Читать онлайн Маскарад в лунном свете, автора - Майклз Кейси, Раздел - ГЛАВА 13 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Маскарад в лунном свете - Майклз Кейси бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.8 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Маскарад в лунном свете - Майклз Кейси - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Маскарад в лунном свете - Майклз Кейси - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Майклз Кейси

Маскарад в лунном свете

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 13

Человек, несомненно, самое несчастное создание из тех, что населяют землю.
Гомер
Я ненавижу его! Боже мой, как же я его ненавижу! Если бы он у меня на глазах подавился вишневой косточкой, я стояла бы и смеялась — да, смеялась, — глядя, как его отвратительное волосатое лицо синеет и глаза пучатся, будто сосиски на сковородке!
Маргарита смахнула текущие по щекам слезы и вновь принялась бесцельно ходить по комнате взад и вперед, ненавидя себя, ненавидя Донована, ненавидя весь белый свет.
Прошлой ночью она быстро проскользнула мимо Финча, бегом поднялась по лестнице в свою спальню и закрыла на замок обе двери — входную и ту, которая вела из спальни в гардеробную, — поклявшись, что не выйдет отсюда и никому не отопрет, так что им придется взломать дверь и вынести отсюда ее уже иссохший скелет.
Как Донован посмел сказать, что любит ее? Как он мог иметь наглость думать, что она ему поверит? Да никогда в жизни! Она верила своему отцу, а он ее покинул, ведь так?
Котенок, котенок, котенок!
О Господи, о Господи, о Господи — о чем она только думает? Разумеется, она не ненавидит своего отца. Как она может? Она любит его, всегда любила. Обожала его.
Маргарита поспешно прижала ладонь ко рту, почувствовав, что губы у нее опять дрожат и из глаз готовы вот-вот снова хлынуть слезы. Сначала она вышла из себя, а теперь начинает сходить с ума, терять разум! Во всем этом был виноват Донован. Он высказал сумасшедшую мысль, что она не доверяет ни одному мужчине. В сущности, ненавидит их, вот что он имел в виду. Она это знала.
Но она вовсе не ненавидит всех мужчин. Да, конечно, она ненавидит членов «Клуба», и, Бог свидетель, у нее для этого есть все основания. Но отца? Это было полнейшей чушью. Она не могла ненавидеть отца. Она любила, обожала его! Он ни в чем не был виноват перед ней.
Маргарита прикрыла глаза, невольно вспомнив, что услышала в тот последний день, когда она сидела в самом центре устроенного графом Лейлхемом прекрасного лабиринта из плотно посаженных кустов и мечтала о своем первом выезде в свет.
Как же счастлива была она в те минуты! Мама чувствовала себя намного лучше, и даже дедушка говорил о предстоявшем выезде в свет Маргариты с чувством, напоминающим восторг.
Внезапно она услышала голоса. Совсем недалеко от нее мать разговаривала с каким-то мужчиной. Маргарита замерла, вслушиваясь. Мужчина говорил что-то очень тихо, интимным тоном, но по донесшимся до нее обрывкам фраз она поняла, что он делает ее матери предложение.
Мысль эта одновременно и обрадовала и огорчила девушку. Мама так долго была одна и, хотя она старалась ничем не выдавать своих чувств, Маргарита не сомневалась, что мать очень одинока. Одно дело — потерять отца, и совсем другое — остаться вдовой и жить остаток жизни в одиночестве.
Тем более что в скором времени Маргарите предстояло отправиться в Лондон. Пора было вывозить ее в свет, чтобы найти ей мужа. Хотя, разумеется, задача эта была не из легких, поскольку Маргарита знала, что будет сравнивать каждого мужчину, которого встретит, с любимым папочкой, и сердце ее сможет завоевать лишь исключительный по своим качествам джентльмен.
Как бы там ни было, когда она выйдет замуж, мама останется в Чертси в сущности совсем одна, довольствуясь лишь обществом сэра Гилберта. А дедушка старел с каждым днем, о чем тоже нельзя было забывать, как бы ни неприятна была эта мысль. Так что замужество Виктории Бальфур было, возможно, и не такой уж плохой идеей.
Но кто же это мог быть? Прием был небольшим и, кроме них, на нем присутствовали лишь самые близкие друзья лорда Лейлхема — сэр Перегрин, сэр Ральф, лорд Мэпплтон и лорд Чорли. Кто же из них хотел стать новым мужем ее матери? Разумеется, она не будет относиться к нему как отчиму. Это было просто нелепо. Никто и никогда не сможет заменить ей ее дорогого папочку…
«Пожалуйста, простите, и я вновь благодарю вас за ваше несомненно продиктованное добротой предложение, но Жоффрей всегда останется моим мужем».
Услышав слова матери, Маргарита улыбнулась, любя ее в тысячу сильней в эту минуту за ее верность. Хотя, конечно, если этот джентльмен проявит настойчивость, то в конце концов, вероятно, сможет заставить мать изменить ее решение. Если ты хотел чего-то добиться от ее матери, то следовало действовать исподволь, не торопясь, поскольку с тех пор, как Маргарита взвалила на себя ведение всех дел в Чертси, Виктория не принимала сама никаких серьезных решений…
Маргарита изо всех сил напрягла слух, пытаясь разобрать слова мужчины, но до нее доносилось лишь невнятное бормотание. Внезапно мать ее повысила голос: «Что вы говорите? Вы говорите, что любите меня, а сами смотрите так, будто я вызываю у вас ненависть. Что? Я не понимаю. Почему я веду себя глупо? С вашей стороны весьма нелюбезно говорить такое. Неужели так уж глупо любить лишь однажды?»
Похоже, этот незадачливый поклонник был неспособен с достоинством принять отказ. Решив прийти матери на помощь, Маргарита поднялась со скамьи, на которой сидела, и пошла на голос Виктории. Мгновенно она пожалела о своей невнимательности по пути сюда, поскольку первый же сделанный ею поворот, вместо того, чтобы приблизить ее к беседовавшей паре, увел ее от них еще дальше.
Она повернулась и быстро пошла назад. Звонкий звук пощечины и последовавший за этим крик матери заставили ее замереть на мгновение на месте. Это было уж слишком. Одно дело — проявлять упрямство, и совсем другое — перейти границы приличий. Этот хам, должно быть, пытался поцеловать маму!
Приподняв юбки, Маргарита побежала по извивающимся тропинкам, громко зовя мать, чтобы предупредить о своем приближении и дать поклоннику матери время уйти. Ее сердце колотилось как сумасшедшее от внезапно охватившего ее страха, к которому примешивался праведный гнев. Прекрасный день превращался в настоящий кошмар.
Мгновения спустя, годы спустя, целые столетия спустя после этого единственного крика Маргарита, наконец, обнаружила свою мать, поникшую, как цветок, посреди одной из тропинок, и, кинувшись вперед, приподняла ей голову и положила себе на колени.
Виктория, взгляд которой был затуманенным, даже блуждающим, простонала: «Он говорит… он сказал… но ведь это же было самоубийство, правда, Маргарита? Он повесился. О Господи, он повесился! Я сама видела! Это было самоубийством. Все знают об этом. Жоффрей? Жоффрей, мой дорогой муж! Как могу я вынести это? Как я могу жить?»
Это были последние слова, которые произнесла в своей жизни Виктория Бальфур. В следующий момент она потеряла сознание и спустя два дня умерла.
Сэр Гилберт, Маргарита и лорд Лейлхем были у ее постели, когда она испустила последний вздох.
— Но я потеряла дважды, ведь так, папа? — проговорила сейчас Маргарита, глядя на висевший вверху, на стене, портрет отца. На губах его, запечатленная кистью художника, навеки застыла улыбка, а в глазах, как при жизни, светилось лукавство, хотя сам он давно уже покоился в усыпальнице в Чертси, рядом с ее матерью. — Я потеряла свою мать и я вновь потеряла тебя. Самоубийство. Мне было тогда только двенадцать, поэтому, как я сейчас понимаю, от меня это и скрыли. Но как мог ты так поступить? Как мог ты уйти, даже не сказав мне «до свидания»? Первый раз я потеряла тебя много лет назад, и второй — в прошлом году, вместе с мамой. И так никогда и не услышала слов «до свидания».
Взгляд Маргариты упал на лежащий на столике дневник Жоффрея Бальфура, и она вспомнила его последнюю, без указания даты, запись в нем, где он упоминал «Клуб»и высказывал опасения в отношении своей предстоящей встречи с его членами. Это были те же самые люди, чьи инициалы он поместил в другой части своей тетради вместе с кратким описанием, которое и помогло ей их опознать. Они же присутствовали и на приеме у графа Лейлхема в тот трагический день. Она пересекла комнату и встала прямо под портретом отца, на котором он был изображен в полный рост.
— Ты учил меня, папа, столь многому, — проговорила она, не отрывая от портрета глаз. — Ты рассказывал мне о звездах и луне, и о людских слабостях. Но ты никогда не учил меня мириться с поражением. Возможно, ты и сам никогда этому не научился. Вероятно, это объясняет, почему ты не мог смотреть в глаза людям, доверившим тебе свои деньги, не мог пойти на предательство, которого требовал от тебя «Клуб», и смотреть после в глаза мне, твоему котенку.
Она вздрогнула, вспомнив, как звучал голос Донована, когда он, после, назвал ее так. Почему это ласковое обращение вызвало у нее столь сильный гнев? Ведь это было всего лишь слово, одно слово. Слова… например, «котенок» или «до свидания».
— Да, папа, — продолжала она свой монолог, постаравшись упрятать воспоминания о прошедшей ночи в самый дальний уголок измученного мозга. — Твой котенок. Твоя обожающая тебя, всему верящая дочка. Итак, ты оставил меня, предоставив самой заботиться о себе и о маме… и ничего не знать. Но сейчас мамы тоже нет, и один из этих проклятых членов «Клуба» убил ее так же верно, как если бы всадил ей в сердце нож. Ты выбрал путь труса, оставив ее здесь одну со всеми этими мужчинами, которые мучили ее, напоминая ей о твоем самоубийстве, и предоставив мне расхлебывать всю эту кашу. Любовь! Ее не существует.
Она отошла от картины, опустилась на колени, обхватила себя руками за талию и начала раскачиваться из стороны в сторону, мысленно вновь переживая часы, проведенные с Донованом.
Донован сказал, что любит ее. Донован сказал бы что угодно, лишь бы добиться своего. При всех его разговорах об Америке, в душе Донован остался ирландцем. Он весьма ловко оплел ее разум, ее сердце, ее волю серебряной паутиной своих сладких речей и нежными улыбками. И она дала ему то, что он хотел.
Нет! Не нужно обманывать себя. Нужно смотреть правде в глаза. Она дала Доновану то, что сама хотела, и они оба не остались внакладе. Разве не этого ей хотелось? Разве не на это она рассчитывала?
Как бы там ни было, теперь было поздно что-либо исправлять. Все это было в прошлом. К тому же, если бы даже можно было вернуться назад, она поступила бы точно так же. Потому что на мгновение — на одно короткое мгновение — она вновь почувствовала себя любимой. Вновь ощутила интерес к жизни и радость при мысли о будущем. Вновь почувствовала, что о ней заботятся… и, да, любят.
Но все это, конечно, было фарсом, мифом, пустой мечтой. У Донована были, несомненно, свои планы, как в отношении «Клуба», так и в отношении нее. Скорее всего, он решил соблазнить ее, чтобы она, увлекшись им, забыла о «Клубе»и не мешала бы ему помогать им в осуществлении их предательских замыслов.
Она сощурилась, и глаза ее превратились в две изумрудные льдинки. Да, вне всякого сомнения, «Клуб» замышлял измену. Старого пса не научить новым трюкам.
Маргарита прижала ладони к вискам. У нее раскалывалась голова и ныло все тело. Она не спала всю ночь, даже не раздевалась, с одной стороны испытывая какую-то странную стыдливость, а с другой, страстно желая сохранить подольше на себе запах Донована, напоминавший о его поцелуях, его прикосновениях, его любви.
О любви? Никогда не называй это любовью. О его желании. О его похоти. О ее желании. О ее похоти. О ее великой глупости.
О Господи, сделай, пожалуйста, так, чтобы это не было любовью! Я не могу больше терять. Я не могу больше доверять. Я не могу любить!
Как же у нее раскалывалась голова! В ней так шумело, что, казалось, шум этот слышен снаружи.
— Маргарита? Маргарита Бальфур! Сию же минуту отопри дверь, несносное дитя, или я велю Финчу позвать лакеев и взломать ее!
— Мейзи? — Маргарита подняла голову и уставилась тупо на дверь в коридор. Похоже, ей не позволят спокойно умереть. Вскоре сюда, вероятно, явится и дедушка, а ему в его возрасте никак нельзя волноваться.
Она вытерла мокрые от слез щеки, со вздохом встала и, медленно, как старуха, дотащившись до двери, повернула ключ в замке. В ту же секунду дверь распахнулась и в комнату влетела Мейзи, круглое крестьянское лицо которой было мрачнее тучи.
— Ай-яй-яй, — затараторила она с порога, от волнения проглатывая слова. — Вот она, эта малышка, которая, как преступница, убегающая от стражи, проскользнула вчера вечером мимо Финча, одетая в мужской плащ, и укрылась здесь. А потом, в три часа ночи, заявилась эта несчастная Биллингз, хихикая так, будто превесело провела время. А ну, признавайтесь, мисс Маргарита, что вы натворили на этот раз? Это как-то связано с теми старикашками, которых вы преследуете, явно нарываясь на неприятности? Скажи мне, девочка, ведь я отвечаю за тебя с тех пор, как ты была ребенком. И я не потерплю никаких сказок. Нет-нет, хватит их с меня. Все это и так тянется слишком долго. О Господи, да ты все еще в том самом платье, которое я вчера помогла тебе надевать! Ты только посмотри на себя! По щекам текут слезы, глаза красные, губы распухли… О Господи! — Лицо Мейзи сморщилось, и все следы гнева с него исчезли. — Ублюдки! Все они ублюдки — все, до последнего бродяги! Маргарита! Дитя!
Маргарита почувствовала, как теплые пухлые руки Мейзи обнимают ее, и вновь разрыдалась, сама толком не понимая, почему.
Вильям Ренфру, граф Лейлхем, спокойно вошел в игорный дом. Он знал, что присутствие его недолго останется незамеченным, как знал и о том, что никто не осмелится подойти к нему и спросить о цели его визита. Остановившись на пороге, он прижал надушенный платок к своим, словно выточенным резцом скульптора ноздрям и взглядом из-под тяжелых век окинул зал. Почти сразу же ему на глаза попалась его жертва.
Черт бы побрал этого кретина! Похоже, ему было недостаточно того, что он участвовал в самом доходном и потрясающем предприятии со времен Кромвеля, вознесшегося на самый верх на плечах обезглавленного Карла Первого. Да, у этого идиота явно не было ни разума, ни умения разбираться в людях.
— Добрый день, Стинки, — процедил граф сквозь зубы, пробравшись сквозь толпу зеленой молодежи и прожженных шулеров к столу, за которым лорд Чорли проигрывал очередную партию невзрачному человечку с хитрым лицом и совершенно сросшимися черными бровями.
— Вилли… я хотел сказать, Вильям! Рад видеть, что ты, наконец, снял повязку. Но что, черт возьми, ты здесь делаешь?
— Мне кажется, я мог бы задать тебе тот же вопрос с большим основанием, — ответил Лейлхем, продолжая смотреть на партнера Стинки, который поспешно натянул на лоб кожаный козырек, скрыв под ним свои брови, напоминавшие черную линию. — По-моему, ты достаточно проиграл прошлым вечером у леди Джерси. Мне бы хотелось переброситься с то-бой парой слов, Стинки, если ты, конечно, можешь оторваться на несколько минут от того, что, на мой взгляд, выглядит весьма многообещающим началом.
Лорд Чорли бросил взгляд на карты и вновь поднял глаза на графа.
— Может это дело подождать минуту?
Лейлхем заглянул через плечо его светлости и перевел взгляд на кон в центре стола.
— Как? Ты опять набрал королей, Стинки. — Он обратился к партнеру лорда Чорли: — Мой друг, сделайте мне одолжение и покажите ваши карты. Я буду вам за это весьма признателен.
Молча партнер его светлости выложил на стол свои карты лицом вверх.
— Только один туз, Вильям, но четыре козырных карты! Я готов был поклясться, что их осталось всего две. — Чорли со стоном отодвинул от стола свой стул и поднялся, бросив последний, полный тоски взгляд на исчезающий в кармане его партнера листок с записями счета. — Теперь я буду должен ему еще одну сотню. Черт побери его и его невероятное везенье! — пожаловался он, следуя за Лейлхемом к незанятому столику в дальнем конце зала.
Лейлхем с отвращением посмотрел на грубый стул, перед тем, как сесть на него, аккуратно расправил фалды и кивком показал лорду Чорли, чтобы он сел рядом.
— Везенье, Стинки, не имеет к его выигрышу никакого отношения. Уверен, парень надувает тебя. Это, как и твой отказ признать, что игрок ты неважный, и объясняет твои постоянные проигрыши. Сколько ты ему должен?
Избегая смотреть в глаза Лейлхему, лорд Чорли принялся отскребать какую-то крошку, прилипшую к поверхности стола.
— Не более того, что могу заплатить. — Он поднял глаза на графа и добавил с вызовом: — И никто не станет надоедать мне с уплатой долга, пока мы с Принни друзья. Браммель ведь живет в кредит, и никто его не беспокоит.
— Какая уверенность, Стинки. Поздравляю тебя. Однако стоит тебе не поладить с ростовщиками или бессовестными партнерами в игре, и на тебя, не успеешь ты и глазом моргнуть, насядет, требуя уплаты долга, весь Лондон. Мясники. Лавочники. Виноторговцы. Зеленщики. Тебе это известно, я полагаю?
— Ну и что? — Лорд Чорли взмахом руки подозвал к себе официанта и заказал бутылку. — Для тебя-то это не имеет никакого значения, я прав, Вильям?
Лейлхем с силой сжал под столом пальцы, с трудом подавив в себе желание протянуть руки через стол и задушить этого кретина с его идиотскими вопросами. Однако он не позволил себе потерять самообладание. Он никогда его не терял. Это было невыгодно.
— Тебе придется укрыться от своих кредиторов в деревне, Стинки. И ты не сможешь влиять на Принни, быть рядом с ним — в Суррее.
Официант принес вино и один бокал, и лорд Чорли, налив себе щедрую порцию из бутылки, одним махом опорожнил бокал.
— Я думал, мы уже готовы выступить, — прошептал он заговорщически, наклонившись вперед, словно кто-то из отупевших от вина идиотов в зале намеревался его подслушать. — И мне больше не нужно будет намекать Принни, чтобы он не трогал наших людей в министерствах.
Лейлхем поерзал на стуле, почувствовав, что его лосины прилипли к сиденью, и, согнув палец, сделал Чорли знак наклониться.
— Ты ведь не можешь сунуть человеку нож в грудь, находясь в Суррее, Стинки, не правда ли? В конце концов, мы же не можем ждать, пока эти люди не решат сами сделать это за нас. Мы уже не так молоды, как раньше, не так ли?
— Что? Ты хочешь сказать…
— Заткнись, — прошипел Лейлхем сквозь стиснутые зубы. Как же все-таки туп был этот кретин!
Лорд Чорли с испугом огляделся и понизил голос до шепота:
— Убийство, Вильям? Ты говоришь об убийстве. Нет! Он почти что король. В сущности, ты предлагаешь убийство венценосной особы! Я думал, мы собирались его лишь похитить и увезти куда-нибудь. Мне он нравится! — Он покачал головой. — Нет-нет, я отказываюсь в этом участвовать, Вилли. Наотрез!
— Почему нет, Стинки? — спросил спокойно Лейлхем, поднимая невидимую дубинку, которой и прежде пользовался, чтобы приструнить Чорли, да и всех их. — Тебе ведь не впервой убивать. Он еще дышал, когда мы повесили его, ведь так? Ты, кажется, почувствовал, как он дернулся. Я помню, что ты говорил об этом. После первого убийства второе дается легче, тем более, что все мы знаем, какой приз нас ждет на этот раз. Богатство!
Лорд Чорли с хмурым видом уставился на ноготь своего большого пальца.
— Да, Конечно. Но Ральф никогда ничего не говорил об убийстве, Вильям.
Граф улыбнулся, или, скорее, растянул губы в подобии улыбки, насколько позволяла боль в челюсти.
— Я не говорю Ральфу всего, Стинки. Моим полным доверием пользуются только те, кто, как я чувствую, мне особенно близки. Те, к кому я питаю огромную симпатию и в отношении которых у меня самые грандиозные планы. Думаю, тебе понравится жить в Карлтон-хаусе, который ты так хорошо изучил, постоянно навещая там Принни. Он также строит еще какое-то дурацкое здание в Брайтоне. Оно тоже может быть твоим.
Лейлхем откинулся на спинку стула, с удовольствием наблюдая, как разглаживаются хмурые складки на круглом лице лорда Чорли и его губы растягиваются в самодовольной улыбке. Граф никогда не недооценивал огромной жадности своего друга, хотя глупость Чорли до сих пор несказанно его удивляла. Ну, да это было не столь уж и важно. Лорд Чорли принадлежал ему телом и душой, и плевать ему на то, что этот кретин просаживает кучу денег за игорным столом.
Через несколько недель не будет иметь никакого значения даже то, если лорд Чорли проиграет свои коренные зубы…
Планы Лейлхема, его самые сокровенные личные планы были близки к осуществлению. Теперь все, что от него требовалось, так это построить своих солдат, по сигналу заставить их разевать рот, а потом сесть и смотреть, как они уничтожат друг друга, оставив его пожинать плоды победы, вместе с Маргаритой, когда он взойдет на трон.
Сэр Перегрин Тоттон вскинул голову и, прижав руку к груди, взглянул на свое отражение в зеркале, мысленно поздравив себя как с новым костюмом, так и с тем, как он выглядит в нем, — настоящим, с головы до ног, джентльменом. Джентльменом по рождению, джентльменом по знаниям, — кого уважали, даже более того, кому завидовали те, кто был равным ему по положению. Кем восторгались и кому поклонялись те, кто был ниже его по уму. Кого чествовали и кому рукоплескали все!
— На мой взгляд, плечи следует немного расширить, — сказал он своему портному, который со ртом, полным булавок, сидел перед ним на корточках. — Может, сделать подплечники? И мне бы хотелось еще один костюм в том же стиле, но голубого цвета. А этот коричневый должен быть у меня завтра утром. Надеюсь, это вас не затруднит? Вы сможете подправить его и принести мне завтра домой к девяти утра? Но ни минутой позже, так как в десять я должен быть в Тауэре.
Энергично кивнув несколько раз, портной помог сэру Перегрину снять костюм и поспешно вышел из кабинета его светлости, едва не столкнувшись в дверях с графом Лейлхемом.
— Вильям! — воскликнул сэр Перегрин и быстро обернулся. — Почему Гроуз не доложил мне, что ты здесь, в министерстве? Я все бы тут же бросил.
— Пополняешь свой гардероб, Перри, как я вижу? — спросил граф, усаживаясь в кресло. — Случилось что-либо такое, о чем мне следует знать?
Сэр Перегрин широко улыбнулся и, на мгновение отвернувшись, надел сюртук, который был на нем до того, как явился портной для последней примерки.
— Не смеши меня, Вильям. Что необычного в том, что я решил приобрести один или пару новых костюмов? Готов биться об заклад, у тебя самого их несколько дюжин.
И все они черные, как твое сердце, добавил сэр Перегрин про себя, невольно подивившись тому, как он осмелился даже подумать такое о Вильяме Ренфру.
Сэр Перегрин прикрыл рукой рот, пряча улыбку за кашлем, и тут у него едва не закружилась голова, когда он неожиданно осознал, что после завтрашнего дня Вильям Ренфру уже не будет волновать его ни в коей мере. Он станет знаменитым, он приобретет в обществе известное положение — его будут уважать! А до тех пор он будет хранить все в секрете. Вильям сам прочтет обо всем в завтрашних газетах, вместе с остальными.
— Ты что-то вспотел, Перри, — протянул лениво граф, мгновенно заставив сэра Перегрина вспомнить, что завтра еще не наступило и он пока полностью зависим от Вильяма Ренфру. — Так у тебя нет для меня каких-либо дурных известий? Все идет по плану?
— Разумеется, Вильям, — поспешил уверить графа сэр Перегрин, зная, что Гроуз, на которого можно было во всем положиться, подготовил нужные бумаги ему на подпись. — Или, по крайней мере, все так и обстояло бы, если бы этот упрямый ирландец отдал нам письмо Мэдисона. Он весьма несговорчив в данном вопросе. Но Ральф, должно быть, уже говорил тебе об этом.
— Да, — спокойно произнес граф, и сэр Перегрин невольно вновь подивился про себя тому, как Лейлхем умудряется говорить, практически не раскрывая рта.
Да, подумал сэр Перегрин, позволив себе на мгновение порадоваться несчастию старого друга, этот ирландец, похоже, кое-чего стоит.
— Но ты единственный, кому я полностью доверяю, Перри, — услышал он в следующий момент. — Мы вступаем сейчас в очень трудную, щекотливую стадию переговоров, и я хочу быть уверенным в том, что ты понимаешь, в чем состоят наши главные интересы.
Сэр Перегрин мысленно выругал себя за плохие мысли о Вильяме. Граф доверял ему. Он улыбнулся. Конечно же, Вильям ему доверял, поскольку только у него, сэра Перегрина, и были настоящие мозги, только он и обладал умом, позволяющим ему как осуществить их план, так и стать неотъемлемой частью нового мирового порядка, который будет в результате этого установлен.
— Спасибо, Вильям, я польщен. — Сэр Перегрин выразил признательность легким наклоном головы. Совсем ни к чему было выглядеть подобострастным. — Ральф, конечно, хороший человек, но иногда он бывает довольно скрытен в отношении собственных дел, что вполне может повредить нашим планам. Если я могу что-то сделать, чтобы ты не волновался… я полностью к твоим услугам… — Он умолк, ожидая дальнейших инструкций, может быть, поручений.
— Возможно, Перри, возможно. Ты умеешь хранить тайны?
— Да, конечно.
Разумеется, он умел хранить тайны. Он ведь никому не проговорился о том, что случилось с Жоффреем Бальфуром. А большего секрета и не могло быть. Все остальное, что они совершили на протяжении всех этих лет, бледнело по сравнению с тайной смерти Бальфура. За исключением, конечно, его собственного, личного секрета о сделанном им колоссальном открытии.
— Хорошо, Перри. — Лейлхем поднялся и направился к двери. На пороге он, однако, остановился и, обернувшись, пристально посмотрел на сэра Перегрина. — Я собираюсь убрать Ральфа с его поста после отплытия всех пятнадцати судов и заменить человеком, которому, как я думаю, могу доверять. Таким, как ты. А тем временем не спускай с него глаз. Мне кажется, он подумывает о том, чтобы оттеснить нас от американца. Так ты присмотришь за ним, Перри?
— Почту за честь! — воскликнул, напыжившись от гордости, сэр Перегрин, и на губах Вильяма появилась еле заметная болезненная улыбка.
Томас нашел лорда Мэпплтона и сэра Ральфа Хервуда на Бонд-стрит. Оба прогуливались там в этот час, и лицо лорда Мэпплтона было красным, как помидор, от тех усилий, которые ему приходилось предпринимать, чтобы не отставать от своего длинного спутника.
— Добрый день, джентльмены! — радостно приветствовал их Томас и слегка коснулся пальцами полей шляпы, ничего так не желая в этот момент, как прикончить их обоих на месте. По их вине Маргарита чувствовала себя несчастной. Он не знал, в чем конкретно состоит их вина. Но это было не столь уж важно. Ему вполне достаточно было знать, что они вызвали гнев Маргариты. Он не имел ни малейшего понятия о том, что скажет им при встрече, но ему страстно хотелось увидеть сегодня хоть одного из них и попытаться понять, почему Маргарита всех их так сильно ненавидит, — а может, и боится.
— Донован, — приветствовал Томаса сэр Ральф легким наклоном головы.
— Я надеялся, — признался откровенно Томас, — что в такой прекрасный день обязательно встречу кого-нибудь из вас здесь. — Как поживает достопочтенная миссис Роллингз, ваша светлость? Она выглядела совершенно потрясающе, когда опиралась вчера у леди Джерси на вашу руку.
— Что? Что? Признаюсь, не заметил вас, Дадли. Я вообще мало кого замечаю теперь, когда у меня есть моя богатая… э… моя прекрасная Джорджиана, от которой я не могу оторвать глаз. Слышишь, Ральф? Тебе следует тоже подумать над тем, чтобы найти себе богатую жену. Хотя, я забыл, ты ведь богат, как Крез. И при этом не тратишь ни пенни. А я вот трачу даже слишком много, стараясь не отстать от Принни. Но долги меня не пугают. Провалиться мне на этом месте, если я вру!
— Заткнись, Артур, — произнес холодно Хервуд, глядя вопросительно, даже скорее с подозрением на Томаса. Очевидно, он спрашивал себя, почему американцу вдруг взбрело в голову встретиться с ним здесь, а не в Воксхолле, как у них было намечено. — Вы готовы обсудить условия?
Томас улыбнулся, чрезвычайно довольный тем, что ему удалось привести Хервуда в замешательство. Тебе это явно не по вкусу, не так ли, ублюдок, когда ты уже считал, что я у тебя в кармане, подумал он.
— Я ознакомил вас с моими условиями в Ричмонде, сэр Ральф. Мне казалось, вы, как разумный человек, с первого же взгляда увидели их достоинства.
Лорд Мэпплтон переминался с ноги на ногу, явно желая покончить с разговорами и продолжить прогулку.
— Если это все, что вы можете сказать, — он покачал головой, — Ральф ничего не может здесь сделать, но…
— Добрый день, джентльмены… и вы также, мистер Донован.
Обернувшись, Томас увидел у себя за спиной Лейлхема. Походка графа была всегда столь бесшумной, что, казалось, он специально в этом практикуется. Итак, подумал Томас, ему удалось встретиться с тремя из них. Еще двое, и комплект был бы полным. Он никогда еще не видел их всех вместе. Возможно, если бы такое произошло, он догадался бы, что связывает картежника, охотника за приданым, честолюбивого интеллектуала, бесцветного, скучного флегматика и мастера интриги, дергающего их всех за ниточки.
— Ваша светлость. — Он слегка поклонился графу, ничем не показав, что заметил его откровенно оскорбительное обращение. — Рад видеть вас в добром здравии. Надеюсь, вы простили мне тот досадный выпад в «Джентльмене Джексоне»? Простое везение, не более того. Любой, кто видел нашу схватку, скажет, что вы лучший боец, чем я. Не так ли, сэр Ральф?
Хервуд проигнорировал его вопрос.
— Что ты делаешь здесь, Вильям? — спросил он, глядя мимо Томаса на графа с таким выражением, будто ему было известно что-то такое, чего Лейлхем не знал. — Я думал, ты собирался зайти сегодня днем к мисс Бальфур, поскольку вчера тебе не удалось с ней поговорить. Она исчезла так неожиданно. Вы ведь были там, мистер Донован? Вам не показалось несколько странным исчезновение мисс Бальфур?
— Я не обратил на это внимания.
Итак, ты что-то заметил, проклятый дьявол, подумал Томас, глядя на Хервуда. Заметил и хочешь дать это понять. Но прямо ты об этом не скажешь, не так ли? Нет. Для такого у тебя пороху не хватит.
— Я не знал, Ральф, что какое-либо небольшое изменение в моих планах может причинить тебе неудобство, — проговорил спокойно граф.
С удовольствием Томас увидел, как задергалась в тике левая щека сэра Ральфа. Интересно, имела ли Маргарита какое-либо отношение к тому чувству откровенной враждебности, которое Ренфру и Хервуд испытывали друг к другу, или ими просто владел дух соперничества и каждый из них стремился во что бы то ни стало одержать верх над другим?
— Но, — продолжал граф, — я все же отвечу на твое замечание: мисс Бальфур никого сегодня не принимает. Похоже, она рано уехала вчера вечером с бала, почувствовав легкую дурноту, и сейчас не в настроении кого-либо видеть. Хотя, как мне кажется, вы разговаривали с ней несколько минут у леди Джерси, я прав, мистер Донован?
— Как вы верно заметили, ваша светлость, всего лишь несколько минут, которые потребовались ей, чтобы отшить меня, — спокойно ответил Томас. Пожалуй, решил он, сейчас самое время развеять несколько опасения его светлости относительно их с Маргаритой отношений, особенно ввиду намеков Хервуда.
У бедняжки и без того достаточно проблем, как, между прочим, и у меня, черт побери, подумал он раздраженно, вспомнив сцену их расставания. — Я по уши влюблен в нее, ваша светлость, но она не желает иметь со мной никаких дел. Похоже, ей нравятся более зрелые джентльмены, такие, как вы. К сожалению, я вынужден теперь раскланяться, хотя мне чертовски не хочется покидать такую чудесную компанию. Однако я обещал своему другу, мистеру Дули, встретиться с ним через четверть часа в конце улицы. Там находится великолепный кабачок — вам всем непременно следует как-нибудь зайти туда. До свидания, джентльмены.
Идя вниз по улице, Томас почти физически ощущал, как три пары глаз сверлят ему спину. Он был так разъярен, что ему понадобилась вся сила воли, чтобы не обернуться и не потребовать у них объяснения, почему Маргарита объявила им всем войну. Однако он подавил в себе этот невольный порыв. Судя по всему, в течение еще какого-то времени ему придется довольствоваться ролью стороннего наблюдателя и оберегать Маргариту незаметно, выступая из тени, только если ему покажется, что она заходит слишком далеко в своих планах мести.
И каждый день, который он проведет вдали от нее, будет для него подобен смерти.
— Говорю тебе, мы должны избавиться от Артура, — сказал сэр Ральф, глядя на графа Лейлхема, который крутил за ножку свой бокал с вином, уставясь на мерцающую в свете ламп темную жидкость. Они сидели за столиком в клубе «Уайтс» вдвоем, поскольку лорд Мэпплтон покинул их, отправившись вновь обхаживать свою богатую мисс Роллингз. — Он становится обузой. Каждый раз, как он открывает рот, я боюсь, он предаст нас.
— Исключено, дружище. У нас нет времени на поиски кого-то другого, кого Стинки мог бы сунуть на его место в министерство финансов. Но я согласен, положение наше весьма опасно. Пять человек для такой операции — это слишком много. Особенно, когда один из этих пяти неверен и думает лишь о себе.
Сэр Ральф почувствовал, как у него противно засосало под ложечкой.
— Неверен? Вильям, я…
— Да, — продолжал граф, не отрывая взгляда от вина в своем бокале. — Перри ставит свои интересы выше наших общих интересов.
— Перри? — испытанное сэром Ральфом чувство облегчения при этих словах Лейлхема было столь сильным, что у него даже задрожали от слабости колени и он едва не сполз со стула на пол. — Что ты имеешь в виду?
— Он полагает, его тщеславие равнозначно истинному интеллекту. Господи, подумать только, что я когда-то считал его ровней нам с тобой! Стинки с Ар туром всегда, еще со школьной скамьи, позволяли водить себя за нос. В сущности, напрашивались на это — высокородные, уважаемые и весьма подходящие для наших планов. Но от Перри я ожидал много большего… Да, так возвращаясь к тому, о чем я говорил. У меня есть… м-м… знакомый в одной из газет, и он передал мне статью, которая будет напечатана в завтрашнем номере. Довольно любопытно.
— И что в ней? — Настроение Хервуда улучшалось с каждым мгновением. Он всегда знал, что Вильям был весьма низкого мнения об остальных, и полагал, он от них избавится, как только они перестанут быть ему полезны. Но если Вильяма так занимало вероятное предательство Перри, вряд ли у него будет время на то, чтобы вникать в его дела с Максвеллом или интересоваться его встречами с Томасом Донованом. Как и размышлять над его честолюбивыми планами.
— Этот надутый осел полагает, что он отыскал описание зарытых здесь римлянами сокровищ. Хуже того, он подключил к своим планам Стинки, заставив того убедить нашего недалекого принца Уэльского разрешить ему провести раскопки возле южной стены часовни Святого Петра.
Сэр Ральф расхохотался.
— В стенах Тауэра!? Он совсем очумел?
— Может быть. Но что если этот дурак окажется прав впервые в своей жизни? А? Что тогда, Ральф? Не решит ли он, что теперь, когда он добился славы и уважения, ему совершенно незачем участвовать в нашем деле? Даже хуже того… Не придет ли он к заключению, что мы никогда не будем ценить его столь высоко, когда придем к власти, как его оценит принц?
Подумай над этим, Ральф. Можем мы допустить, чтобы в наших рядах оставался столь близорукий, напыщенный идиот?
Хервуд потер подбородок, лихорадочно соображая.
— Он практически уже все подготовил, и ему осталось лишь отдать приказ о передаче товара из военного министерства. Как только я… то есть, как только мы достигнем соглашения с Донованом, Перри нам станет не нужен. Но, Вильям… мы всегда это знали. Мы, правда, никогда не обсуждали этого вслух, но в сущности, как только мы начнем реализовывать наш план, все они нам будут не нужны.
— Ты прав. Но, в отличие от тебя, я был готов проявить щедрость. Однако теперь, учитывая то, что Перри решил действовать сам по себе, я пересмотрел свою точку зрения в этом вопросе. Он знает слишком много, как о наших планах, так и о наших делах в прошлом. Ты помнишь наши прошлые дела, не так ли, Ральф?
— Ты имеешь в виду Жоффрея Бальфура? Об этом ты говоришь, не так ли, Вильям? — Хервуд не нуждался в том, чтобы ему напоминали о Жоффрее Бальфуре. Он как воочию видел его лицо каждую ночь перед тем, как окончательно погрузиться в сон. Видел ужас. Испытывал страх. — Артур тоже представляет в этом смысле опасность, Вильям, — заметил он. — Возможно, даже большую, чем Перри, особенно сейчас, когда он собирается жениться на богатой женщине.
Вильям Ренфру отставил свой бокал и поднялся.
— Какая кровожадность! Ну, хорошо, Ральф, если ты настаиваешь. Я думал только о Перри, да и то не серьезно. Но теперь я думаю: ты прав, и разрешаю тебе убить их обоих — избавиться от всех них, — но только после того, как мы закончим наши дела с Донованом.
— Я? — выдохнул Хервуд, не в силах поднять голос более чем до шепота.
Как случилось, что все это свалено на него, а Лейлхем опять ни при чем? Как удалось Вильяму повернуть разговор так, что он первый заговорил об убийстве? И как он может отказаться теперь, когда он, он сам и сказал, что все они должны умереть? Хервуд откинулся на спинку стула, в ошеломлении провожая глазами Лейлхема. Черт его побери! Этот ублюдок опять его перехитрил!
На город уже опускались сумерки, когда сэр Ральф, проведший весь день в глубоких раздумьях, добрался до особняка лорда Чорли на Горсвенор-сквер. На ступенях парадного входа он увидел трех явно чем-то очень недовольных мужчин.
Хервуд обошел их и, взяв в руки дверной молоток, постучал. В следующий момент дверь отворилась, и лорд Чорли, схватив его за локоть, втащил в дом.
— Стинки! Что, черт побери, здесь происходит? Где все твои слуги? И что это за люди на улице?
Лорд Чорли, седеющие волосы которого были в полном беспорядке, а жилет на обширном животе расстегнут, знаком показал сэру Ральфу следовать за ним в гостиную.
— Ушли, Ральф. Все мои слуги покинули меня. Ушли сразу же, как только начало слетаться все это воронье, что ты видел на улице. Скатертью дорога, скажу я… тем более что я задолжал им всем жалованье, по крайней мере, месяца за три.
Хервуд начал понимать, что здесь происходит. Похоже, его задача окажется даже легче, чем он предполагал.
— Эти люди на улице, Стинки… Они, как я понимаю, кредиторы? Тебя осадили твои кредиторы?
Лицо лорда Чорли сморщилось, и из глаз его покатились слезы.
— Первый прибыл утром, после того, как я уже ушел… во всяком случае, так он мне сам сказал, когда я по возвращении наткнулся на него в холле и увидел у него в руках мои канделябры. Похоже, человек, с которым я играл в карты на протяжении последних нескольких недель, продал все мои долговые расписки какому-то ростовщику или еще кому-то в том же роде, и новый владелец требует немедленной уплаты долга. Не успел появиться первый кредитор, — продолжал Чорли, — как остальные тут же об этом пронюхают. С требованием немедленно уплаты по счетам пришли даже люди от бакалейщиков и торговцев свечами, которые, мне всегда казалось, должны были знать, что джентльмен в первую очередь платит карточные долги, а уж затем расплачивается со своими поставщиками. Один из этих людей сейчас на кухне — собирает там горшки и кастрюли, — а другой в столовой. Этот отказался уйти, даже когда я предложил ему взять серебряный канделябр для стола, который мне подарила еще моя матушка. Безобразная, на мой взгляд, вещь, но должна же она хоть что-то стоить. Дверь я никому больше не отворяю, поскольку стоит мне ее только приоткрыть, как в следующую минуту дом будет кишмя кишеть этими вымогателями… и, в довершение всего, у меня почти не осталось еды. Я послал записку Принни, но он на нее не ответил.
Лорд Чорли рухнул в кресло и закрыл лицо руками.
— Ральф… что мне делать? Я не могу обратиться за помощью к Вильяму. Он предупреждал меня… только сегодня утром. Черт бы его побрал… он словно сам все это накликал!
Сэр Ральф улыбнулся. Ощущение натянувшейся при этом на скулах кожи было странным, но не лишенным приятности. Он пришел к Чорли, чтобы убедить того в том, что Вильям представляет для них опасность, и сделать его своим союзником в борьбе с Ренфру. Ни Артур, ни Перри не годились для этой роли. Первый по причине слабости своей натуры, второй же — потому что был слишком опасен. Стинки, который постоянно нуждался в деньгах, был его последней надеждой. И, как теперь выяснилось, поставив на лорда Чорли, он, в жизни не бравший в руки карт, сделал самый верный, самый удачный ход.
— Сейчас у меня почти нет свободных денег, — заговорил он наконец по прошествии нескольких долгих, долгих секунд, в течение которых в комнате были слышны лишь отчаянные рыдания лорда Чорли. Ему нужно было убедить Стинки, что, помогая ему, он идет на большие жертвы. — Однако, полагаю, мне удастся кое-что наскрести, чтобы тебя выручить. Сколько ты задолжал?
Лорд Чорли оторвал от лица руки и уронил их безвольно на колени.
— Не знаю. Пятьдесят тысяч фунтов? Сто тысяч?
Сэр Ральф едва не рассмеялся, хотя подобный ответ не укладывался у него в голове. Да, все оказалось даже слишком просто. Хервуд и думать забыл, что он сам предлагал убить и лорда Чорли, и всех остальных. Из головы у него не шла мысль о жестоком предательстве Лейлхема, и он горел жаждой мести. Хотел обманом заставить меня убить трех моих старейших и самых дорогих друзей, а, Вилли? Ну нет, не выйдет. На этот раз ты зашел слишком далеко. Отныне музыку будет заказывать сэр Ральф Хервуд!
— А как насчет твоих поместий, Стинки? Они заложены?
Лорд Чорли кивнул.
— Все они. Трижды. — Он поднял голову и умоляюще посмотрел на сэра Ральфа. — Можешь ты мне помочь? У тебя полно денег и, как мне кажется, ты и пенни из них не тратишь. Помоги мне, Ральф. Я все верну тебе, как только планы Вильяма осуществятся. Мы все тогда будем богаты.
— Да, мы будем богаты, Стинки, если только Вильям, одержав победу, окажется и на деле столь же щедр, как он щедр сейчас на обещания. Ты подумай только… мы делаем всю работу, а наибольшие плоды пожнет он. Если бы не то отвратительное дело несколько лет назад, — которое тоже, как ты знаешь, было идеей Вилли, — никто из нас не связал бы с ним свою судьбу. Да, конечно, кое-что нам удавалось. Но ты помнишь Амьенский договор? Питта? Все это провалилось. Бедный Жоффрей!
Хервуд усмехнулся, изумленный тем, что может, не поморщившись, произнести имя Бальфура, — теперь, когда у него был Максвелл!
— Тогда все мы и разошлись, — продолжал он, — на какое-то время, пока, разумеется, не был задуман этот новый проект. Но он также может провалиться, и тогда что с нами будет? Что будет с тобой, Стинки?
— Боже милосердный! Меня упекут во «Флит»
type="note" l:href="#FbAutId_7">[7]
, и мне придется, как какому-то арестанту из простолюдинов, спускать через окно прохожим внизу корзину, прося у них фартинги!
— Вот именно! — Сэр Ральф подошел к креслу, в котором сидел Стинки, и присел перед ним. — Поэтому-то я и здесь, Стинки. Я много и долго думал об этом. Очень много и очень долго. Донован доверяет мне. И потом, он даже не подозревает об участии в этом деле Вильяма. Я мог бы работать с Донованом напрямую, в обход Вильяма. Так мы с тобой будем больше уверены в успехе. Вильям уже подвел нас однажды, а потом сделал из всех нас убийц, тем самым, ослабив нас, поскольку нас тревожит сознание нашей вины. Ты ведь доверяешь мне, Стинки, не так ли? Предоставь Перри и Артуру самим о себе позаботиться. А мы с тобой позаботимся о себе. Ведь мы с тобой всегда были близки, помнишь?
— В школе мы жили с тобой в одной комнате, — проговорил лорд Чорли, вытирая глаза. — Я думал, ты давно забыл об этом. Сколько ты можешь мне дать, Ральф? Сколько сможешь ссудить до того, как уговоришь Донована согласиться с нашим планом?
— Пять тысяч сейчас, чтобы ты смог наконец избавиться от всех этих осаждающих тебя торговцев, — произнес медленно, осторожно сэр Ральф. — И двадцать на следующей неделе. Это поможет тебе избежать тюрьмы. Но в обмен на это мне нужна твоя преданность.
— Все что хочешь, Ральф, — сказал лорд Чорли, обнимая Хервуда. — Все что ни пожелаешь, даю тебе в том мое слово!
— Хорошо. — Сэр Хервуд снова улыбнулся. Он начинал находить удовольствие в улыбке. Этот толстый идиот был последним человеком, кого Вильям мог бы заподозрить, последним, кого он стал бы опасаться. Ему совсем не хотелось беспокоиться по поводу подозрений Вильяма, когда наступит время действовать. Какой смысл быть бессмертным и провести вечность в темницах Тауэра, тогда как Вильям будет сидеть на троне. — Гм… у тебя есть пистолет, Стинки, ведь так?




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Маскарад в лунном свете - Майклз Кейси



девочки помогите вспомнить роман! путешествия во времени. гг оказалась на диком заподе средь песчаной улице с золотым канделябром в руке. поможет г. герой воспитывает племянников
Маскарад в лунном свете - Майклз Кейсиирина
17.06.2013, 16.35





Нет, Ирина. Никто не поможет. Некому. Порядочные и умные люди ушли с сайта. Пока- пока
Маскарад в лунном свете - Майклз КейсиЛиза
17.06.2013, 17.14





Че к чему? А где коменты?
Маскарад в лунном свете - Майклз КейсиСветлана
11.07.2013, 7.04








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100