Читать онлайн И скоро день, автора - Майклз Барбара, Раздел - 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - И скоро день - Майклз Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.2 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

И скоро день - Майклз Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
И скоро день - Майклз Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Майклз Барбара

И скоро день

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

2

Признаки утомленности, заметные в интонациях ее голоса, вряд ли могли иметь отношение ко мне. То выражение, с которым она представила мне мальчика, несло в себе информацию, невысказанную ею вслух, но явно предназначенную для меня: этот слабенький, полудикий и беззащитный ребенок — ее единственный внук. И он несколько юн, чтобы быть тем, о ком я говорила, не так ли?
Конечно, это было жестоко, однако мне показалось, что она не относится к разряду садистов. Графиня отпустила мальчика, легонько щелкнув пальцами. Затем медленным, более грациозным жестом отправила следом за ним свою служанку.
— Так что же теперь? — обратилась она ко мне.
Я поднялась на ноги.
— Вы можете не беспокоиться. Вы никогда больше не увидите меня и ничего обо мне не услышите. Мой приезд сюда доставляет мне своего рода удовольствие хотя бы потому, что я не принадлежу к членам вашего семейства. Я не знаю причины, по которой вы лжете мне, да, честно говоря, мне на это наплевать. Я вышла замуж за Барта, за Бартоломео Морандини; мы прожили с ним вместе около шести месяцев до того, как он погиб в автомобильной катастрофе. Он рассказывал мне о своей бабушке, графине Морандини. Кроме того, — добавила я, — его фотография стоит на вашем столе. Вот эта. Этот человек и был моим мужем. У меня нет ничего общего ни с вашими манерами, ни с вашими моральными принципами, ни с вашими методами воспитания детей. Благодарю Господа, что моя точка зрения на все эти вещи в корне отличается от вашей. А теперь прощайте.
— Подождите.
Я уже была почти у самых дверей, когда это слово со свистом рассекло воздух и достигло моих ушей.
— Я начинаю верить вам, — спустя какое-то время продолжила она.
— Премного вам благодарна.
— На вас нет обручального кольца.
— Я положила его... вместе с Бартом.
— Вы венчались в церкви?
— Мы... Нет. Мы зарегистрировали свои отношения в конторе в Нью-Гемпшире.
По скептически поджатым губам я поняла, что такая регистрация никоим образом не может устроить ее, она считает подобное чуть ли не незаконным.
— Надеюсь, вы хотя бы католичка?
Это было вполне оправданное предположение, если учесть, что Малоуны относятся к старинным ирландским фамилиям. Однако, по моим понятиям, вопрос был несколько неуместен. Поэтому мой ответ прозвучал натянуто:
— Я выросла в лоне Церкви.
Графиня продолжала задумчиво изучать меня. Спустя еще какое-то время она заговорила вновь.
— Мать Бартоломео не была мне сестрой по крови. Она была родной сестрой моего мужа.
В этот момент я почувствовала себя просто отвратительно, боюсь, что не только эмоциональный фактор повлиял на мое самочувствие. Другая вода, другой воздух, молоко на завтрак, может быть, еще что-то... Наверное, я побледнела, как это обычно со мной бывает, поскольку графиня быстро заметила, что мне становится не по себе.
— Думаю, вам лучше присесть.
Я с трудом добралась до кресла.
— Прошу прощения, — едва ворочая языком, пробормотала я. — Я не очень хорошо себя чувствую... Ваш племянник... Тогда почему он всегда говорил мне...
— Он частенько пользовался именем Морандини, хотя, естественно, не мог его носить. Его отец был простым человеком, он работал врачом в Милане. Он не мог понять такого ребенка, каким был Бартоломео. После смерти матери мальчик переехал ко мне. Я вырастила его.
На ее холодном лице не отразилось никаких чувств, голос не смягчился, когда она мне все это рассказывала. У меня никак не укладывалось в голове такое хладнокровие, а может, равнодушие, если учесть, что эта женщина заменила ребенку мать. Насколько я поняла, Барт был ей скорее сыном, чем внуком. Положение, которое он занимал в этом доме и на которое я ни в коем случае не собиралась претендовать, было мне совершенно непонятно; у меня возникали все новые и новые вопросы. Но сейчас я была не в состоянии выяснять все интересующие меня подробности. Мною овладела ужасная слабость. С трудом я поднялась на ноги, надеясь, что мне удастся выбраться из этого негостеприимного дома до того, как я потеряю сознание.
— Благодарю вас, мне очень жаль, что я позволила себе отвлекать вас от ваших дел. До свидания.
Она неожиданно быстро встала и подошла ко мне. Крепко сжав мое плечо, графиня остановила меня.
— Подождите, — повторила она. — Подождите. Гражданская церемония, но ведь... Разве это возможно? Вы явились сюда для того, чтобы... Скажите мне правду. Вы беременны?
Я поняла вопрос, хотя в моем воспаленном мозгу мысли уже начали путаться, а звуки сливаться в непрерывный барабанный бой. Ответ, однако, не требовал от меня особой ясности сознания или пространных объяснений. Надо было произнести всего одно-единственное слово из двух букв, но я не сделала этого. В серых глазах графини отразилось нечто такое, словно неясный образ появился в пыльном Зазеркалье. Однако не поэтому я не сказала ей правды. Я ощутила неосознанную жестокость, исходящую от этой женщины. Если бы я была суеверна... Но я никогда не поддавалась этому чувству.
Спустя несколько минут я лежала в кровати, которая своими размерами напоминала футбольное поле, в комнате, больше всего похожей на великолепный бальный зал. На мне была надета одна из шелковых ночных сорочек графини. Сама же графиня находилась рядом, гладя меня по голове, в то время как я не могла пошевелиться от навалившейся на меня слабости.
* * *
Некоторые болезни окутаны своего рода романтизмом — чахотка, например. Практически все лучшие трагические героини были больны чахоткой. Многие из них в конце концов умирали. И наоборот, есть заболевания, в которых присутствует доля комизма. Некоторые люди всегда стараются подшучивать над своими слабостями. Если бы я растянула лодыжку или на меня напала собака, если бы я не могла двигаться или была без сознания, мне бы еще было понятно, почему меня держат в этой роскошной комнате. Но пока она больше напоминала мне тюремную камеру, как в лучших традициях романтических произведений. Ситуация, в которой я оказалась, бесила меня. Даже если бы я действительно страдала от так называемых утренних недомоганий, мое «интересное положение», в которое поверила графиня, позволяло мне это. В моем плохом самочувствии не было ничего романтического, вызывающего или требующего внимания со стороны окружающих. Я была готова к тому, что это может случиться, я знала, чем оно вызвано, и в этом не было ничего забавного. Беспокойство о чувстве собственного достоинства и о соблюдении хороших манер испарилось из моей головы. Мне хотелось, чтобы меня оставили в покое, хотелось лежать в полном одиночестве, чтобы я могла умереть с миром.
Все наконец покинули меня после того, как заставили проглотить несколько кусочков отвратительного вещества, с виду походившего на мел и даже по вкусу напоминавшего его, а может, это и был мел. Однако я не умерла, а всего лишь заснула: когда же проснулась, то почувствовала себя гораздо лучше.
Конечно, комната, в которой я спала, была не бальным залом, но все равно казалась мне огромной, раза в четыре больше гостиной в доме Малоунов. На окнах висели тяжелые портьеры густого зеленого цвета, такого же насыщенного тона были и занавеси в изголовье кровати. Рядом находилась одна-единственная лампа. В комнате было темно, как в полночь, но на полу я заметила тонкий лучик света, по которому определила, что проспала я не так долго.
Получая несказанное удовольствие от того, что все признаки слабости и недомогания исчезли, я продолжала лежать в постели. Затем я поняла всю чудовищность своего поведения. Комната, где я нахожусь, сорочка, которая на мне надета, кровать, в которой я лежу, — все это я получила, сказав неправду. Скорее всего, это была самая лучшая спальня в доме. Графиня вряд ли стала бы разыгрывать из себя доброго самаритянина только потому, что я плохо себя почувствована. Пообщавшись с ней, я поняла, что она не замедлит выставить меня за дверь, если усомнится в причине моего заболевания или решит, что я намеренно мистифицирую ее. Моему поведению не могло быть никаких извинений. Даже сестра Урсула при всей ее доброте не простила бы мне подобную выходку.
Я тяжело вздохнула и громко застонала.
— О Боже!
Тонкий лучик света стал медленно расширяться. Он исходил не от окна, как я предполагала, а тянулся от двери. Робкий голос негромко произнес:
— Ты собираешься умереть?
Это было первое свидетельство того, что в доме имеется кто-то, кому я не безразлична, кого хоть немного интересует мое самочувствие. Конечно, я узнала этот голос.
— Входи, — проскрипела я.
Он проскользнул в комнату, как ужик, закрыл за собой дверь и приблизился к кровати.
— Я слышал, — прошептал Пит. — Они послали меня в мою комнату, но я все слышал. Ты помираешь?
— Умираешь, — автоматически поправила я его. — Боюсь, мне действительно было плохо.
— Умираешь.
— Извини, я не хотела поправлять тебя.
— Ничего страшного. Ты всегда можешь поправить меня, если я сделаю ошибку. Я постараюсь ничего не забыть. — Голос его неожиданно стал громче. — Я ничего не забуду!
В том, как он это сказал, мне послышался протест. Я осторожно заметила:
— Надеюсь, у тебя все прекрасно получится, ведь это так здорово — уметь разговаривать на двух языках. Давай договоримся: ты поможешь мне с итальянским, а я тебе с английским. Правда, боюсь, что тебе придется гораздо труднее со мной, чем мне.
Его личико вспыхнуло, как свечка.
— Это означает, что ты пока не собираешься уезжать отсюда?
— Ну... я полагаю, что на какое-то время мне придется задержаться здесь. До тех пор, пока я не поправлюсь.
Он тихо засмеялся: эта черта вообще показалась мне отличительным признаком семейства Морандини. Затем он неожиданно помрачнел.
— Это значит, — осторожно заметил он, — у тебя что-то болит?
— Да.
— Это все из-за меня.
— Ты имеешь в виду футбольный мяч? — засмеялась я. — О, конечно, нет. Пит, футбольный мяч здесь совершенно ни при чем. Хорошим вратарем я была бы, если бы один удар мяча мог вывести меня из строя. Да мои братья просто не стали бы со мной играть, если бы после каждого удара меня приходилось бы укладывать в постель.
— Расскажи мне о своих братьях. Где они играли?
Мне пришлось признаться ему, что братья не играли ни в одной из известных команд. Это был удар для мальчика, но Пит воспринял его достойно. Мы с ним оживленно обсуждали игры и игроков последних лет, когда дверь неожиданно, без всякого стука, распахнулась. Он заметно вздрогнул, одна рука его напряглась, как будто он собрался отразить удар.
В дверях стояла та самая женщина, которая привела его в комнату во время нашей беседы с графиней. Именно она помогла мне добраться до постели, когда мне стало совсем плохо. Графиня называла ее Эмилией.
Она потянулась к выключателю, и комнату залили потоки света, который отражался от светлого потолка. Мальчик сидел на самом краешке моей кровати. Он попытался было юркнуть в спасительную темноту портьер, но женщина успела заметить его. Она произнесла несколько фраз с тем же неприятным акцентом, с каким разговаривал тот отвратительный привратник.
— Она велела мне слезть с кровати, — прошептал мне Пит. — Она говорит, что мне не следует находиться здесь.
— Скажи ей, что мне хочется, чтобы ты остался.
Когда он перевел ей мою просьбу, взгляд женщины потемнел. Ее густых бровей, похоже, никогда не касались щипчики. А волосы были такие длинные, что на самых кончиках они начинали завиваться, их цвет напоминал мне усики различных насекомых. Затем она повернулась и отправилась куда-то в глубь дома, оставив при этом дверь распахнутой.
Тяжело вздохнув, мальчик сполз с кровати.
— Она отправилась за графиней. Мне придется уйти.
Я даже не попыталась остановить его, потому что вновь почувствовала недомогание.
— Возвращайся, если хочешь, попозже. Ты придешь, Пит?
— Тебе хочется, чтобы я вернулся?
— Ты даже не представляешь, как мне этого хочется. Пожалуйста.
— О'кей. — Разговаривая со мной, он продвигался по направлению к двери. — Если я не смогу прийти, значит, они заперли меня.
Он услышал приближающиеся шаги намного раньше меня и моментально исчез за дверью.
Откинувшись на подушку, я пыталась взять себя в руки, чувствуя, что пульс у меня бьется как бешеный, а мысли начинают разбегаться. Это какая-то дурацкая реакция на все, что мне довелось увидеть и услышать в этом доме. Для мальчишки его лет дисциплина абсолютно необходима, а наказание типа запирания ребенка в его комнате никогда не казалось мне слишком жестоким. Почему бы графине не пользоваться этим старым, проверенным средством, если именно она занимается воспитанием Пита и желает ему, наверное, только добра. И хотя я сама была против подобных мер, мне казалось, что вреда они причинить не могут.
В течение трех лет я занималась преподаванием. Это не так уж и много, но достаточно для того, чтобы иметь свою точку зрения на воспитание детей. Если за такой промежуток времени педагог не может наладить контакт со своими учениками, то для всех будет лучше, если он начнет искать себе какое-то другое занятие. Мне были известны многие уловки, к которым прибегали мои подопечные, стараясь завоевать симпатии учителей. Я знала, что практически всегда, за редким исключением, существуют как минимум два решения любой проблемы. Так почему же та ситуация, в которой я оказалась сейчас, так сильно беспокоит меня?
Когда появилась графиня, я поинтересовалась, почему мальчику запрещают общаться со мной, и она ошеломила меня, согласившись, что его не следует наказывать за непослушание.
— Я не запрещала ему навестить вас, — призналась она, — просто я не думала, что вы захотите увидеть его.
Этому я вполне могла поверить. Вот она сама не очень-то этого хотела. Графиня стояла перед кроватью, на которой я лежала, с таким спокойным и безразличным видом, что напоминала мне манекен в витрине очень дорогого магазина. Даже складки ее крепового платья были расположены строго симметрично вокруг безукоризненной фигуры.
Стоило мне, однако, только заикнуться о том, что я собираюсь в ближайшее время покинуть ее дом и навсегда исчезнуть из ее жизни, как она вдруг ответила мне с неожиданной теплотой в голосе.
— Мы с вами обсудим это завтра. А теперь вам надо как следует отдохнуть. Если вам что-нибудь понадобится, позовите Эмилию. Она понимает английский, хотя и с трудом выражается на этом языке. Надеюсь, вам уже лучше, но не следует рисковать понапрасну.
Это был мой второй шанс поговорить с ней начистоту. Я могла воспользоваться им, сведя неловкость к минимуму, — незначительная ссылка на трудности моего путешествия. Вместо этого я выдавила из себя слабую улыбку и заметила, что она очень добра ко мне.
Пит так и не вернулся. Остаток дня я провела, подремывая и путешествуя между кроватью и ванной комнатой, примыкающей к спальне. Нет ничего удивительного в том, что этой ночью я практически не смогла больше крепко заснуть. Несколько раз я просыпалась от того, что мне слышались смеющиеся голоса, однако когда я подходила к двери и открывала ее, за ней меня встречала полная тишина.
* * *
Мое заболевание относилось к разряду тех, что исчезают за двадцать четыре часа. Оно длилось достаточно долго для того, чтобы поддержать заблуждение графини, и могло так же быстро исчезнуть, как и появилось, прояснив возникшее недоразумение. К полудню следующего дня я почувствовала себя совершенно здоровой. Интересно, что она подумает, если мои «утренние недомогания» больше не повторятся. А впрочем, ведь эти приступы невозможно предугадать.
Сказать, что к этому моменту я знала, как мне выпутаться из создавшегося положения, в котором я очутилась по собственному недомыслию, было бы слишком опрометчиво. Сейчас я знала только то, что делать мне нечего.
Абсолютно нечего.
Если эта женщина сделала для себя неправильные выводы, моей вины в этом нет. Цель, ради которой я предприняла свое путешествие по Италии, была достигнута. И если теперь у меня появилось множество новых вопросов, на которые мне хотелось бы получить ответы, — это уже совершенно другая проблема, причем касается она только меня. Я иногда врала посторонним людям, но я всегда была честна сама с собой. Я отдавала себе отчет в том, что истинная причина моего посещения дома, где прошло детство Барта, не имела ничего общего с чаяниями его тетки.
Я слишком мало времени провела с ним. Он слишком быстро исчез из моей жизни, просто перестал существовать на белом свете. Должно было пройти немало недель после его смерти, чтобы я, закрывая глаза, перестала видеть его лицо так ясно, словно передо мной была цветная фотография. Только теперь его образ несколько потускнел в моем сознании. Я так и не смогла смириться с его смертью. Это, как утверждал доктор Болдвин, и было одной из моих проблем.
По крайней мере, я знала об этом. Мне было известно, в чем заключаются и остальные мои проблемы. Тем не менее, несмотря на это, я не могла разрешить их, как это обещали те медицинские книги, которые я проштудировала: обычно человек может справиться с проблемой, если ему известна причина ее возникновения. Мне оставалось только завидовать тем пациентам, которые, осознав правду о себе, могли сказать: «Да, все правильно, доктор. Мой папа бил меня по голове в девять часов утра десятого декабря 1965 года». И вот разрозненные кусочки мозаики сложились в целую картинку, и пациент полностью исцелился. Я знала, что так потрясло меня, однако волшебства не происходило. Может быть, здесь, в мире, который когда-то принадлежал Барту, мне удастся восстановить картину из отдельных ее фрагментов. Возможно, это и побудило меня приехать сюда, а отнюдь не желание утешить осиротевшую старую женщину. Я надеялась обрести здесь успокоение и выздоровление. Пойдет ли мое пребывание в Италии мне на пользу или нет? Прежде чем я узнаю это наверняка, много воды утечет. Тем не менее, первый шаг уже сделан, теперь надо двигаться дальше. Как только доберусь до дома, обязательно напишу графине и сообщу, что я не беременна. Мне понадобится все мое мужество, чтобы рассказать ей правду.
Лишь одно утверждение психологов может претендовать на то, чтобы считаться непреложной истиной, — любое ваше решение, пусть даже неправильное, все же лучше, чем полное отсутствие оного. Стоя около окна в отведенной мне комнате, я любовалась великолепным видом, открывшимся передо мной в свете ярких лучей послеполуденного солнца, и испытывала невероятное чувство умиротворения.
Как будто подтверждая сложившееся представление о том, какой бывает обычно весна в Италии, погода стояла просто сказочная. Небо казалось бездонным, чисто-голубого цвета, какой использовал Фра Анжелико, изображая на своих полотнах божественно прекрасных мадонн. Лишь несколько облаков плыли в вышине, подобно пушистым клочкам белоснежной ваты. Возвышающиеся холмы, украшенные свежей зеленью, придавали окружающему пейзажу именно тот вид, который манил художников, именитых и мало известных, взяться за краски и кисти, чтобы передать все то великолепие, которым природа щедро одарила эти места. Прямо посредине этой картины проходила каменная стена, окружающая территорию виллы и прилегающие к ней сады. Она казалась совершенно неуместной здесь: среди буйства красок и изящных изгибов близлежащих холмов и возвышенностей не было места ничему прямому и геометрически правильному, эта строгость просто резала глаз. В саду прямо под моим окном можно было видеть стройные ряды клумб и аккуратные дорожки. Огромные кусты роз с колючими стеблями и ярко-алыми цветами нависали над широкими тропинками, посыпанными гравием. Все окна в моей комнате были наглухо закрыты: вероятно, Эмилия считала, что даже небольшой глоток свежего воздуха может отрицательно сказаться на моем здоровье. Мне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем я справилась с тяжелыми задвижками, лишь после этого мне удалось выбраться на крошечный балкончик с металлическими перилами.
Прямо подо мной находилась вымощенная плитами терраса с небольшим фонтаном в дальнем углу. В настоящий момент фонтан бездействовал: в центре его можно было заметить бронзовую фигуру, изрядно загаженную птицами.
Решив оставить окно открытым, я уже совсем было собралась вернуться в комнату, как вдруг заметила, что кусты в самом дальнем углу сада зашевелились и оттуда показался тот самый мужчина, с которым мне уже довелось пообщаться возле ворот. Он раздвигал свисающие ветки палкой, которую нес в руке, совершенно не заботясь о том, чтобы не повредить растения: его путь был отмечен дорожкой из нежных зеленых листочков, которые шелковым ковром покрывали то место, где ступала его нога.
Он по-прежнему был в темной одежде, на лице его сохранялось хмурое выражение, серая кепка была надвинута на самые брови. Он абсолютно не вписывался в этот сад с его пастельными тонами, мне почему-то пришло на ум сравнение с чернильным пятном на китайской акварели, настолько он казался неуместным здесь. Казалось, что он тянет за собой что-то тяжелое: его левая рука была согнута за спиной. Присмотревшись повнимательней, я заметила, что за ним тянется массивная металлическая цепь. Затем последовал резкий и сильный рывок, он выкрикнул какое-то слово, прозвучавшее скорее как эпитет, чем команда.
А ведь я совершенно забыла про собаку. Она появилась из-под низких ветвей неожиданно и стремительно; правильнее будет даже сказать, что она материализовалась. Она была такой огромной, что напоминала теленка, вся абсолютно черная, кроме одного небольшого пятнышка на груди. Мужчина со всего размаху опустил на голову собаки свою палку. Она остановилась и заскулила, после чего начала ластиться к хозяину. Последовал еще удар и резкий окрик: животное медленно и как бы нехотя остановилось и спокойно уселось на землю. Толстые губы дрессировщика раздвинулись в довольной ухмылке. Следующая команда, судя по всему, была «рядом». Он несколько раз прошелся, не переставая размахивать палкой, — собака следовала рядом. Затем они пересекли сад, совершенно игнорируя дорожки, ломая на своем пути ветки, давя цветы, и медленно скрылись из виду.
Я осторожно перевела дыхание. Сцена, свидетелем которой я невольно стала, показалась мне отвратительной. Собака явно не относилась к доберманам, она была даже несколько крупнее, с более массивной грудью и огромными лапами. Если бы я заранее знала о том, какой монстр охраняет территорию виллы, я вряд ли осмелилась бы проникнуть сюда без разрешения хозяйки.
Мужчина, однако, представлялся мне не менее опасным, чем это животное. За всю свою жизнь мне пришлось иметь дело с огромным количеством самых разнообразных собак: практически любая бездомная тварь, появлявшаяся поблизости от нашего дома, рано или поздно как магнитом притягивалась к нам. Иногда это происходило при содействии Майка и Джима, иногда они не имели к этому ни малейшего отношения. «Эй, ма, смотри-ка, кто увязался за мной!» Большинство животных оказывались брошенными бывшими хозяевами, некоторые были жестоко избиты или голодны. Все это не делало чести тем, кто оставил их на произвол судьбы — такая черствость вообще, на мой взгляд, недостойна человека. Несколько дней хорошей кормежки и заботливого ухода превращали этих несчастных в верных друзей, которые искренне радовались уделяемому им вниманию и были готовы следовать за нами хоть на край света. Наверное, имеются собаки с психическими отклонениями точно так же, как и ненормальные люди, но в целом и собаки, и люди не проявляют своих дурных задатков до тех пор, пока они чувствуют любовь окружающих. Полагаю, этот отвратительный тип считал, что занимается обычной дрессировкой — это было самое настоящее издевательство над животным, садизм, уродливый и мерзкий, которому не может быть никаких оправданий.
Меня пригласили на ленч с графиней; это было официальное приглашение, написанное мелким, аккуратным почерком на небольшом листочке бумаги с золотым тиснением, который Эмилия принесла мне на серебряном подносе. Вероятно, мне следовало выбрать что-нибудь более подходящее случаю, но я не стала этого делать. Я надела тот самый костюм, который был на мне вчера, когда я появилась здесь. Он был тщательно вычищен и выглажен, мое нижнее белье было также аккуратно выстирано и накрахмалено. Даже обувь мою почистили, — надо сказать, она весьма нуждалась в этой процедуре. Сорочка, в которой я провела ночь, судя по всему, действительно принадлежала графине. Она практически подходила мне по размеру, только была несколько длиннее: мне приходилось поддерживать шелковый подол, когда я передвигалась по комнате, чтобы не наступить на него и не запутаться. Мне никогда еще не приходилось видеть такой одежды, кроме как в витринах самых дорогих магазинов Нью-Йорка или Бостона. Судя по тому, что рассказал мне Барт, Морандини были бедны, как церковные мыши, однако я начала всерьез задумываться над значением слова «бедны». Учитывая, какое количество земель принадлежит этому семейству, сколько слуг обслуживают дом подобного размера... Все происходящее казалось мне каким-то сном, я совершенно запуталась в своих предположениях.
После того как я наконец оделась, мне пришлось ждать служанку, которая проводила бы меня к графине, но никто так и не пришел за мной, хотя я прождала достаточно долго. Все это время я тщательно изучала комнату, в которой мне пришлось провести ночь. Это было почти так же интересно, как и посещение небольшого музея. Кровать представляла собой шедевр по части фурнитуры, каждый дюйм ее поверхности был покрыт сложнейшими узорами. Несмотря на всю эту красоту, она показалась мне не слишком удобной. Матрас был тонким и жестким, кроме того, от него исходил какой-то затхлый запах. Над кроватью нависал темно-зеленый балдахин, ощущение было такое, как будто лежишь в пещере, вход в которую загораживают густые зеленые заросли. Похоже, что в этой пещере давным-давно кто-то умер, оставив после себя призрачные ароматы тления. Должно быть, эта комната служила спальней, в которой провели свои последние дни многие поколения семейства Морандини. Впрочем, я вполне могла и ошибаться в своих предположениях. Виллы и дворцы не были обычным ареалом моего обитания: из того, что мне было известно, я могла, например, заключить, что эта комната специально отведена для одиноких гостей женского пола — овдовевших тетушек или дочерей, которые еще не успели выйти замуж.
Комната казалась скудно обставленной, но, может быть, такое впечатление создавалось потому, что она была просто огромной. Массивные деревянные панели навевали романтические мысли о спрятанных за ними покойниках — здесь вполне могли разместиться полдюжины неугодных хозяину жен. Череда стульев, намертво скрепленных между собой, имела такую форму подушек для сиденья и спинок, что вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову облокотиться на них и расслабиться — настолько жесткими они выглядели. Здесь же стояло одинокое кресло, обитое ситцем весьма причудливой расцветки. Один или два персидских ковра. Несколько столиков. Секретер с мозаикой из слоновой кости на столешнице. Книжная полочка, прикрепленная к этому секретеру, была действительно заставлена книгами, однако ее стеклянные дверцы были заперты на замок.
Можно было по-прежнему убить время разглядывая мебель, а можно попробовать открыть стеклянные дверцы. Конечно, невежливо рыться в шкафах и буфетах в чужом доме. Моя мама внушила мне эту прописную истину еще в раннем детстве после того, как она взяла меня с собой в гости к тете Мэри и случайно обнаружила, что я исследовала содержимое платяного шкафа хозяйки. «Ты можешь смотреть, но ничего нельзя трогать без разрешения...» К моему великому сожалению, не могу сказать, что я была блестящей ученицей. Мой юный пытливый ум был до такой степени набит разного рода афоризмами и поучениями, которыми меня в избытке снабжали учителя, что в нем уже не осталось места для всего остального.
Наконец я открыла входную дверь и осторожно выглянула из спальни. Коридор был абсолютно пуст. Вчера я не обратила особого внимания на окружающую обстановку, когда мне помогали подняться по ступеням. В памяти сохранились только закрытые двери и кое-что из мебели. Но я ничего не вспомнила о лестнице. Поэтому я решила пойти поискать ее самостоятельно, на свой страх и риск.
Едва начав путешествие, я поняла, что успела заблудиться. Вообще-то я обычно неплохо ориентируюсь, но в данном случае у меня было оправдание. Этот дом просто огромен. Одна дверь выглядела так, будто вела на лестницу, которую я и искала, однако я не могла позволить себе забираться слишком далеко, так как не была уверена в том, что выбрала правильное направление. Эта часть дома показалась мне более старой, чем та, которую я уже видела ранее: потолок здесь был пониже, окна были закрыты ставнями. Стояла мертвая тишина. Я уже было решила вернуться в спальню, как вдруг услышала звук, от которого волосы на голове встали дыбом, а по спине побежали противные мурашки. Я услышала чей-то смех.
Совершенно бессознательно я двинулась вперед. Дверь распахнулась и тут же захлопнулась, мгновение спустя в коридоре появилась Эмилия. В руках она несла поднос, накрытый белоснежной салфеткой. Когда она увидела меня, руки ее задрожали, на подносе зазвенели серебряные приборы и китайский фарфор. Немного погодя она взяла себя в руки и почти бегом направилась в мою сторону.
Эмилия немного говорила по-английски. Видимо, ей не часто приходилось пользоваться этими знаниями до сегодняшнего дня, однако она смогла подобрать нужные слова, чтобы выразить свою мысль.
— Уходить обратно — отсюда! Идти — теперь — быстро — быстро!
Она надвигалась на меня, не переставая выплевывать мне в лицо эти команды, словно стараясь отпихнуть подальше от этого места. Я могла бы остаться там, а могла бы последовать за ней, однако все это показалось мне затруднительным, тем более что никакой причины находиться здесь у меня не было и не могло быть. Поэтому я подчинилась ее натиску. Должно быть, мне просто послышался этот смех. Может быть, причудливое эхо в этих бесконечных коридорах сыграло со мной неприятную шутку...
Эмилия закрыла за мной дверь. Затем указала направление, в котором мне следовало идти. Она держалась позади меня, подталкивая меня подносом, когда я останавливалась, не зная, куда повернуть.
Так мы с ней дошли до того коридора, в котором находилась моя комната. Пройдя мимо нее, мы оказались в ярко освещенном холле, из которого вниз вела лестница. Да, с самого начала я выбрала неправильный путь.
Вот тут-то Эмилия решила, что может оставить меня, так как мы с ней удалились на достаточное расстояние от запрещенных для меня помещений. Она знаками объяснила, что мне следует спуститься вниз. Все вокруг казалось мне смутно знакомым. Я уже пересекала вчера это огромное пространство, вымощенное белым мрамором. Должно быть, двери напротив нижних ступеней лестницы, по которой я спускалась, были парадным входом в дом. К ним вплотную прилегали широкие окна. В огромном вестибюле были ниши с фигурками нимф, наготу которых благопристойно прикрывали драпировки. Эффект от их присутствия был скорее патетический, нежели эротический. Они выглядели совершенно бесстрастными и холодными. Температура воздуха в этом внушительном помещении приближалась к арктической, ледяной холод исходил от стен и каменного пола.
Затем я обратила внимание еще на одну деталь, которую, видимо, не заметила вчера, проходя здесь в сопровождении кухарки. Между лестницей и входными дверьми пол был выложен мозаикой. Единственное цветное пятно на весь вестибюль, которое просто не могло не привлечь к себе внимание, выделяясь своей яркостью на ледяном белоснежном мраморе. По своему невежеству я сначала решила, что мозаика набрана из мраморных плиток, разноцветных от природы или специально тонированных, однако, приглядевшись повнимательней, я заметила, что это поделочные камни. Насыщенная кроваво-красная яшма, зеленый, как лето, малахит, желтый агат — все это образовывало искусно выложенный букет роз прямо под вашими ногами. Каждый лепесток и листик были собраны отдельно, можно было даже заметить игру теней на цветах — эффект достигался благодаря разнообразию оттенков от светло-красного до темно-вишневого. Букет выглядел более чем натурально. Барт любил дарить мне красные розы... Должно быть, они что-то значили для него помимо обычной символики, которую приписывает им язык цветов, — сильные чувства, страсть, пылкую любовь.
Дверь слева от лестницы была единственной, которую я хорошо запомнила: она вела в ту комнату, где меня приняла графиня. Эмилия задержалась перед ней, чтобы перехватить поднос поудобнее, после чего открыла ее и знаком показала, что мне следует войти.
Небольшой столик был почти весь заставлен хрусталем и изящным фарфором. Мне показалось, что эта комната предназначена не для парадного приема гостей высокого ранга, это не столовая и не хозяйская комната или, как там она должна правильно называться, я не знаю. Мне, однако, не понравилось мое повторное присутствие здесь после прохладного приема, которым негостеприимная хозяйка удостоила меня. Я сочла это несколько бестактным. Скорее всего, это была ее любимая комната, где она проводила большую часть своего времени. После знакомства с другими помещениями в этом доме я не могла не одобрить ее выбора. Огромные парадные залы показались мне слишком холодными; многие из них были заперты в целях экономии средств на их содержание и уборку.
Графиня сидела в удобном парчовом кресле и перелистывала журнал. На столе перед ней стоял графин и два бокала для вина. Она приветствовала мое появление холодной улыбкой и тут же постаралась изменить выражение лица.
— Вам не следовало спускаться по лестнице. У вас несколько усталый вид.
— Благодарю вас, я чувствую себя неплохо. — У меня не было ни малейшего желания обсуждать с ней причину, которая вывела меня из равновесия, пока я добиралась до нее. Скорее всего, это была просто галлюцинация, слуховой обман, со мной, кстати, подобные неприятности случались и раньше, так что в этом не было ничего удивительного. Тем не менее, какой-то настойчивый внутренний голос упорно отказывался выбросить происшедшее из памяти: ведь если это была всего лишь галлюцинация и в той комнате никого не было, то почему Эмилия несла оттуда поднос с едой?
— Боюсь, что я заблудилась. Надеюсь, я не заставила вас слишком долго ждать.
— Вы заблудились? Что же вы не воспользовались звонком? Кто-нибудь из прислуги обязательно пришел бы за вами.
После ее искреннего недоумения по поводу того, что я не воспользовалась звонком, наш дальнейший разговор на эту тему выглядел бы несколько глуповато. Честно говоря, мне даже в голову не пришла эта мысль. Прошло не так много времени с тех пор, как члены семейства Малоун должны были отвечать на звонки своих хозяев. Вместо того чтобы оскорбиться, я развеселилась.
— Прошу прощения, — стараясь не рассмеяться, проговорила я.
Эмилия тем временем разлила по бокалам охлажденное вино, которое заискрилось на солнечном свете, и предложила мне. Я небрежным кивком поблагодарила ее. Она, быть может, хотела запугать меня, но черт возьми, если я позволю третировать себя обычной служанке.
После того как Эмилия удалилась, мы обменялись с графиней несколькими ничего не значащими замечаниями. Затем наша беседа плавно перетекла в монолог, поскольку графиня начала описывать антикварные предметы ее обстановки, рассказывать о великодушии и благородстве хозяев виллы и истории этого дома, принадлежащего семейству Морандини. Пока я все это внимательно слушала, у меня вдруг возникло чувство, что я чего-то не понимаю в рассказе графини, какой-то скрытый подтекст ее красочных описаний все время ускользал от меня. Я, наверное, еще долго мучилась бы от этой мысли, если бы она неожиданно не произнесла следующую фразу.
— Если вам не нравится комната, в которой вы провели ночь, выберите себе другую. Если хотите, можете просто что-либо изменить по своему вкусу...
К счастью, я уже допила вино. Бокал задрожал в моих руках и начал выскальзывать из внезапно ослабевших пальцев: я едва успела перехватить его.
— Не стоит так беспокоиться обо мне, — ошеломленно выпалила я. — У меня уже есть комната, я сняла номер в «Гранд Алберго»...
— Альберто привезет ваш багаж.
— Но... но я...
— Вы останетесь здесь. Жена Бартоломео не должна останавливаться в отеле, даже если он носит название «Гранд Алберго».
На короткий миг, когда она произносила претенциозное название выбранной мною гостиницы, на ее губах появилась улыбка. Факт, свидетельствующий о том, что ей не чуждо чувство юмора. Меня это весьма обрадовало. Затем она продолжила:
— Вы должны позволить мне исправить свою грубость по отношению к вам во время нашей первой встречи. Надеюсь, вы отнесетесь к случившемуся как к досадному недоразумению.
Я злорадно подумала, что она не знает обо мне и половины, однако, менее чем когда-либо мне хотелось выложить ей всю правду. Резкие и жестокие слова могли вдребезги разрушить хрупкий фасад ее аристократического благородства, которое выглядело как декоративная скала в витрине магазина. Вы можете назвать меня трусихой, но я все равно не стала бы делать этого — пока еще я не могла позволить себе рисковать.
Так и не дождавшись от меня ответной реакции на свое последнее замечание, графиня позвонила. Эмилия появилась почти мгновенно с подносом и начала сервировать стол. Похоже, тот поднос, который я сегодня уже видела в ее руках, был не единственным. Этого просто не могло быть. Суп, который она начала разливать нам, был таким горячим, что он просто не мог быть на том, первом подносе.
Эмилия выставила на стол все блюда. Так как стол, за которым мы с графиней сидели, был не очень большим, то можно было легко дотянуться до любого кушанья. Графиня продолжала разглагольствовать о красотах весны и великолепии тосканских пейзажей. Она даже процитировала Данте — по крайней мере, я решила, что это был именно Данте. Она говорила до тех пор, пока Эмилия, собиравшая грязную посуду, не вышла с подносом из комнаты; только после этого графиня решила сделать передышку. Она откинулась на спинку кресла, положила ногу на ногу и взялась за сигарету. Надо сказать, я удивилась, увидев столь привередливую и требовательную особу за таким занятием, как курение. Затем я обратила внимание на ее пальцы, играющие с золотой зажигалкой и золотым портсигаром — руки выдавали ее возраст. На тыльной стороне ладоней бросались в глаза вспухшие темно-голубые вены.
Немного погодя она перешла к более земным материям. Мы начали с того, что мне предстоит остаться на вилле. У меня не было ни малейшего повода отвергнуть это предложение, поскольку все уже было решено за меня. Казалось, графиня постаралась предусмотреть все нюансы. Альберто привезет мой багаж... Вот уж этому я решительно воспротивилась, сказав, что я предпочитаю сама собрать свои вещи. Альберто будет в полном моем распоряжении, после того как я рассчитаюсь с агентством по прокату автомобилей... Благодарю, но я хотела бы оставить машину за собой. Графиня не стала со мной спорить, вместо этого она пустилась в описание внутреннего уклада и достопримечательностей виллы. Вероятнее всего, она решила, что я просто варвар и дикарь, которого необходимо срочно научить, как надо обращаться со слугами, с которыми мне волей-неволей придется иметь дело.
Штат прислуги на вилле состоял из шести человек. Несмотря на то что часть дома была закрыта, а большинство земель не обрабатывались, эти шестеро человек выполняли работу за все сорок! Эмилия носила почетное звание домоправительницы, она также являлась горничной графини — я полагаю, что эта последняя обязанность отнимала у нее все свободное время. Муж Эмилии, Альберто, был шофером и старшим садовником. Местный «дурачок» — именно так выразилась графиня — помогал ему. На кухне хозяйничала Роза, смешливая помощница которой звалась Анной. К имени Анна она добавила какое-то слово по-итальянски, которое не сочла нужным перевести мне. Однако я достаточно много времени посвятила изучению справочников и разговорников итальянского языка, чтобы понять, что оно означает «девочку на побегушках». Кроме того, на виллу периодически приходила женщина для генеральной уборки. Это была вся прислуга, которая обслуживала семейство Морандини.
Симпатию у меня вызвала только «девушка на побегушках». Внимательно слушая всю ту информацию о прислуге, с которой сочла нужным меня познакомить графиня, я заметила, что в перечисленном мне списке не было указано ни одного человека, который занимался бы мальчиком, за него никто не отвечал. Ничего не было сказано об обязанностях няни или гувернантки ребенка. Я, однако, не сразу отметила этот нюанс. Можно было предположить, что мальчик посещает местную школу и уже не нуждается в присмотре, так как он достаточно взрослый и самостоятельный.
Альберто и Эмилия были явно неместными. Скорее всего, они жили в Риме с графиней, до того как она вышла замуж. Это объясняло странный жесткий акцент, который я успела отметить. Флорентийская речь более музыкальна и приятна на слух, римский же диалект сухой и твердый. Может быть, их говор тоже сыграл не последнюю роль в том сугубо отрицательном впечатлении, которое произвела на меня эта пара. Попросту говоря, они мне не понравились с первого взгляда.
Тут я вспомнила сцену, которую мне довелось наблюдать в саду сегодня утром с балкона, и я решила спросить.
— Полагаю, что Альберто — это тот самый мужчина, который занимается собакой?
Графиня незаметно бросила взгляд на свои наручные часики.
— Благодарю вас, что невольно напомнили мне об этом. Дело в том, что сегодня я должна быть у своего парикмахера, у меня осталось не так много времени, но прежде всего вы должны познакомиться с нашей собакой.
Собака была удостоена особой чести, в которой было отказано даже прислуге — меня не сочли нужным представить им лично, а вот псу это было необходимо. У меня не было ни малейшего желания встречаться с этим монстром, но если уж мне так необходимо познакомиться с ним поближе, то я предпочитаю сделать это в официальной обстановке, в присутствии людей, которым это животное подчиняется.
Треньканьем звонка в очередной раз была вызвана Эмилия, которую графиня снабдила соответствующими инструкциями, затем она благожелательно кивнула ей, после чего та удалилась из комнаты. Спустя несколько минут графиня взяла перчатки и сумочку со столика, и мы с ней направились к выходу.
Мне было несколько странным выходить через двери, в которые еще не приходилось входить. Наконец передо мной предстал фасад здания. Он показался мне достаточно большим, однако в отличие от великолепных дворцов, которые я видела во Флоренции, он выглядел обитаемым — если можно применить это слово к дому с двадцатью или тридцатью спальнями, бесчисленными гостиными и салонами. Фасад был прямоугольной формы с белой туковой облицовкой, на нем выделялись оконные рамы и балкончики из темно-серого камня. В доме было три этажа над высокой террасой, на которую вела двойная лестница, весьма искусно орнаментированная. Открытые арки на платформе поддерживали террасу и вели на невысокий первый этаж, по-видимому, отданный под различные хозяйственные помещения. В огромных красно-коричневых вазах, цепочкой опоясывающих террасу, росли различные кусты и цветы, которые, должно быть, в пору их цветения наполняли воздух своими ароматами, сейчас эти растения стояли без листьев, их время еще не пришло, да и выглядели они не слишком здоровыми и ухоженными. Между вазами стояли небольшие статуи. Лестница выходила на полукруглую площадку, посыпанную гравием, в центре ее находился фонтан с бронзовой статуей мускулистого мужчины, застенчиво прижимавшего к своей металлической груди прекрасных русалок. Фонтан тоже бездействовал. Кучки садового мусора и старой травы под стволами деревьев говорили о том, что по крайней мере этот участок сада находится под присмотром, когда-нибудь здесь распустятся и заблагоухают цветы, о которых есть кому позаботиться. Теперь мне стало понятно, почему у Альберто и его помощника не хватает времени на уход за остальной частью этого гигантского сада. Для того чтобы содержать четыре акра земли в полном порядке, от них требовалась постоянная и кропотливая работа, которая не оставляла им ни секунды свободного времени.
Машина — это был, естественно, «мерседес», какой же еще автомобиль мог подойти для этой чопорной семейки? — стоял всего в нескольких шагах от входа. Альберто переоделся в обычную форму, предназначенную для шоферов. Эта одежда не слишком сильно изменила его облик. Тугой воротничок скрывал его бычью шею, на груди сверкали форменные пуговицы. На нем были начищенные до блеска ботинки и военного покроя пиджак, что делало его похожим на отставного отчаянного кавалериста.
В руках он держал цепь, на которой была привязана собака. Когда животное заметило меня, оно резко рвануло вперед. Альберто, неприятно ухмыляясь, позволил псу пробежать на всю длину цепи, я поспешила отскочить назад. Графиня резко выкрикнула какую-то команду, после чего ухмылка исчезла с лица Альберто.
Он моментально преобразился, манеры его стали заискивающими, та же метаморфоза произошла и с собакой. Альберто стал подтягивать цепь к себе, пока псина не оказалась у его ног. После чего он заставил ее сесть. — Попытайтесь медленно подойти к собаке, — обратилась ко мне графиня. — Протяните ему свою руку и дайте ему почувствовать ваш запах.
Мне была известна процедура знакомства с собаками, но еще никогда не приходилось иметь дело с такими устрашающими экземплярами. Кроме того, мне почему-то совсем не хотелось устанавливать с этим псом хоть какие-то отношения. Даже когда он сидел, его голова была на уровне моей груди. Из горла его вырывалось приглушенное рычание, когда я медленно начала приближаться к нему. Альберто полоснул его по морде концом цепи.
— Остановитесь! — неожиданно для себя закричала я.
И собака, и Альберто казались в равной степени потрясенными моим воплем. Я быстро преодолела оставшееся расстояние и положила свою руку прямо на морду собаки.
— Ты хороший парень, такая красивая собака... Ты же совсем не хочешь ни на кого бросаться, — медленно, нараспев продолжала я, не снимая своей руки с его морды. — Альберто, старый черт, не знаю, насколько хорошо ты понимаешь по-английски, однако мне очень хотелось бы, чтобы до тебя дошло то, что я сейчас собираюсь тебе сказать. Я требую, чтобы ты немедленно перестал бить и издеваться над этим несчастным животным. Нельзя, кретин, бить собаку. — Последнее предложение я постаралась произнести по-итальянски для большей доходчивости.
Я даже не обернулась для того, чтобы посмотреть, какой эффект произвели мои слова на графиню, однако, до моего напряженного слуха донеслись мелодичные переливы веселого смеха, а может быть, мне это только послышалось. Альберто был мрачнее тучи. В любом случае, он явно понял, что я хотела ему сказать. Собака сидела совершенно спокойно. У нее было достаточно времени, чтобы изучить мой запах и понять, что я не причиню ей зла. Пес продолжал сопеть, напоминая по звуку старинные паровозы. При этом он старательно обнюхал каждый палец на моей руке. Лишь после этого я отошла в сторону.
— Этот человек считает, что нет другого способа дрессировать животных, кроме как бить их и издеваться над ними, — с возмущением обратилась я к графине. — Почему вы позволяете ему...
— У него свои методы, — равнодушно проговорила графиня. Она сделала жест рукой в сторону Альберто, и тот поспешил увести собаку. Графиня натянула перчатки. — Обычно я обедаю в восемь, — сказала она. — Надеюсь, вы не откажете составить мне компанию за коктейлем часов в семь.
Она начала медленно спускаться по лестнице. Когда графиня подошла к машине, откуда-то материализовался Альберто и открыл перед ней дверцу. Все происходящее напоминало истории, слышанные мной о привычках королевы Виктории, — она никогда не оглядывалась назад перед тем как сесть, потому что твердо знала, что кто-нибудь обязательно подвинет ей кресло в нужный момент.
Я взглядом провожала автомобиль до тех пор, пока он не скрылся за деревьями. Чувствовала я себя совершенно разбитой и обессиленной, словно только что пробежала несколько миль. Предположим, что графиня именно таким образом знакомит своих гостей с этой собакой. Неужели мне придется сдаться не потому, что она сильнее, а потому, что я не слишком настойчива.
Поднявшись в свою комнату, я собрала сумочку и отправилась на поиски своей машины. К моему величайшему изумлению, она стояла именно там, где я вчера и оставила ее. Заведя мотор, я направилась в сторону Флоренции.
Весь путь занял около часа, у меня было достаточно времени, чтобы обдумать свои дальнейшие действия. Я пришла к выводу, что все происшедшее не делает мне чести. Мои родители не одобрили бы меня. И, конечно, мои поступки возмутили бы сестру Урсулу. Доктора Болдвин и Хочстейн наверняка разошлись бы во мнениях, впрочем, их точки зрения всегда были строго противоположны. В конце концов, я подумала, что пора послать к черту и доктора Болдвина, и доктора Хочстейна. Я слишком измучена, чтобы разобраться в мотивах своих действий. Свое решение я считаю правильным на данный момент. Я чувствую, что поступила совершенно верно. Ведь это всего на несколько дней. Графиня даже не интересовалась, как долго я намерена пользоваться ее гостеприимством: я, в свою очередь, тоже не собиралась делиться с ней этой информацией. Если обстоятельства вынудят меня, мне придется просто извиниться и уехать.
Добравшись наконец до «Гранд Алберго», я припарковалась прямо перед входом и вышла из машины. За стойкой никого не было. Из столовой доносилось характерное звяканье посуды и столовых приборов, а также ровный гул людских голосов. Было еще достаточно рано, а итальянцы обычно надолго растягивают часы, отведенные для ленча, смакуя вино и кофе за приятной и необременительной беседой. Мне уже практически удалось дотянуться до ключа от своей комнаты, как вдруг в дверях буфетной появился Анджело и стремительно направился в мою сторону. Поверх костюма портье на нем был белый пиджак официанта, в руках он держал Пизанскую башню из чашек. Увидев меня, он резко остановился и уставился так, как будто никогда не встречался со мной раньше.
— Я уезжаю и хочу рассчитаться с вами, — проговорила я. — Не беспокойтесь, я не тороплюсь — вижу, вы сейчас заняты. Я пойду пока соберу свои вещи. Когда у вас появится свободная минутка, вас не затруднит подготовить мне счет, будьте любезны?
— О! — выдохнул наконец Анджело. Затем он поставил груду чашек на стол и подошел к конторке. Подавая мне мой ключ, он сказал: — Приехал ваш приятель.
— Мой приятель... Боюсь, что вы ошибаетесь.
— Вы не ночевали здесь прошлой ночью, — заметил Анджело. Это была простая констатация факта, скорее предположение, чем утверждение. Анджело совсем не пытался осуждать меня.
— Я переночевала на вилле, — объяснила я свое отсутствие. — На вилле Морандини, помните? Я остановлюсь там на несколько дней.
— А-а... — Анджело явно обдумывал услышанное, затем сообщил: — мой брат служит в полиции.
— Это прекрасно, — удивленно произнесла я, не совсем понимая, к чему он клонит.
— Именно от него мне удалось узнать, где находится вилла Морандини. Мой брат знает абсолютно все. Если ваш приятель так и не приехал, вам стоит обратиться к моему брату.
— Благодарю вас, я обязательно воспользуюсь вашим советом, если мне понадобится помощь. Но не думаю...
— Он гораздо выше меня, — перебил Анджело. — Он намного выше вас. Он очень высокий. — И он продемонстрировал мне рост своего брата, подняв над головой вытянутые руки. Если то, что он показал мне, правда, то его брату следовало бы играть в баскетбольной команде Соединенных Штатов, его с радостью приняли бы в любую.
— Вы убедили меня, он очень высокий и привлекательный мужчина, — с улыбкой сказала я. — Я буду очень признательна ему за помощь. Если она понадобится мне, я непременно дам вам знать об этом, Анджело.
— О! — хмыкнул он, после чего вырвал откуда-то небольшой листочек бумажки, что-то нацарапал на нем и протянул его мне. — Возьмите это, синьорина.
Оказалось, что счет, выставленный мне Анджело, не содержит астрономических сумм за столь шикарное обслуживание. Анджело сказал, что это обычные цены для этого города. Рассчитавшись, я решила воспользоваться случаем и прогуляться по городу.
— Спасибо вам за все, Анджело. Скажите, нельзя ли оставить свою машину рядом с вашим отелем?
Он уверил меня, что я могу припарковать машину где мне будет угодно, хоть на улице, хоть во внутреннем дворике.
— Только не оставляйте вещи в машине, синьорина: будет лучше, если они пока полежат у вас в комнате, потом я снесу их вниз и поставлю около стойки...
Затем, печально кивнув мне на прощание, он подхватил свои чашки и отправился с ними на кухню.
Паковалась я совсем недолго. Когда я спустилась вниз, Анджело не было, поэтому я просто повесила ключ от комнаты на крючок за его стойкой и вышла на улицу.
Я не собиралась бродить по городу и глазеть на разные памятники, однако это была Флоренция, здесь не надо далеко ходить, чтобы познакомиться с достопримечательностями, они были повсюду, куда только падал мой взгляд, хотела я того или нет. Я медленно брела в полном одиночестве, ни о чем не думая, когда за очередным бесцельным поворотом вдруг обнаружила, что совершенно неожиданно оказалась перед Дуомо с величественными куполами, которые напоминали огромные воздушные шары, летящие по небу. Когда-то я мечтала побывать во Флоренции вместе с Бартом, провести здесь хотя бы один день: я накупила огромное количество путеводителей и альбомов по искусству, поэтому большинство из памятников я могла бы узнать с первого взгляда. Однако в реальной жизни они выглядели несколько иначе, чем на фотографиях и картинах. Действительность всегда развенчивает тот образ, который создает воображение.
Чуть позже я случайно вышла к церкви Сан-Микеле с ее сохранившимися до наших дней святыми мощами, среди которых были мощи святого Георгия. Кроме того, здесь стояла фигура самого святого с рукой, слегка прижатой к телу, и высоко поднятой головой, обращенной к дракону. Я любила этого святого еще с тех пор, когда посещала занятия по истории искусств. Стоя перед святым Георгием, я чувствовала себя почти счастливой. Даже птичий помет, которым были покрыты плечи и голова Георгия, не могли разрушить ауру достоинства и величия, окутывавшую этот монумент.
Продолжив свое бесцельное путешествие, я оказалась перед витриной книжного магазинчика. Среди множества книг на прилавке мне удалось обнаружить несколько изданий на английском языке, чему, надо сказать, я весьма обрадовалась. Неплохо будет иметь под рукой книги, если мне вдруг покажется скучным мое пребывание на вилле. Скорее всего, долгие вечера покажутся мне бесконечными, если мне придется проводить их с графиней. Даже если на вилле и имеется телевизор, полагаю, что все передачи будут на языке, которого я не понимаю; надеяться на библиотеку тоже нет никакого резона, хотя, как мне кажется, в таком огромном и старинном доме, как вилла Морандини, наверняка имеется весьма приличная библиотека, вся беда только в том, что мне вряд ли удастся обнаружить там книги на английском языке.
Я провела довольно много времени, роясь в книгах, которые были кучками свалены в огромных контейнерах, здесь были издания, которыми уже успели попользоваться не очень аккуратные читатели или покупатели, некоторые книги были порваны, у других не было обложек. Ассортимент изданий был до смешного разнообразен: путеводители и пособия по предпринимательству, невостребованная мистика, научная фантастика, несколько любовных романов, поэм и стихотворных сборников и немного беллетристики. Здесь же мне удалось обнаружить последний экземпляр «Незнакомого зарубежья». Мой отец обожал произведения Марка Твена, он старался привить и мне эту любовь, а эту книгу он вообще считал одной из самых смешных среди написанных за историю человечества. Мне, однако, совсем не хотелось читать тогда Марка Твена. И вот теперь, увидев ее здесь, я решила непременно купить ее, так как она живо напоминала мне о родителях и счастливом времени детства, незримой ниточкой связывая меня с далеким домом. Кроме этой книги я набрала еще около полудюжины совершенно случайных изданий.
Выйдя из магазина, я отправилась дальше и очутилась на Пьяцца делла Синьория. Вся площадь была заполонена туристами, голубями и фонтанами со статуями. Копия «Давида» Микеланджело была окружена любознательными путешественниками, некоторые не отрываясь смотрели на статую великого мастера, другие периодически опускали глаза в путеводители. Повсюду были сувенирные лавки, одна из них даже умудрилась приютиться под сводами красивейшей средневековой арки. Что самое удивительное — эти кричащие вывески и рекламы «лучших копий великого Микеланджело», витрины, заваленные миниатюрными скульптурками (большинство из которых почему-то произведены в Тайване), не казались мне лишними в этой суете, они явно были на своем месте. Как мне было известно из различного рода путеводителей и справочников, Пьяцца делла Синьория всегда заполонена толпами туристов, поэтому местные продавцы могут предлагать свой товар, не рискуя при этом насытить рынок. Если раньше здесь можно было купить только что изготовленные глиняные кувшины, то сегодня вам предлагают пластиковые статуэтки Давида, привезенные с Востока.
К тому моменту, когда я наконец решила присесть отдохнуть в одном из небольших открытых кафе, я оказалась нагруженной сувенирами, аккуратно упакованными в пакеты, небольшим путеводителем по Флоренции и целой пачкой почтовых открыток. Я надписала несколько карточек для своих знакомых, используя одну и ту же фразу: «Я прекрасно провожу время, разве вы мне не завидуете?!»
Затем я решила отправить несколько открыток своим домашним. Моя любимая, к сожалению, очень далекая племянница еще не умеет читать, однако она получит удовольствие, попробовав открытку на вкус, поэтому я послала одну карточку лично ей, а другую — ее родителям, Джиму и его остроумной и веселой супруге. Еще одна открытка предназначалась для Майка, живущего холостяком в Бостоне. Последняя — для мистера и миссис Тимоти Малоун. Заполняя адреса, я вспоминала своих близких.
Они были против этой поездки. Отец кричал и стучал кулаком по столу. Обычно таким способом он выражал свое неодобрение поступку, против которого был бессилен что-либо предпринять. Все его аргументы сводились к одному, а суть оного заключалась в том, что мне следует скорее забыть о том, чего уже все равно не вернуть, и продолжать жить дальше. Мама вообще говорила мало. Для нее, всю жизнь экономящей на всем, было совершенно непонятно, как можно потратить огромные по ее понятиям деньги на путешествие за границу в поисках человека, который меня даже не знает. А может, и не хочет знать. Ведь все, что мне осталось после смерти Барта, это страховка, больше ничего.
Отцу никогда не нравился Барт. Он был слишком учтив, слишком хорошо одет и слишком непохож на них, чересчур красив. Он частенько улыбался, особенно когда папа задавал вопросы, которые, с его точки зрения, никак не могли быть смешными, например: «Что вы собираетесь делать, на что существовать?» Барт отвечал с неизменной улыбкой на лице: «А нам много не надо, как-нибудь проживем, мистер Малоун». При этом явно не собираясь предпринимать что-либо для улучшения своего материального положения. Когда же я начинала объяснять, что Барт старается добиться успеха в коммерческой деятельности и самостоятельно изучает курс актерского мастерства, на что требуется не только упорный труд и талант, но еще и удача, мой скептически настроенный отец лишь недоуменно пожимал плечами, делал изумленные глаза и презрительно фыркал.
Теперь я понимаю и его скептическое отношение к занятиям Барта, и его враждебность. Непросто для отца отдать свою любимую, единственную дочь в руки чужого мужчины. Кроме всего прочего, не было никакого предварительного и продолжительного ухаживания, не было официального представления, просто в один прекрасный день обожаемая дочь привела в дом незнакомого человека и объявила, что это ее муж...
Невозможно винить собственного отца в том, как он отреагировал на мой брак. По желанию Барта мы оформили наши отношения именно таким образом. Я согласилась бы, даже если он предложил бы мне выйти за него замуж в костюме для подводного плавания, благословил бы нас Жак Кусто.
Совершив таким образом небольшой экскурс в прошлое, я перехватила покрепче ручку и написала: "Здесь просто великолепно. Все складывается очень хорошо, я прекрасно провожу время. Люблю... "
Это все, что я смогла из себя выжать. О чем еще написать им? Ведь я ничего не говорила родным о своем намерении увидеться с бабушкой Барта, так как не была уверена в том, что мне это удастся. Они знали лишь, что он родом из Италии, что мне просто хочется предпринять небольшое сентиментальное путешествие по его родным местам. Больше им ничего не было известно. Они даже не могли себе представить, что бабушка Барта — графиня. Эта новость могла совершенно подкосить отца. Он был ярым приверженцем демократии, когда он рассуждал об аристократах и напыщенной знати, кичащейся своими титулами, на ум приходили митинги времен Французской революции. Поэтому, чтобы хоть отчасти разъяснить сложившуюся ситуацию, мне пришлось бы исписать не одну почтовую карточку. Кроме того, совершенно не хотелось посвящать почтовое ведомство во все перипетии своей личной жизни, ведь открытку мог прочитать наш почтальон: Джек Вильсон всегда читает открытки, которые разносит по домам, особенно это относится к посланиям из дальних, экзотических мест. После этого он, как правило, рассказывает всем интересующимся о содержании посланий.
Так как мой отец настаивал на том, чтобы я всегда писала обратный адрес, то я решила воспользоваться отелем «Гранд Алберго Сан Марко е Стелла ди Фиренце». Это название заняло у меня оставшуюся половину незаполненной открытки. Я не сомневалась, что Анджело перешлет мне мою корреспонденцию, если я попрошу его об этой любезности.
Тут мне показалось, что я не все успела записать, и поэтому еще рано убирать ручку. Раскрыв записную книжку, я выдернула несколько страниц. Я писала в течение нескольких минут, затем убрала свои записи в сумочку, заплатила за кофе и отправилась дальше.
Светило солнышко, было очень тепло. Крыши отливали золотистым блеском. После полуденного перерыва вновь открылись все магазинчики. Когда я неожиданно оказалась перед витриной, в которой красовались перчатки из всех мыслимых материалов и всевозможных цветов, что-то заставило меня войти внутрь. Судя по той информации, которую я почерпнула из путеводителей, одна из непременных покупок на память о Флоренции — это перчатки. Я купила себе две пары: одну коричневую, другую — кремовую. Самое интересное: я никогда еще не носила кремовых перчаток. Мне вообще было непонятно, зачем я потратила сумасшедшую сумму на перчатки такого цвета. Однако где-то в глубине души я знала, что эти перчатки — своего рода символ: если графиня будет слишком допекать меня, то я смогу напялить на себя кремовые перчатки прямо за ленчем.
После этого покупательский азарт вовсю охватил меня, мне захотелось накупить всего, что попадалось на глаза. Различные ювелирные изделия, плетенки из соломы, маленькие деревянные коробочки и шкатулки, копии статуэток и осколки скульптур — голова Давида, торс Давида и все прочие части его тела, скрупулезно выполненные руками профессионалов. Мне очень хотелось привезти какой-нибудь сувенир для Майка.
Тем не менее, единственная вещь, которую я позволила себе приобрести помимо перчаток, был электронный футбол. В него можно было играть и в одиночестве, и в большой компании. Игра была прекрасно упакована и стоила целого состояния. Мне пришлось напомнить себе о необходимости экономить. Затем вдруг я неожиданно подумала о своей хозяйке. Наверное, следовало бы привезти что-нибудь ей в подарок. Вот только что именно? Перчатки, которые я купила для себя, стоили недешево, у меня в гардеробе не было ни одной вещи столь высокого качества, однако, я совсем не была уверена в том, что даже они удовлетворят взыскательный вкус графини. Честно говоря, я вообще сильно сомневалась в том, что смогу потратиться на такой подарок, который уместно было бы преподнести женщине ее положения. Можно, конечно, и отойти от семейных традиций, но ведь мне уже довелось увидеть ее шелковые ночные сорочки, отделанные изысканными валансьенскими кружевами. Даже сигареты, которые она курила, украшала монограмма и золотые ободки.
Бесцельно вышагивая по улочкам, я мучительно перебирала в уме возможные подарки графине, к сожалению, ни одной хорошей идеи не приходило мне в голову. Проходя мимо цветочного базарчика, я оказалась в дурманящем облаке божественных ароматов, источаемых огромными букетами весенних цветов, начиная от темных, почти черных оттенков до голубого, желтого, красного, — как будто все цвета радуги радостно искрились и переливались на солнце. У нее и так полно цветов, мне почему-то подумалось, что на вилле, вероятно, имеется и оранжерея, где выращивают королевские орхидеи. Овощной магазин поразил меня разнообразием цветовой гаммы едва ли не больше, чем цветочный базар, однако, не могла же я явиться на семичасовой коктейль с упаковкой помидоров или корзиночкой с клубникой. Затем я прошла ювелирные и парфюмерные салоны, магазины головных уборов и аксессуаров, лавки с дамскими сумочками и носовыми платками... Насколько я успела заметить, ее носовые платочки были аккуратно обметаны искусной рукой так, как это делают лишь монахини в богатых монастырях, причем вручную, и стоит это страшно дорого.
Наконец я решила отказаться от бессмысленной затеи. Мне поможет только счастливая случайность. Если же не повезет, то я всегда смогу прислать ей что-нибудь на память из Америки, когда вернусь домой. Например, копию статуи Свободы, сделанную в Тайване.
Когда я добралась до гостиницы, Анджело стоял за стойкой, читая тот же самый журнал, что и в первый день моего появления в его отеле, более того, как мне показалось, даже страница была та же, что и вчера. Прямо у него под ногами стоял мой багаж. Я спросила его о том, сколько нужно марок, чтобы мои открытки дошли до Соединенных Штатов. Он не только четко разъяснил мне, на какую сумму надо купить марок, но и предложил их мне. Немного порывшись в своих бумагах, он вытащил для меня несколько почтовых конвертов. В один из них я сложила вырванные из записной книжки листочки, на которых писала в кафе.
— Анджело, вы не могли бы оказать мне небольшую любезность? Это очень важно для меня, — обратилась я к нему и протянула увесистый конверт со своими записями. — Если через десять дней, начиная с сегодняшнего, я не вернусь сюда или не свяжусь с вами лично по поводу корреспонденции, которая может прийти на мое имя на адрес вашего отеля, я бы хотела, чтобы вы отправили этот конверт по указанному на нем адресу. Десять дней, договорились? — Для убедительности я подняла обе руки с растопыренными пальцами.
Анджело замер, внимательно глядя на меня, словно его неожиданно парализовало то, что он услышал.
— Десять, — повторил он спустя какое-то время, предварительно прочистив горло.
— Десять дней. Вы обещаете мне это?
Он величественно положил руку на сердце и торжественно поклялся мне на итальянском, причем я смогла уловить только слово «мать», поэтому я облегченно вздохнула. После этого он помог мне погрузить мой багаж в машину. Когда я отъезжала, то, оглянувшись, заметила, что он по-прежнему стоит на тротуаре и задумчиво смотрит мне вслед.
Интересно, о чем он размышлял, провожая меня? Может быть, он принял меня за шпионку или шантажистку-вымогательницу, а может, он просто решил, что я немножко ненормальная, как и все эти сумасшедшие иностранцы? Полагаю, что я и в самом деле была несколько не в себе. Однако, после катастроф такое нередко случается даже с молодыми и здоровыми людьми: мне это очень хорошо известно. Если случится что-то непредвиденное, мне бы не хотелось пропасть бесследно в горах Италии, не объяснив предварительно своим родным, почему я вообще оказалась в этих местах. Само по себе написание этого письма было для меня своего рода общением с самыми близкими мне людьми. Это была исповедь, как выразилась бы сестра Урсула, или, как воспринял бы мое послание брат Майк, — я вывернула свою душу наизнанку. Я рассказала им все — все те детали, о которых они могли догадываться, но не знали наверняка, а также о том, о чем они даже и не подозревали. Исповедь всегда очищает душу.
Мне надо было оставить это письмо у Анджело Я догадывалась, что, если возьму его с собой, у меня никогда не хватит смелости написать его еще раз после того, как я обязательно порву его на мелкие клочки в порыве малодушия и слабости.
Необходимость выговориться была не единственной причиной, толкнувшей меня на написание этого послания. Вторая причина действительно указывала на то, что я не совсем нормальная. Среди книг, которые я купила сегодня в магазине, была одна под названием «Невеста сумасшедшего». На обложке была изображена девушка, бегущая вниз по склону горы. На ней было длинное белое платье, в котором в реальной жизни она запуталась бы, не сделав и десятка шагов: на вершине горы были видны очертания обычной итальянской виллы, окруженной высоченными кипарисами. Моделью художник избрал виллу Морандини, я точно узнала ее.
— Исчезни, Джейн Эйр, — усмехаясь, процедила я сквозь плотно сжатые губы, и под шелест автомобильных шин влилась в хаотичный поток машин, несущихся в сторону моста.
* * *
Заходящее солнце оказалось у меня за спиной, когда я наконец свернула на дорогу, ведущую к вилле. Теперь я хорошо знала дорогу, я могла себе позволить спокойно любоваться окружающими меня пейзажами. Здесь было так красиво, так одиноко и пустынно. Пологие склоны невысоких гор, окаймляющих долину реки Арно, были плотно застроены: старые виллы и современные здания, маленькие фермы и небольшие пансионаты, окруженные садами и ровными симметричными рядами величественных кипарисов. Эта часть дороги оставила у меня впечатление, будто я побывала в другом государстве. Вдоль противоположной стороны тянулись нескончаемые ряды высоких деревьев: солнце с трудом пробивалось сквозь эти заросли, лишь изредка высвечивая нежную зелень молодых побегов и отбрасывая на машину золотисто-зеленые тени. Если по эту сторону шоссе и стояли невидимые глазу дома, ничто не выдавало их присутствия, даже дымок нигде не поднимался в небо.
Ворота были закрыты. Я уже собиралась было припарковаться, как откуда-то из-за сторожки вышел Альберто с сигаретой в руках. Видимо, он находился поблизости все это время. Когда я проезжала мимо, он, приветствуя, карикатурным жестом приложил руку к фуражке. Задрав повыше нос, я решительно проигнорировала его действия. Допускаю, что Альберто ничего не знал обо мне, когда я впервые обратилась к нему за помощью перед этими воротами, однако это нисколько не извиняло его совершенно неподобающего и непристойного поведения. Кроме того, я не могла забыть его жестокости по отношению к собаке.
Как только я появилась перед парадным входом, двери тут же распахнулись. На этот раз меня встречала Эмилия, но энтузиазма и доброжелательности в ее приветствии было не больше, чем у ее супруга. Да уж, они представляли собой гармоничную пару, даже одеты были под стать друг другу. Не приходилось удивляться тому, что Альберто нещадно бьет собаку. Ему еще далеко до изуверских методов третирования людей, которыми в совершенстве владеет его жена, кроме того, несмотря на ее невысокий рост, можно было заметить, что ее мускулатура не уступает мужской.
Я поинтересовалась у Эмилии, куда мне лучше поставить машину. В ответ она одарила меня таким же недоуменным взглядом, как и графиня, когда утром я сказала, что мне не пришло в голову воспользоваться звонком и вызвать прислугу. Более того, во взгляде домоправительницы я уловила несколько пренебрежительное выражение.
— Вашей машиной займется Альберто, синьора.
После этого я позволила ей донести мой багаж и отдала ключи от машины.
Теперь эта комната официально принадлежит мне на все время моего здесь пребывания, поэтому можно было отбросить наставления матери и ознакомиться с содержимым шкафов и ящиков, которые так манили меня. Двери платяного шкафа раскрылись, стоило мне только прикоснуться к ним, однако мертвых тел внутри я не обнаружила — не было даже никакой окровавленной рубашки или пучка женских волос. Внутренние стенки его были оклеены прозаичными листами местной газеты. Странно, почему я не улавливаю даже запах духов? Затем я достала три комплекта нижнего белья и свою любимую ночную сорочку и развесила одежду на плечики. Мои вещи выглядели сиротливо в этом огромном шкафу, как одинокий младенец перед лицом холодного и жестокого мира.
Я была приятно удивлена, когда обнаружила, что дверцы книжного шкафа тоже не заперты: однако беглый обзор его содержимого заставил меня порадоваться тому, что я не пожалела времени и купила себе книги в городе. Абсолютно вся литература в шкафу была на итальянском, причем самые последние экземпляры вышли в свет в 1933 году. Обстановку дополняла ваза с нарциссами и гиацинтами на туалетном столике и графин с водой.
Графиня пригласила меня спуститься на коктейль к семи часам. Надеюсь, что эта церемония в действительности не так официальна, как это прозвучало в ее устах: у меня даже не было платья для коктейлей, как это принято на официальных приемах. Переодевшись в блузку и джинсовую юбку, я решила провести время за чтением романа «Невеста сумасшедшего». Спустя час я уже мечтала о том, чтобы псих побыстрее добрался до девчонки и задушил ее, так они оба мне надоели. Героиня заслуживала того, чтобы ее задушили. Отбросив книжку в сторону, я освежила макияж, внимательно осмотрела себя и спустилась вниз.
Графиня была одета в длинное шелковое платье редкой красоты под цвет волос — с мерцающими серебряными украшениями. Критическим взглядом окинув мой скромный наряд, она постаралась деликатно проигнорировать его. Я поспешила официально поприветствовать ее, и она милостиво предложила мне называть ее Франческой. Это был настоящий великосветский прием в зале такого размера, по сравнению с которым моя огромная комната показалась не больше клозета. Свечи на столе выглядели крошечными посреди огромного океана темноты. Бесконечно высокий потолок был искусно расписан художниками — голубое небо с белыми облачками, в которых парили эльфы, амуры и купидоны, — это все, что мне удалось рассмотреть с такого расстояния. За столом могли бы разместиться не менее сорока человек. Мы с графиней сидели рядом, на одном конце этого бесконечного стола, между нами беспрестанно сновала Эмилия, подавая и убирая разнообразные блюда. Закуски были просто великолепны, то же самое относилось и к вину.
— Это наше фирменное, — сказала графиня в ответ на мои похвалы.
Я и не предполагала, что Пит составит нам компанию за коктейлем, но, когда мы вошли в столовую, я опять увидела всего два прибора. Я еще раз внимательно все оглядела. Естественно, я должна была задать графине этот вопрос.
— Дети в Америке всегда обедают со взрослыми, мне это известно. Однако боюсь, что я несколько старомодна.
Мне стало интересно, где же обычно обедает Пит. На кухне, вместе с поварихой? Может быть, в своей комнате, в полном одиночестве? Мне вспомнились наши семейные обеды, когда мы были детьми, — братья спорили о хоккее или футболе, когда стали постарше, то о политике. При этом папа всегда с горячностью доказывал свою точку зрения, а мама старалась деликатно следить за нашими манерами и не давала словесным баталиям перерасти в яростную склоку, вовремя переводя разговор на другие, более безопасные темы... Неожиданно меня охватила дрожь. Франческа заметила, что мне не по себе и спросила, не послать ли Эмилию за теплым пледом. Поблагодарив, я отказалась, уверяя ее, что со мной все в порядке.
— Я бы хотела зайти к мальчику попозже и пожелать ему спокойной ночи. Или почитать ему на ночь, а может быть, немного поиграть с ним.
— Боюсь, что сегодня ничего не получится, — заметила Франческа. — Он должен рано лечь спать. Он не сделал вовремя домашнего задания.
После обеда мы перешли в ее кабинет, где Эмилия приготовила нам кофе. Франческа достала из своей корзинки для рукоделия вышивание и занялась им, в то время как я просто наслаждалась спокойным вечером.
А ведь мне даже не пришло в голову купить какую-нибудь игру для Пита, настолько я была озабочена поиском подходящего подарка для графини. Я несла всякую чепуху о том, что мне удалось увидеть во Флоренции, о всех тех красотах, которыми обычно восхищаются иностранцы. Графиня слушала меня с отстраненной улыбкой, иногда кивая, будто я восторгалась чем-то принадлежащим лично ей. Наконец я выдохлась, и наступила короткая пауза.
— Боюсь, что вечера у нас покажутся вам тихими и незатейливыми, — заговорила она. — Если вы занимаетесь каким-нибудь рукоделием, вы можете...
В этот момент я любовалась проворными движениями ее иглы, настолько мастерски она вышивала легкую ткань, напоминающую мне своей легкостью облако. Когда она высказала свое предложение, я громко рассмеялась. Моим последним произведением искусства был свитер, который я связала для Майка. Мне пришлось распускать его трижды, прежде чем у меня получилось что-то путное. Она неодобрительно и несколько изумленно посмотрела на меня, после чего я поспешила объяснить свое возмутительное поведение.
— У меня непослушные пальцы, когда дело касается рукоделия. Я знаю, что это весьма распространенное занятие. Почти все мои подруги вышивают, вяжут, кто-то плетет кружева. В свое время я перепробовала себя практически во всем, однако оказалась ни к чему не способна.
— Но ведь, насколько я поняла, вы воспитывались в школе при монастыре?
Я воспитывалась при монастыре? Да наши сестры были счастливы, когда ни одна из воспитанниц не забеременела или не была арестована за употребление наркотиков, — такие годы можно было подсчитать по пальцам. Я представила сестру Урсулу, постукивающую по столу своей длинной указкой и пытающуюся объяснить скромным девочкам новый урок. Девочки настолько малы, что макушки их едва достают до алтаря. Затем картина, нарисованная моим воображением, померкла.
— Это не совсем точно, — уклончиво заметила я. — Все было немного не так, как вы себе представляете.
— Но ведь вас должны были учить хотя бы азам рукоделия. Это весьма полезное занятие для дальнейшей жизни.
— Не могу не согласиться с вами: я просто оказалась неспособной ко всем этим премудростям. — Я постаралась рассмотреть, над чем она трудилась. Маргаритки? Белые стебельки на белом муслине с зелеными стебельками и листиками...
— Никогда не поздно научиться. — Графиня отложила вышивание в сторону и полезла в корзинку. — Позвольте мне показать вам несколько основных приемов.
Она достала иголку с ярко-красными нитками — белое на белом не давало возможности увидеть детали — и начала учить меня азам вышивания. Я была более чем неуклюжа. Наконец-то я поняла, над чем она трудится с таким старанием. Это была покрытая замысловатой вышивкой длинная крестильная рубашка для новорожденного.
* * *
Слава Богу, что на свете существует Марк Твен. Вид этого крошечного белого наряда пробил так тщательно возведенную мной стену самозащиты, это платьишко превратило меня в низкого и жестокого человека, нечестными методами втершегося в доверие к незнакомым людям. После этого мне оставалось только извиниться перед графиней и подняться в свою комнату, чтобы наедине разобраться в себе. В комнате на глаза мне попалась книга — в этот момент мне было совершенно безразлично, какая именно, любая была спасением от обуревавших меня мыслей.
Лучшего выбора я не смогла бы сделать, даже зная содержание всех книг, купленных мной сегодня: мне попалось «Незнакомое зарубежье». Жизнерадостные заметки Сэмюэля Клеменса
type="note" l:href="#note_2">[2]
 не могли никого оставить равнодушным. Его веселая энергия была мне сейчас совершенно необходима. «На этом мое терпение иссякло, и я мог лишь продолжать портить настроение всем тем, с кем мне приходилось иметь дело», — писал он, нападая на католическую церковь за то, что она возводила величественные храмы в то время, как бедняки толпами умирали на улицах от голода и холода. "Они построили огромный мавзолей во Флоренции для восхваления Господа Нашего и Спасителя, а также семейства Медичи. Это звучит кощунственно, но ведь это чистая правда... "
Читая дальше, я просто не могла удержаться от смеха, и это продолжалось до тех пор, пока я, наконец, не почувствовала, что засыпаю. Выключая свет, я чувствовала себя спокойно. Для себя я решила, что крошечное одеяние, над которым корпела Франческа, служит еще одним примером аристократического снобизма. Она вышивает белое платьице для будущего отпрыска семейства Морандини, но ей и в голову не пришло провести несколько минут рядом с заброшенным ребенком, умирающим от голода, и потратить на него хотя бы мизерную сумму.
В эту ночь мне снился сон — тот же самый, который преследовал меня в последние несколько месяцев. Окружающая обстановка и некоторые детали могли варьироваться, но основная идея всегда оставалась неизменной. Я искала Барта. Все вокруг уверяли меня, что он мертв, но я была твердо уверена в обратном. Он был жив, я просто никак не могла разыскать его. Барт был узником, охраняемым одетой в униформу стражей с закрытыми лицами; он был в больнице с диагнозом «обширная амнезия»; он летел на самолете, которому угрожали невероятные опасности: извержение вулкана, гигантская волна, убийца-террорист. Я следовала за ним во мраке темных закоулков своего сна, иногда сумрак рассеивался ровно настолько, чтобы я могла заметить блеск сверкающих серых глаз или услышать эхо раскатов смеха. Но я никак не могла обнаружить Барта. Я не могла прикоснуться к нему. Когда же я просыпалась, у меня всегда была мокрая от слез подушка, я чувствовала себя усталой до такой степени, будто я и в самом деле гонялась за ним всю эту долгую ночь, которой не было конца.
Сон, приснившийся мне, тоже относился к этой серии. На этот раз я видела и слышала его: знакомый смех и очертания его фигуры, стройной и гибкой, как тополь. Он был настолько близко ко мне, что еще чуть-чуть — и я бы дотянулась до него, как вдруг ноги понесли меня без моего ведома куда-то, но не по земле, а вниз, все глубже и глубже, дальше от того места, где неожиданно вспыхнул огонь.
Проснулась я на сбившихся простынях, чуть ли не скрученных жгутами, опутавших меня, словно клубок змей. Лицо мое было совершенно мокрым от слез, но это были слезы не горя и печали, а ярости от своей очередной неудачи. От досады я несколько раз ударила по подушке кулаками. Будь оно все проклято, будь проклят Барт за его образ жизни; будь проклят Создатель за то, что решил испытать меня таким безжалостным способом; будь проклята сестра Урсула, заставившая меня поверить в существование адского пламени, в которое рано или поздно попадают грешники.
Как и Марк Твен, я была готова испортить настроение всем, кто только приходил мне на ум. Я лежала в постели и скулила по поводу своей несчастной судьбы на этих скомканных простынях до тех пор, пока, наконец, ночной прохладный воздух не охладил мое разгоряченное тело. Ветерок принес с собой аромат хвои и влажной земли, пахло еще чем-то, но я не смогла определить сразу. Сев на кровати, я постаралась вспомнить, что это был за запах. Это было что-то ядовито-сладкое и неприятно знакомое мне.
Поднявшись с постели, я медленно подошла к окну. Двери на балкон были открыты. Чуть заметно колыхались почти прозрачные легкие занавески. Ничто не заскрипело под моими осторожными шагами, полы везде были сделаны удивительно добротно, даже на балконе.
Вовсю светила луна. Серебряные блики играли на высоченных, покачивающихся кипарисах, от чего создавалось впечатление, что они движутся в темноте. Ни один звук не нарушал тишину, кроме перешептывания веток.
Затем неожиданно я заметила крошечную оранжевую вспышку. Она медленно передвигалась в темноте, подобно светлячку. Кто-то был на террасе, неподалеку от фонтана. Замерев на месте, я стояла, затаив дыхание, и всматривалась в движущийся огонек от сигареты, который периодически вспыхивал ярче, когда человек затягивался, затем он опять становился едва различим в ночи.
Наконец сверкающий полукруг, напоминающий след от падающей звезды, подсказал мне, что сигарета отброшена в сторону, и огонек исчез. В лунном свете, отраженном от светлого фонтана, на фоне камней появилась высокая фигура. Человек вышел из темноты так, как будто выплыл из воды — стройный и гибкий, как тополь. Он огляделся по сторонам и спокойно удалился.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - И скоро день - Майклз Барбара

Разделы:
1234567891011

Ваши комментарии
к роману И скоро день - Майклз Барбара



задумка просто замечательная, но затянуто просто некуда,если другим романам этого автора я дала 10 из 10 то этот тянет на 7
И скоро день - Майклз Барбараарина
2.04.2012, 16.58








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100