых разнообразных эпитетов: небезопасный, ненадежный, старый и ветхий.
Судя по всему, именно у двери, ведущей в западное крыло, я и встретила ее вместе с серебряным подносом, накрытым салфеткой, в то утро, когда впервые спускалась на завтрак к графине. Мне хотелось спросить ее, не там ли они содержат сумасшедшего дядюшку Джованни, но я решила, что знаний английского у Эмилии не хватит, чтобы понять эту шутку. Да и шутку нельзя было назвать слишком забавной, особенно для обитателей этого дома.
Кроме всего прочего, комната, которую мне выделили, похоже, не всегда служила спальней. Окружение предыдущего графа вполне могло занимать весь второй этаж виллы.
Но я надеялась, что нынешний граф располагается где-то поблизости. Я полагала, что комната мальчика находится там же, где и спальни всех остальных членов семьи, мне казалось, что детская должна быть поблизости от взрослых. Однако после того как я зашла в свою комнату и забрала игру, которую купила Питу, Эмилия повела Меня на следующий этаж. Судя по всему, комната Пита была на чердаке, где жила прислуга. Я знала о старинном обычае, согласно которому комната подросшего ребенка должна находиться как можно дальше от спальни родителей, но в данном случае подобная мера казалась мне совершенно излишней. Более того, я бы сказала, что это несколько непредусмотрительно и опасно для мальчика. Я вдруг вспомнила, что когда Франческа перечисляла мне людей, проживающих в этом доме, она ни словом не обмолвилась ни о гувернантке мальчика, ни о няне. Кто же все-таки занимается этим ребенком, кто следит за ним, особенно в ночное время?
Когда мы наконец добрались до самого верха, Эмилия повернула в сторону, противоположную той, в которой находятся комнаты, где работает Дэвид. Комната Пита располагалась в коридоре, который шел параллельно парадному фасаду дома. Она была недалеко от лестницы, но, на мой взгляд, слишком далеко от комнаты Франчески. Вряд ли она смогла бы услышать Пита, если бы он вдруг почувствовал себя плохо, и ему потребовалась бы помощь взрослых — если подобная проблема вообще волнует графиню, в чем я сильно сомневаюсь, зная о ее нежелании даже говорить о мальчике.
Я решила поинтересоваться у Эмилии, где находится ее комната, та, в которой она спит. Она жестом показала мне, что возле спальни графини.
— А кто присматривает за мальчиком? — настойчиво гнула я свою линию. На этот раз ее указательный палец небрежно ткнул в сторону одной из дверей неподалеку от детской.
Двусмысленно улыбаясь, она небрежно добавила:
— Только тогда, когда она вообще находится здесь. Она часто ночует за пределами виллы, слишком часто.
Больше вопросов я задавать не стала. Когда я подняла руку, чтобы постучать в дверь, Эмилия потянулась к ключу. А ведь я даже не заметила его сначала, мысль о ключе просто не пришла мне в голову. Хотя для ключа самое обычное место — это замочная скважина.
— Вы действительно хотите войти к нему? — еще раз недоверчиво спросила Эмилия.
Опасаясь, что у меня сорвется голос, я просто кивнула ей в ответ.
— Когда будете выходить обратно, вам лучше... — она жестом показала, что, уходя, я должна буду вновь закрыть комнату на ключ.
Я с недоумением посмотрела на нее.
Она вновь передернула плечами, равнодушно улыбаясь.
— Хорошо, синьора. Как вам будет угодно.
Я решила подождать, пока она не исчезнет из виду. Мне казалось, что из комнаты до меня доносятся какие-то признаки жизни, какие-то звуки — легкие, осторожные, напоминающие, скорее, шорох крыс в подполе. Наконец я постучала и окликнула мальчика.
— Пит, это я, Кэти. Можно мне войти?
Спустя мгновение я услышала его голосок.
— Пожалуйста, входи.
Похоже, эта комната была оборудована под детскую лет тридцать назад, и когда-то, видимо, она была прелестна: множество шкафов, до верху забитых игрушками и детскими книжками, камин с очень красивой решеткой и защитным экраном, лошадка-качалка и небольшая детская кроватка из латуни. Здесь все было тщательно продумано, не было ни одной случайной вещи, просто все это было несколько потрепано временем. Бросалось в глаза, что здесь не было ни одного предмета, который бы подходил десятилетнему мальчику.
Пит спокойно сидел на постели с книгой в руках, глаза его были широко открыты, а губы — крепко сжаты до тех пор, пока я не прикрыла за собой дверь.
— Никто не предупредил меня о том, что тебе нездоровится, — виновато проговорила я. — Если бы я знала, я пришла бы навестить тебя пораньше.
— Вы одна, синьора?
— Да, одна. — Придвинув стул поближе к кровати, я села рядом с мальчиком. — Как у тебя дела?
— Со мной все в порядке. Я вовсе не болен.
— А я уж испугалась, что ты мог заразиться от меня. Хотя я всегда считала, что это заболевание не передается окружающим.
На его физиономии появилось веселое и лукавое выражение, постепенно сменившееся противной гримасой. Это было неприятно, даже хуже того выражения настороженности, которым он меня встретил.
Я не могла не заметить, что он несколько видоизменил свое обращение ко мне. Раньше он называл меня «синьорина». Должно быть, кто-то рассказал ему часть моей истории, после того как мне пришлось провести в постели весь вечер.
Я вдруг начала разъяснять ему положение вещей.
— Ты, наверное, уже знаешь, что я была замужем за... Он был твоим кузеном, не так ли?
— Да, синьора.
— Между прочим, я вовсе не беременна.
Ресницы его взметнулись в неописуемом и восторженном удивлении, вновь придав его лицу выражение лукавства. Он явно знал это слово : ведь он же провел некоторое время в американской школе и наверняка наслушался слов, которые вовсе не предназначены для детских ушей.
Тем временем я продолжала.
— Ты, наверное, в курсе, что, когда женщина ждет ребенка, временами ее охватывает слабость, и у нее могут возникнуть проблемы с желудком. Я же просто плохо чувствовала себя вчера. Это одна из тех неприятностей, с которыми сталкиваются люди во время путешествия. Боюсь, что кое-кто поспешил сделать неправильные выводы из случившегося со мной.
Я сомневалась, что Пит понял каждое слово из произнесенной мной тирады, но общий смысл он уловил. Его брови приподнялись домиком.
— Ты — не... не...
— Не беременна, нет. А что, кто-то сказал тебе, что я жду ребенка?
Пит все еще не мог прийти в себя, на лице его было выражение обычного детского изумления. Он отложил книжку в сторону и подтянул колени к подбородку.
— Я слышал, как они разговаривали между собой — Эмилия и Роза. Когда Эмилия увидела, что я подслушиваю, она сказала, что я противный мальчишка. Что есть вещи, которые маленьким мальчикам совершенно не следует знать...
— Я вполне могу представить, что она сказала тебе. Она была не права. — Я доброжелательно улыбнулась ему. — Честно говоря, мне безумно жаль, что я не беременна. Мне бы очень хотелось иметь ребенка.
— Ты хочешь иметь детей?
— Конечно, хочу. Между прочим, я учу детишек.
— Таких, как я?
— Немного постарше. У меня старшие классы. Моим ученикам от двенадцати до пятнадцати лет.
— А что ты преподаешь?
— Историю.
Восторженное выражение на его лице померкло.
— Не футбол.
— Знаешь, я ведь не так уж хорошо играю в футбол, Пит. Ой, я совсем забыла. Я принесла тебе подарок.
Взгляд, который он остановил на игре, напомнил мне взгляд голодного человека при виде полной тарелки горячего и ароматного супа.
— У меня был почти такой же раньше. Но тот не был настолько... настолько...
— Хорош? Современен?
Он несколько раз повторил последнее слово, как будто пробовал его на вкус.
— Современен... Да, точно. Не был настолько современен. Тот уже сломался. Давай поиграем с тобой прямо сейчас.
Пит быстро разобрался с тем, как надо пользоваться игрой. Я уже не один раз сталкивалась с тем, что мои ученики умудряются вникнуть в большинство электронных игр гораздо быстрее меня, да и любого другого взрослого. Для них это не составляет никакого труда.
Он выиграл у меня четыре партии из шести и был готов сражаться весь день, если бы я не взмолилась о пощаде.
— Давай поиграем во что-нибудь еще. Мне уже надоело проигрывать. Может быть, я смогу победить в какой-нибудь другой игре.
— А здесь больше ничего нет.
— Что, совсем никаких игр, ни шашек, ничего?
— Только для маленьких, — небрежно сказал он, обведя комнату слабым взмахом руки.
— Чем же ты здесь занимаешься весь день? — Задавая этот вопрос, я постаралась, чтобы мой голос не выдал никаких эмоций. Сомневаюсь, что мне это удалось, честно говоря.
— У меня есть радио. Иногда я слушаю музыку. Кроме того, я постоянно учусь.
Он показал на книгу, которую читал до моего прихода. Это был толстенный том итальянской истории, явно написанный для взрослых. В книге было всего несколько черно-белых фотографий и иллюстраций.
Я не могла допустить подобного издевательства над ребенком. Я потеряла всякое хладнокровие, вышла из себя. Это недопустимо. Трудно найти разумное объяснение подобному положению вещей. Здесь вряд ли возможна другая точка зрения. Тем не менее, мне уже приходилось сталкиваться с необдуманными и поспешными поступками, когда, не успев досконально разобраться в каком-то вопросе, люди пытаются вмешаться, особенно если дело касается детей.
На лице Пита отразилось неподдельное сожаление, когда я поднялась и собралась уходить, но он не попросил меня остаться.
— Может быть, завтра тебе захочется подняться с постели, — сказала я. — Тогда мы с тобой сможем поиграть в настоящий футбол на улице.
— Я и сейчас могу встать. Я ведь не болен.
— Температуры у тебя нет, — сказала я, положив ладонь ему на лоб.
Он на мгновение прижался к моей руке, затем быстро отпрянул.
— Я совсем не болен. Они сказали, что мне следует отдохнуть, но мне не надо отдыхать. Только... только иногда... временами мне снятся плохие сны.
По выражению моего лица он понял, насколько его последнее замечание поразило меня. Не только потому, что и меня периодически терзали ночные кошмары, а скорее из-за оживших воспоминаний о голосе, хорошо поставленном, мрачном и полном безысходной тоски: «О Боже, я бы мог замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства, если бы мне не снились дурные сны». Барт всегда хотел сыграть Гамлета. Да и какой актер не мечтает об этой роли? Он выглядел как настоящий принц Датский, когда надевал классический дуплет из черного вельвета и обтягивающие колготы — густая шапка темных волос, серебристые глаза, высокие благородные скулы и грациозные аристократические руки.
Неожиданно мои воспоминания прервал тоненький детский голосок, немного дрожащий от волнения.
— Я сказал что-то не то?
— Нет, нет. Ты ничего такого не сказал. — Я подошла к нему и нежно обняла. Мне было просто необходимо почувствовать его тепло, ощутить его близость. Я попыталась успокоить мальчика. — Мне тоже частенько снятся плохие сны, Пит. Я знаю, что это такое. Но однажды наступит день, когда они перестанут мучить тебя. Когда теряешь дорогого тебе человека... кого ты очень сильно любил, тебе бывает очень больно. Однако со временем это проходит. Со временем проходит все: и ненависть, и злоба, и даже плохие сны когда-нибудь кончаются.
Пока я произносила свою утешительную речь, мне вдруг пришло в голову: как ужаснулся бы доктор Болдвин, если бы услышал ее; его, наверное, шокировала бы моя безграмотная попытка терапии. Как вообще осмелилась я вмешиваться в детское горе? Зачем пыталась влиять на травмированное сознание? Верила ли я сама в то, что говорила?
А ведь я действительно верила. Я и в самом деле считала, что могу помочь ему. Пит вовсе не собирался плакать, он просто изо всех сил крепко прижался ко мне на несколько мгновений. Затем он, видимо, вспомнил о своем возрасте, вспомнил о чувстве собственного достоинства и виновато отстранился от меня.
— Я напомнил вам, синьора, о чем-то неприятном? Прошу прощения.
— Ты вспомнил о том, что неприятно тебе самому. — Я взъерошила волосы у него на макушке. — Знаешь, мне кажется, что ты очень храбрый и мужественный человек.
У меня было такое ощущение, что мои последние слова открыли плотину. Он взахлеб начал говорить, от волнения и спешки постоянно смешивая английские и итальянские слова. Передо мной постепенно начала открываться жизнь, совершенно отличающаяся от того, к чему привыкла я. Как выяснилось, Пита окружали только «превосходные люди», его родители большую часть времени проводили в путешествиях, они успели побывать почти во всех мало-мальски примечательных местах. То ли у этой семьи было гораздо больше денег, чем я ранее предполагала, то ли родители мальчика умели правильно поместить свои капиталы. Для Пита нанимали нянь, учителей и гувернанток, которые постоянно занимались его воспитанием и образованием. Тем не менее, его никогда не оставляли только на попечение слуг. Отец научил его плавать и кататься на лыжах. Мать постоянно водила Пита на детские игровые площадки, на карнавалы и праздники, в зоопарк. Она обожала кататься на каруселях.
— Мама всегда выбирала белую лошадку. Когда я был совсем маленьким, она сажала меня перед собой на свою любимую белую лошадку. Когда я подрос, я начал кататься уже сам на других лошадках, львах или слонах.
У него, оказывается, была еще и собака. Ее звали Бруно. Глаза Пита увлажнились при упоминании о собаке, чего не случилось, когда он рассказывал о своих родителях. Я видела, какие страдания причиняют малышу эти воспоминания, но не знала, чем его утешить. Бруно не постигла участь родителей Пита, его оставили в Америке, когда мальчик вернулся в Италию.
— Может быть, когда-нибудь ты заведешь себе другую собаку, — сказала я, прекрасно понимая, что на его месте я вряд ли утешилась бы подобной перспективой.
— Я не хочу никакой другой собаки, кроме моего Бруно. Кроме того, она не разрешит мне держать животное в ее доме. Не позволит завести даже птичку.
Я знала, кого он имеет в виду.
Когда наконец поток воспоминаний начал постепенно иссякать, Пит выглядел уставшим и измученным. Я догадывалась, что ему пришлось пережить все заново: я бывала в таком же состоянии, когда на меня накатывали воспоминания. Он совсем не выглядел больным и несчастным, только несколько худенький и слишком бледный, но это — следствие затянувшегося траура и отсутствия физических упражнений.
Я поднялась, чтобы уйти.
— Завтра мы с тобой обязательно поиграем в футбол, — пообещала я. — Я обязательно спрошу разрешения у твоей бабушки сегодня вечером.
— Вот здорово, — оживленно ответил он.
Подойдя к двери, я в задумчивости остановилась.
— Пит!
— Да, синьора Кэти.
— Мне бы не хотелось запирать твою дверь. Ведь ты останешься в своей комнате?
Он немного подумал.
— Если я не сделаю этого, они, наверное, будут очень сердиться на вас?
Я рассмеялась.
— Весьма вероятно.
— Тогда я лучше останусь. Слово Морандини, клянусь! — Он выпрямился, его глазенки торжественно сверкали, когда он произносил эти слова.
Пит был удивительно похож в этот момент на Барта. Ужасно, страшно похож. Изо всех сил я постаралась улыбнуться ему.
— Ну, ладно, до завтра. Увидимся утром, Пит. Отдыхай, и пусть тебе не снятся плохие сны, хорошо?
— Хорошо, спасибо, синьора. И вам того же.
Я направилась в свою комнату. Минут десять я пыталась успокоиться. Не надо торопиться, поспешные действия могут принести больше вреда, чем пользы. Перестань делать далеко идущие выводы, драматизировать ситуацию и накалять обстановку, не выяснив все до конца.
У мальчика нет никаких физических недостатков. На теле его не видно следов побоев или жестокого обращения. Я могла удостовериться в этом не раз, ошибиться было невозможно. В любом случае, я даже не могла себе представить Франческу, прибегающую к подобной жестокости. Ее можно обвинить в чрезмерной холодности по отношению к ребенку, в пренебрежении своими обязанностями, не более. Я попыталась взглянуть на ситуацию ее глазами. Она тоже слишком хорошо знала, что такое горе. Она потеряла сына, и вдруг в ее тихую, спокойную и размеренную жизнь врывается ребенок, который несет с собой волнения и беспорядок. Вероятно, она старалась подружиться с ним, но, судя по всему, эта попытка не увенчалась успехом, наткнувшись на отчаянное сопротивление. Ее методы воспитания были с самого начала обречены на неудачу, и, тем не менее, она вполне могла что-то изменить в их отношениях.
Надев свой лучший костюм, я отправилась на обед. Любому здравомыслящему человеку известно, что начинать сражение надо во всеоружии; очень важно, чтобы появление перед лицом противника было эффектным. Я собиралась задать несколько конкретных вопросов и получить на них такие же конкретные ответы.
Франческа вновь удивила меня своей непредсказуемостью. Когда я торжественно вплыла в золотистую гостиную, она была не одна, а с гостями.
Это была супружеская пара средних лет, доктор Кондотти и его жена. Он напоминал мне забавного детского поросенка, весь пухленький и розовенький. Пряди седеющих волос были аккуратно зачесаны над высоким благородным лбом. В отличие от доктора его супруга была худа, с блестящими волосами белого цвета, которые выглядели как самый настоящий парик.
Я уже успела обратить внимание на тот факт, что итальянцы страшно любят присваивать себе звания типа «доктор» или «профессор». Доктор Кондотти мог вообще не иметь ни малейшего отношения к медицине. Тем не менее, я почему-то решила, что он-то как раз имеет самое прямое отношение к медицине. Взгляды, которые бросала на мой живот его жена, когда думала, что я не замечаю ее откровенного любопытства, были по меньшей мере странными для дамы ее возраста. Доктор же поглядывал на меня с нескрываемым профессиональным интересом.
Они были весьма скучной парой. Только врожденное умение Франчески поддерживать светский разговор не давало угаснуть вяло текущей беседе. Слава Богу, семейство Кондотти задержалось на вилле ненадолго.
Вскоре после того, как за ними закрылись двери, Франческа расположилась в своем любимом кресле со вздохом облегчения. Менее сдержанная женщина на ее месте скинула бы сейчас свои тесные туфли на высоких каблуках, взъерошила руками тщательно уложенные волосы и издала бы крик облегчения.
— Надеюсь, вам не пришлось скучать, — деликатно осведомилась она. — Кондотти неплохо изъясняются по-английски, вот почему я решила пригласить в гости именно эту пару, однако, надо отметить, что они образованием не блещут, интеллектуалами их, к сожалению, не назовешь.
— Ничего страшного не произошло, — вежливо ответила я.
— Мне очень неловко, что пришлось оставить вас на целый день в одиночестве. Вероятно, завтра я смогу показать вам кое-что из местных достопримечательностей.
Вот тут-то как раз и наступил благоприятный момент, когда следовало начать разговор на интересующую меня тему.
— Я обещала Питу, простите, Пьетро, что проведу с ним часть завтрашнего дня.
Она уже, скорее всего, была поставлена в известность, что я навещала мальчика. Во взгляде графини не было ни малейших признаков удивления или недоумения, только обычное человеческое любопытство и немного недовольства.
— Вы не стали запирать его на ключ.
— Нет, не стала.
— Хотите еще кофе? — Ее рука не дрогнула, когда она поднимала тяжеленный серебряный кофейник. То, что Франческа не позвала Эмилию, позволило мне предположить невероятное: она хочет поговорить со мной наедине.
— Нет, благодарю вас. — Ее самообладание и умение держаться в рамках приличия несколько ослабили мой пыл. Спустя какое-то время, потребовавшееся мне для того, чтобы вновь собраться с духом, я нерешительно произнесла: — Я понимаю, вы можете сказать, что я вмешиваюсь не в свое дело, но...
— Вы ведь преподаете, как мне кажется.
А ведь у нас даже не заходило речи о том, чем я занимаюсь.
— Вы тщательно изучили мою жизнь.
— Но ведь это естественно при сложившихся обстоятельствах. Мне кажется, на моем месте вы сделали бы то же самое. Когда я получала ваши письма, я еще не знала о том, что Бартоломео женился. Ведь вы же могли оказаться... кем угодно...
— Не могу не согласиться с вами. Однако...
— Я знаю теперь совершенно достоверно, что вы действительно были настоящей, законной супругой Бартоломео. Поэтому вы имеете полное право находиться здесь. Кроме того, я не могу согласиться с тем, что условия, в которых живет на вилле Пьетро, как вы изволили выразиться, «не ваше дело». Я надеялась, что вы не станете вмешиваться в нашу жизнь, но, как я успела заметить за краткий период нашего знакомства, вы, похоже, просто не можете жить иначе. Те качества, которые заставляют вас поступать подобным образом, — это просто особенности, присущие молодости, я уважаю их, но не могу одобрять.
Меня никогда еще не подвергали анализу с такой холодной рассудительностью, никто не делал этого, даже доктор Болдвин. Если бы она высказала пренебрежение или раздражение, я бы смогла дать ей достойный ответ. Но против этой бесстрастности и объективности мне нечего было возразить.
Пока я обдумывала ее слова, графиня спокойно продолжала.
— Вы, наверное, полагаете, что я излишне жестока в обращении с мальчиком. Мои методы не соответствуют вашим, и я не намерена оправдываться перед вами или кем бы то ни было. Педагогические теории меняются, как, впрочем, и женское настроение: то, что считается истинным и правильным сегодня, завтра может выйти из моды, причем этому найдутся объективные причины. Запирание ребенка в его комнате — это не бессердечие и жестокость. Вовсе не поэтому мне приходится закрывать дверь в спальню мальчика на замок. Я делаю это для того, чтобы он сам не мог причинить себе вреда, в целях его же безопасности. Уже дважды за последние несколько недель он пытался лишить себя жизни. Прискорбно, но члены семейства Морандини подвержены наследственному заболеванию. У Пьетро тоже имеются его явные признаки. Этот ребенок — сумасшедший.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - И скоро день - Майклз Барбара

Разделы:
1234567891011

Ваши комментарии
к роману И скоро день - Майклз Барбара



задумка просто замечательная, но затянуто просто некуда,если другим романам этого автора я дала 10 из 10 то этот тянет на 7
И скоро день - Майклз Барбараарина
2.04.2012, 16.58








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100