Читать онлайн Золотой мираж, автора - Майкл Джудит, Раздел - ГЛАВА 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Золотой мираж - Майкл Джудит бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.64 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Золотой мираж - Майкл Джудит - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Золотой мираж - Майкл Джудит - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Майкл Джудит

Золотой мираж

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 8

— Ты роскошна, — сказал Брикс, глядя вниз на сияющее лицо Эммы. Они лежали на одеяле в Гринвичском парке. Неподалеку играл рок-оркестр, в небе разрывались огромные звезды фейерверка, которые разбегались во все стороны, а потом медленно опускались блестящими лентами, становясь все бледней, а потом исчезая. Была первая неделя августа, и Брикс устроил вечеринку для всех тех, с кем не встретился на Четвертое июля. Он не сказал, а Эмма не стала напоминать, что причиной того, что он не видел ее четвертого июля было то, что он не просил ее прийти. Они уже трижды встречались с тех пор, как вернулись с Аляски, и после того, как он не звонил две недели, объявившись, он был весел и жизнерадостен.
— А ты хорошо провела Четвертое? Я был на мальчишнике, ужасно нудном, и скучал по тебе, и тогда решил, что лучше устроить свою вечеринку. У нас будут фейерверки, а затем мы останемся совсем одни, вдвоем. Что насчет воскресного вечера?
— Конечно, я согласна, — сказала Эмма, тая от облегчения. Она знала, что Клер это слышит, но ей было все равно. Две самые длинные недели ее жизни уже кончились, а они были даже хуже, чем то, затянувшееся первое молчание после таких чудесных трех ночей, когда ей казалось, что он не вынесет разлуки с ней, точно так же, как эта разлука была невыносима для нее. Но теперь молчание закончилось; Брикс хотел быть с ней, он хотел, чтобы с ней были фейерверки… и, о Боже, думала она, все что он захочет, он может делать все, только, Боже, пусть он хочет меня, и пусть не уходит.
— Ты роскошней, чем все эти фейерверки вместе взятые, — заявил Брикс, и поцеловал ее. Он лежал на ней, а рука его гладила ее ноги. Он уверенно и настойчиво овладел ее ртом, и когда он поднял голову, то Эмма смотрела только на его лицо, а вспышки на небе окружали его нимбом. Он был в шортах и в открытой белой рубашке с короткими рукавами. На ее фоне его загар казался еще темнее, а курчавые волосы на руках и груди еще чернее; Эмма подумала, что он походит на Бога.
— Я не выдержу, — сказал он. — Ты меня с ума сводишь. Пойдем.
— Но ведь это твоя вечеринка. Все твои друзья…
— У них есть фейерверки и выпивка — я им не нужен, — сказал он нетерпеливо. — Или ты хочешь остаться? Да?
— Нет, — сказала Эмма поспешно. Она погладила его лицо. — Я хочу быть с тобой там, где ты хочешь.
— Какая ты миленькая. Ты самая миленькая куколка в мире.
Он нашел свой стакан с шотландским виски в траве и осушил его, затем встал, увлекая за собой Эмму, не заметив, что она нахмурилась, и между глаз у нее возникла морщинка, которая почти тут же исчезла. Когда-нибудь она скажет ему, что это ей не нравится, когда-нибудь она выберет подходяще время и скажет ему.
— Допивай, — он нагнулся, отыскал стакан и подал ей, и хотя Эмме совсем не понравился вкус виски и она едва пригубила раньше, то теперь взяла стакан и выпила все до дна, одним залпом, как лекарство. Тут же все ее тело, уже отяжелевшее от желания, обожгло теплом, и внезапно мир опрокинулся и закружился вокруг нее.
— Брикс… — сказала она и уткнулась в него. Он рассмеялся, обнял ее и крепко прижал к себе.
— Мне надо будет научить тебя пить, моя милая поселянка. Да-да, вот кто ты — моя милая поселянка. Не привыкшая к веселью. Но Брикс здесь, и Брикс обо всем позаботится.
Дикий приступ веселья охватил Эмму. Виски горело внутри нее как огонь, и пылая, она чувствовала, что поднимается выше и выше, и танцует высоко над землей, невесомая и бесстрашная. Но Брикс был с ней — она танцевала в небе и шла по земле с ним в одно и то же время. Как изумительно, думала она, как прекрасно. Это волшебство. Это Брикс наколдовал. Я хочу, чтобы так было всегда.
— Я люблю тебя, — сказала она Бриксу. — Я всегда буду тебя любить.
— Хорошо, — сказал он и обнял ее покрепче.
Она собиралась сказать ему, что ей не нравится, как он разговаривал с ней, но все эти мысли исчезли совершенно, так же, как длинные ленты фейерверка по пути к земле. Этот вечер был для любви, для волшебства. Этот вечер для Брикса. И каждый — для Брикса. Пожалуйста, господи, взмолилась она. Пусть каждый мой вечер будет для Брикса.
Они прошли мимо одеял и растянувшихся тел гостей Брикса, сквозь едкий воздух, приправленный дымом горящих сигарет. Мимо длинного стола, где были выставлены подносы с едой, и другого стола, где безостановочно работали два бармена, наполнявшие стаканы и подававшие все новые бутылки пива. Они прошли музыкантов, игравших рок, который наполнял звуками весь парк; мелодию подчеркивали пушечные залпы фейерверков, которые запускали где-то неподалеку. А затем они оказались в машине Брикса и поехали к его дому. Эмма старалась усидеть на месте, хотя внутри у нее все клокотало от возбуждения и любви, она все еще танцевала, парила над машиной Брикса, глядя сверху, как она мчится по шоссе к дому.
Он провел ее внутрь, обняв за талию и запустив руку под блузку, горячую даже по сравнению с теплом ее кожи, и как только за ними захлопнулась дверь, он увлек Эмму в гостиную, а там — вниз, на мягкий серый ковер, бледно мерцавший в лунном свете. Языки пламени в Эмме вспыхнули, поднялись выше и быстрее; ее лихорадило, и она с прежде неведомой самой себе страстностью уронила его на себя. Он целовал ее тело; она никогда не знала таких поцелуев, да и представить такого не могла. Внезапно оказалось, что и ее собственные губы и руки делают то же, что и его, и такого она тоже не представляла раньше, а теперь все было нормально, потому что казалось ей смелым и в чем-то опасным; она не могла вообразить, чтобы кто-нибудь из ее знакомых делал такое, а Брикс стонал. «О, хорошо, хорошо, Боже, ты так хороша…» Она понимала, что он счастлив, и огонь внутри нее неистово разгорался. Она глубоко втянула Брикса в себя, тесно прижавшись, словно желая оставить с собой навсегда. А потом, наконец, ловя ртом воздух, они тихо улеглись на ковер, и глядели невидящими глазами на окно, теперь темное, потому что луна уже села.
— Ух, — сказал Брикс наконец. — Ух ты! Ты невероятная куколка. Боже, вот как надо было отмечать Четвертое — настоящий фейерверк, настоящий праздник. Эмма, Эмма, Эмма, Эмма. — Он глубоко вздохнул. — Самая лучшая.
Эмма ощутила прилив гордости. Самая лучшая. Но затем подумала: лучшая из скольких многих? Пламя внутри нее поутихло и замерло; ей стало холодно и по телу пробежала дрожь. Сколько их было? И скольким из них удалось быть с ним в те бесконечные дни, когда он ей не звонил?
Брикс сел и прислонился спиной к кушетке. Он поднял рубашку и достал из кармана маленький конвертик. «Десерт», — сказал он и вытряс маленькую горку белого порошка на тыльную сторону ладони, а потом поднес ее к Эмме. Тонкая стеклянная трубочка каким-то образом оказалась в другой руке.
Эмма повернула голову и уставилась на порошок. Она чувствовала беспомощность и любопытство. Брикс подумает, что она — тупая невежда, он бросит ее, потому что она не нужна ему так, как он — ей. У него есть все, что он хочет, и все девушки только и ждут звонка, призыва, и ему, конечно, захочется быть с ними, а не с ней, потому что они знают то же, что и он, и живут точно так же. Ему не нужна деревенская девчонка, поселянка — он так только говорил, но на самом деле ему нужна кто-то, кто умеет жить. Извини, думала она, извини, что я никогда этому не училась, извини. Она снова поежилась, и от огня внутри не осталось ничего, кроме пепла. Теперь она даже, представить себе не могла, что это такое — парить над землей.
— Давай, — сказал Брикс, — этого я сделать за тебя не могу, сама понимаешь.
— Извини, — сказала она, запинаясь, — я никогда… Он уставился на нее.
— Шутишь.
— Нет, — ее зубы начали стучать. Она села. На кушетке за Бриксом лежал платок и она накинула его на себя. — Я никогда не пробовала. Люди, которые были вокруг меня, тоже не пробовали, и поэтому… — Она не сказала ему, что также никогда не пила больше стакана вина за раз, прежде чем встретила его. Ведь это неважно, раз она выпила виски; теперь она знает, что это такое, и никогда ему не признается, что до того была полной невеждой.
Брикс покачал головой:
— Бедная маленькая поселянка. Никто ничему тебя не учил. Ну что ж, я помогу тебе. — Он сел к ней поближе и показал Эмме, как следует вдыхать порошок, медленно и глубоко. Затем он обнял ее одной рукой и посадил вплотную, напевая какую-то песенку, и вдохнул порошок сам.
Эмма снова ощутила тепло. Ее зубы перестали дрожать, а тело расслабилось в объятиях Брикса. Ее кости стали легкими и хрупкими; ей казалось, что она как бы цветок, который лежит на груди Брикса или на лацкане его пиджака — но откуда у него может быть лацкан, пришло ей в голову, если на нем вообще нет одежды? Она попыталась подавить хихиканье, но оно прорвалось через губы. Брикс прижал ее теснее, обнял ее и пальцами стал теребить ее сосок. Ох, подумала Эмма, какое чудное ощущение. Все казалось так просто. Почему она раньше тревожилась? Тревожиться не о чем. Она с Бриксом, он поддерживает ее и напевает от того, что счастлив. Это она сделала его счастливым. Он знал обо всем в этом мире, его ждало столько женщин, но именно Эмма Год-дар доставила ему счастье и наслаждение. Он никогда ее не бросит: теперь она знает все, что нужно.
Она вернулась домой почти на рассвете. Брикс всегда привозил ее поздно, но Клер никогда не спала, читая в постели, с открытой дверью.
— Повеселилась? — спрашивала она всегда Эмму небрежно, когда та брела к своей комнате, и Эмма всегда отвечала:
— Да, — и шла быстрее.
После ночи фейерверков она пробормотала:
— Ужасно хочется спать, — и почти пробежала к себе, потому что боялась, что Клер попросит зайти на минутку, и тогда что-нибудь обнаружится — виски, или кокаин или то, что она занималась любовью — что-нибудь обязательно станет заметным. И когда она поглядела в зеркало в своей комнате, то с трудом узнала себя. Зрачки были так велики, что, казалось, заполнили все глаза, и те стали пустыми и черными; губы распухли от поцелуев Брикса, тело казалось совсем другим: груди как будто бы пополнели, а спина и шея были вялыми, онемевшими, отчего она почти качалась, когда шла.
Но на следующее утро глаза снова стали обычными, и спустившись к завтраку, она села к окну и посмотрела на стакан апельсинового сока, который Ханна только что выжала и поставила перед ней. Эмма считала, что выглядит такой же, как всегда, но Ханна пронизала ее взглядом:
— Ты теряешь в весе.
— Ничего подобного, — заявила Эмма.
— Насколько я знаю, в прошлый раз у нас не было весов. Откуда же ты знаешь?
— Просто знаю. Должна же я знать свой вес.
— Он меньше, чем был месяц назад. И ты не пьешь апельсиновый сок.
Эмма взяла стакан. Через силу она выпила сок.
— Теперь ты удовлетворена?
— Чуть-чуть. А что ты хочешь на завтрак?
— Я не хочу есть.
— Теперь понятно, почему ты теряешь вес, Эмма. У тебя проблемы, ты несчастлива и я хочу тебе помочь…
— Не нужна мне твоя помощь! — Эмма вскочила. — Ты не можешь со мной так разговаривать, ты не моя мать, ты даже не часть нашей семьи, и если мне нельзя здесь сидеть без того, чтобы…
— Подожди-ка. — Ханна выпрямилась. Ее плечи расправились, но губы слегка дрожали. — Я прекрасно знаю, что я не твоя мать: я никому не мать. Я хотела бы, но мы никогда не имеем права голоса в том, чего мы больше всего хотим. И я думаю, ты права, говоря, что я не настоящая часть семьи, хотя мне казалось, что какое-то в ней место у меня есть, не из-за того, что я готовлю или что-нибудь в этом роде, а только потому, что люблю тебя и твою мать, я беспокоюсь за тебя, и если я тебя потеряю… если ты отправишь меня прочь… у меня не останется почти нечего… за что бы можно было держаться…
— Извини, — лицо Эммы горело. Ханна казалась такой маленькой и уязвимой в самом центре комнаты. Но окруженная блестящими современными приспособлениями, она напоминала Эмме женщину старых времен, может быть, жену первопроходца, стоящую в дверях своей хижины, с винтовкой в одной руке и ребенком в другой, и суп кипел в печи за ее спиной. Она казалась неистовой защитницей, любящей и грозной. И в своей злости и смущении Эмма вдруг ощутила прилив любви к ней и какое-то благоговение.
— Извини, — сказала она снова. — Ты — часть нашей семьи, конечно же. Просто я не выношу, когда люди расспрашивают и допытываются, как на допросе, а если этим ты и собираешься сейчас заняться, я пойду поищу какое-нибудь другое место.
— Что ж. Я благодарю тебя за часть сказанного. Но это не допрос, а беседа. Или станет ею, если ты сядешь. И у меня есть замечание. Только и всего, замечание, наблюдение. Ты теряешь вес и ходишь вечно унылая, и конечно, все дело в том молодом человеке. Сегодня восьмое августа, а он звонил тебе в общей сложности четыре раза, то есть, наверное, в десять раз меньше, чем тебе бы хотелось, и в пять раз меньше, чем он убедил тебя, что позвонит. Я гляжу, как ты бродишь около телефона и изнемогаешь, и мое сердце болит за тебя. Ты начинаешь…
— Я не хочу, чтобы у тебя болело из-за меня сердце!
— Это то, что ни ты, ни я не можем контролировать. Просто дослушай. Ты начинаешь слабеть сразу же на следующее утро после свидания с ним, вот в чем дело. Ты знаешь, что он не позвонит ни сегодня, ни завтра, даже если, держу пари, он обещал…
— Нет, не обещал. Он никогда не обещает, потому что он так занят на работе, что не может сказать мне, когда будет свободен.
— Ну, Эмма, подумай. Мы все проходили через это однажды, а, может, и дважды, но потом-то мы просыпались. Что же у тебя это так затягивается?
— Ты не понимаешь. Ты ничего об этом не знаешь.
— Да нет, понимаю: я знаю гораздо больше, чем ты думаешь, — возразила Ханна. — Сядь, и я тебе рассажу. — Она пристально глядела на Эмму, пока та не села. — Я была весьма популярной в свое время — красивой, нравилась мальчикам, и многие из них хотели на мне жениться. Многие из них хотели со мной и переспать, но в те дни мы так не делали. По крайней мере, никто так не делал из моих знакомых, а считается только это.
Лицо Эммы стало горячим. Она посмотрела на пустой стакан и ничего не сказала.
Ханна принесла кофейный кекс и кофейник.
— А если бы я была на твоем месте, — сказала она небрежно, сосредоточенно нарезая кекс, — то хорошенько вспомнила все то, что делала, попыталась бы разобраться и затем — как-то исправить ваши взаимоотношения, так, чтобы у тебя была бы хоть какая-то зацепка. Откажи ему, когда он позвонит в следующий раз. Скажи, что у тебя назначена с кем-нибудь встреча или что тебе просто не хочется выходить, все, что в голову придет. Скажи ему, что Ханна назвала его неотесанным чурбаном, а ты не хочешь гулять с такими мужчинами. Тебе надо его немножечко протрясти.
Эмма подняла глаза:
— А ты говорила такое мальчикам, когда была в моем возрасте?
— Ну… — Ханна вздохнула. — Нет, не говорила. Но если бы кто-то мне дал такой совет, могла бы, наверное, и сказать. — Она подала Эмме кусок кекса и наполнила ее кружку кофе. — Я знаю, что ты не голодна, но съешь немного.
Эмма взяла кружку двумя руками:
— Ты говоришь почти как мама, только хуже. Что значит: вспомнить и попытаться разобраться?
— Сделай так, чтобы все стало позади, — Ханна поглядела на нее пристально. — Он не должен так управлять тобой. В любых отношениях есть "много частей, как в головоломке, и ни одна из них не должна становиться настолько мощной, чтобы двигать все остальные.
Эмма открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом закрыла. Она боролась между стремлением довериться Ханне и быть с ней осторожной. Затем она вздохнула:
— Все отлично, Ханна. Я знаю, что собираюсь сделать и все будет отлично.
— Ну, может быть — да, а может и нет, но насколько я могу судить, просто глядя на тебя…
— Так прекрати на меня смотреть! — Эмма отхлебнула кофе и обожгла язык. Она открыла рот и из глаз потекли слезы. — Ты не имеешь права следить за мной или что-то мне говорить: ты гуляешь с тем парнем со смешным именем, а он на сто лет тебя моложе, и это жутко странно, если тебя интересует мое мнение, так что почему…
— Я была с Форрестом четыре раза на ужине. Ты не думаешь, что друзья могут быть любого возраста. Или, ты, может быть, полагаешь, что у меня не должно быть друзей?
— Нет, — проворчала Эмма. — Я хочу сказать, что вот ты встречаешься с кем хочешь — Просто… я не могу объснить… это не справедливо. Оставь меня в покое, и все! Прекрати говорить мне что делать! Я ничем не могу помочь, если твоя дочь умерла: если ты хочешь другую, подыщи кого-нибудь другого.
— Жестоко так говорить, — сказала Ханна спокойно. — И я не думаю, что ты хотела этого.
— Ну извини, извини, извини, — взвыла Эмма. — Я не хотела тебя обидеть. Если ты просто оставишь меня в покое…
— Знаешь, все дело в том, — сказала Ханна задумчиво, — что в восемнадцать лет у меня был пик депрессии, и у моей матери не было денег, чтобы отправить меня в колледж. Отца убили в первую мировую, мы остались вдвоем и жили в маленьком городке" в Пенсильвании. Мать была секретаршей у адвоката, она обучила меня стенографии и печатанию. Потом я нашла себе работу в конторе по торговле недвижимостью. Я думала, что все отлично: нам было гораздо лучше, чем многим, потому что мы обе работали. Затем мною увлекся владелец компании по торговле недвижимостью, и должна сказать, мне думалось, что он — нечто особенное: высокий, красивый сорокалетний вдовец, первоклассный теннисист, наездник, магнат, который владел домами и землями по всей Пенсильвании. Жил он в самом большом доме в городе. И он хотел меня. Я поверить не могла в такую мечту. Конечно, я была тогда очень миленькой, но при этом бедной девушкой, которая ничего еще не сделала и он, делавший в своей жизни все. Итак я поднялась в его большой дом, готовила в его кухне, и мы говорили обо всем, что он видел во время путешествий. Он учил меня играть в теннис. Он был хорошим учителем. Конечно, мы спали с ним. И в этом он тоже был хороший учитель. Я думала, что однажды мы поженимся, что прекратим играть в семейную жизнь и станем настоящей семьей, ведь я и представить себе не могла, что он хочет кого-то еще, и знала, что он любит меня, потому что он все говорил и говорил, какая я чудесная, и я была уверена, что он будет обо мне заботиться и сделает меня частью своей жизни, проведет через любые невзгоды. Мне никогда в голову не приходило, что я могу замечательно жить и сама по себе. Я просто таяла каждый раз, когда его видела; я думала только о нем, я видела только его. Ничего другого я видеть и не желала. Я хотела, чтобы он был со мной всегда и так ему и говорила.
Ханна сделала паузу, чтобы наполнить свою чашку кофе. Эмма глядела на нее, как загипнотизированная.
— И что случилось?
— Ну, таким образом все длилось почти два года. Я приходила к нему домой — о, это был прекрасный дом с потрясающей мебелью и картинами маслом в золоченых резных рамках, с восточными коврами и паркетом из темного дерева; боже мой, я помню каждый дюйм этого дома: он был похож на дворец, а он — на короля в нем — и я приходила туда, когда он просил, раз в неделю, или два, и у нас была почти семья, так я это называла. В промежутках я шла домой, к матери, и на работу и ждала его звонка. Но однажды он исчез.
— Исчез? — Эмма уставилась на нее. — Как это?
— Просто исчез. В тайне от меня он открыл контору в Питтсбурге, и у него там была женщина, и именно на ней он женился. Я узнала — это от кого-то другого в конторе. Так что я осталась одна. Да еще беременная.
Эмма глядела на Ханну. Она не могла шевельнуться.
— Ну, иметь ребенка мне не казалось плохим: я думала, что это единственное хорошее, что тогда у меня было — что-то, что я могла любить одна и что любило меня. Но в конторе того человека я оставаться не могла, мне нужно было поддерживать, обеспечивать ребенка. Так что когда у меня родилась дочь — ее звали Ариэль, я думала, что с таким именем она точно станет счастливой, то с помощью матери я вернулась в школу, чтобы стать учительницей. И стала.
Воцарилось молчание. Ханна заметила Клер, стоявшую в дверях и слушавшую, нахмуренно, озадаченно.
— И что случилось потом? — спросила Эмма.
— О, много печальных вещей. Ариэль умерла, и…
— А как она умерла?
— Это другая история. Мне все еще трудно об этом говорить. А затем через десять лет умерла моя мать, и я была совсем одинока. У меня были любовники, уже после смерти Ариэль, но — ни один из них не внушал мне такой надежды и возбуждения, как тот мужчина из компании по недвижимости, и поэтому я не сходилась надолго с другими, только ради того, чтобы в доме было еще одно теплое тело. Тогда я решила, что моя судьба в этом мире — быть одной. Друг нашел мне работу учителя в Сент-Луисе и я переехала туда. И больше никогда любовников у меня не было. Много раз я хотела, чтобы такой был, но я себя переубеждала — теперь кажется, что так было умнее. Я сделала два очень важных открытия: что мне не нужен мужчина, который будет меня поддерживать и вести по жизни: я могу сделать это сама, и чувствую себя гораздо уверенней. Еще я выяснила, что могу дать людям хороший совет. Ты подумаешь, что это не так, раз моя собственная жизнь не была образцом, но каким-то образом, когда дело касается чьей-то другой жизни, я знаю точно, что следует делать. Вот почему я говорю тебе: встань перед этим юношей и скажи, пусть идет к черту и не появляется до тех пор, пока не научится вести себя с тобой уважительно и сочувственно. И с любовью. Если тебя это интересует, то по-моему, он совсем тебя не любит.
— Любит! — закричала Эмма. — Он меня любит! Он любит меня и я его, и я не знаю, зачем ты мне все это рассказала, но мне все равно, скольких людей ты уже одарила советом, потому что я в нем не нуждаюсь, и помощь мне твоя не нужна, я даже не хочу тебя слушать. — Она повернулась, чтобы уйти и, зацепившись за стул, ударилась о край стола бедром. — Черт побери! Черт тебя побери, Ханна, все было отлично, пока ты не начала говорить! Уходи и оставь меня в покое!
— Эмма, сядь! — сказала Клер резко, входя в комнату. — И не ругайся на Ханну. Я никогда не слышала, чтобы ты разговаривала подобным образом. — Она села за стол. — Меня беспокоит то, что с тобой происходит. Ты можешь думать, что Брикс особенный и замечательный, но с тех пор, как ты стала с ним видеться, ты изменилась, и не в лучшую сторону. Что у вас двоих там ни происходит, ты из-за этого несчастна и несчастна вся наша семья, и я думаю, пора это прекратить.
Эмма все еще стояла:
— Прекратить? Что прекратить? Что это значит?
— Пожалуйста, Эмма, я просила тебя сесть. — Губы Эммы были сжаты тесно и упрямо, но она все же села напротив Клер. — Я хочу, чтобы ты прекратила видеться с Бриксом. Ты отправляешься в колледж через три недели, нам нужно много чего приготовить, и у тебя просто не останется времени для свиданий или для того, чтобы бродить с потерянным видом по дому, ожидая его звонка: мы будем слишком заняты. Я хочу, чтобы его не было в твоей жизни, Эмма: он не хорош для тебя. Ты сама это понимаешь, но каким-то образом завязла и не можешь освободиться сама.
— Это неправда! Я не хочу! Он хорош для меня, он для меня самый лучший в мире. Ты ничего о нем не знаешь! Ты все время гуляешь с его отцом, почему я не могу — с Бриксом? Его отец тот еще человек. Если бы ты слышала, что про него Брикс рассказывает. Я не думаю, что он для тебя хорош. Он дурной человек: он никогда не оставался ни с одной женщиной надолго; он холодный и подлый, и все, что ему надо — это указывать другим, что им делать. Но ты продолжаешь ходить с ним, и Ханна не приказывает тебе остановиться; ты можешь делать все что хочешь, и она ничего не скажет! А мне тоже хорошо, и я очень счастлива, и не собираюсь врать Бриксу — я хочу его видеть, быть с ним, и все, что он от меня захочет, я сделаю, а если ты скажешь, что я не должна чего-то, то я сама о себе позабочусь, ты мне не нужна, мне вы обе не нужны, и никто мне не нужен, кто собирается мне указывать. И я не хочу говорить об этом!
Она выбежала из комнаты и бросилась вверх по лестнице, и последние слова потонули в рыдании. Она хлопнуда дверью, села у телефона и принялась смотреть на него сквозь слезы. Она протянула руку к трубке, потом отдернула, и снова протянула. Я должна это сделать. Иначе они разрушат всю мою жизнь и тогда я просто умру. Она знала номер его рабочего телефона наизусть, хотя никогда им не пользовалась, и через несколько минут, набравшись смелости, она позвонила.
— Брикс Эйгер, — сказал он, беря трубку и Эмма замялась, сраженная его официальным тоном.
— Брикс, — произнесла она наконец почти шепотом. Она прокашлялась: — Брикс, это Эмма.
— Эмма! Какого черта — я не просил тебя — что случилось? Что произошло?
— Моя мать сказала, что я больше не должна с тобой встречаться.
— Ох, ради Бога. Подожди минуту, сейчас. — Эмма слышала, как он закрыл дверь и вернулся к телефону: — Давай подумаем над этим сегодня вечером.
. — Ты не звонил мне насчет сегодняшнего вечера.
— Ну, хорошо, тогда завтра вечером.
— И насчет завтрашнего вечера ты мне ничего не говорил.
— Слушай, Эмма, мы что — ссоримся?
— Нет, нет, я не то хотела сказать… извини, я просто… Брикс, моя мама сказала, что я вообще не должна с тобой встречаться, никогда.
— Понял, понял, я прекрасно слышал. Слушай, куколка, мы с этим управимся. Это не конец света, ты понимаешь: выкрутимся. Если ты на самом деле хочешь.
— Хочу! Брикс, я не могу прекратить с тобой встречаться: я думаю, что тогда я умру. Но ведь еще колледж; она сказала, что я уже очень скоро уезжаю…
— Боже, об этом мы вообще не говорили. Почему ты не упоминала это?
— Я просто… не хотела об этом много думать. Что-то встревожило Эмму, некая раздражающая мысль, которая проявилась даже в ее словах. Брикс не спрашивал, почему моя мать приказала мне с ним не встречаться? Он не удивлен? Или подобное с ним раньше уже случалось?
— Ну, и когда? — спросил Брикс. — Когда ты уезжаешь?
Ему все равно? Он даже не расстроился:
— Где-то… через три недели, мне кажется. Мне тяжело об этом думать.
— Тогда не уезжай. В чем проблема? Ты же не обязана ехать! Нельзя позволять матери управлять твоей собственной жизнью.
Эмма окаменело сидела на кровати. Ей никогда не приходило в голову не ехать в колледж. Ее мать копила деньги годами, чтобы она поехала. А теперь они богаты, и она начала закупать для нее целый гардероб, и все штуки для комнаты в общежитии: стереомагнитофон, компьютер, телевизор, видео… все то, о чем она только мечтала до лотереи. Они часто говорили о колледже, и всегда это было с «когда», и а не с «если». Конечно, она должна ехать.
— Я должна, — сказала она "наконец. — Я не могу сказать матери, что не поеду.
— Уверен, что можешь, — голос Брикса прозвучал, как будто он был из озорной песенки. — Если у тебя есть что-то лучше, то ты можешь остаться здесь и она ничего не скажет.
— Что-то лучше?
— Мне эта идея пришла вчера, — сказал он радостно. — Я сначала собирался сказать отцу, но — какого черта? Слушай, мы начинаем новую рекламную кампанию для новой линии, которую только что открыли, и отец и Хейл — это его помощник по рекламе — говорили, что им нужно новое лицо, и что они собираются искать. Искать совершенное лицо. Так вот, а что если я скажу — что у тебя как раз такое?
— Ты имеешь в виду… фотомодель?
— Точно. Я говорю тебе, куколка, ты роскошна: у тебя потрясающая улыбка, ты милая и сексуальная, как черт знает что. Ты именно то, что нам нужно. И у тебя будет свое дело: под своей мамочкой ты не останешься. Она слишком много тебе указывает. Слушай, приходи ко мне завтра в контору, а я позову отца и Хейла и мы все это обговорим. Им потребуется сделать кучу проверочных фото, но ведь я за тебя, и я знаю, что ты отлична — значит, так оно и есть. Ну, как насчет этого? Твоя мать не подумает же, что ты собираешься хоронить себя в колледже, если можно стать знаменитой новой моделью «Эйгер».
Эмма сжала аппарат в руках. Модель. Знаменитая модель для косметики «Эйгер». Милая. Сексуальная. Совершенное лицо. Ее сердце заколотилось. Я стану великой, подумала она. Не проста маленькой студенткой, а моделью, которую увидят миллионы. Они будут узнавать меня на улице.
И я буду с Бриксом.
Мы будем работать вместе, мы будем ближе друг к другу, чем когда-либо раньше. Он никогда меня не оставит. Мы будем частью одной компании. Компании его отца. Его компании. Это все равно, что быть женатыми.
— Эй, — сказал Брикс, — ты слушаешь?
— Да, — сказала Эмма почти шепотом, — О, Брикс, как это здорово, я просто в восторге. Я всегда хотела стать моделью.
— Значит, приезжай завтра утром. Ты сможешь? Ты сможешь удрать от матери?
— Конечно, смогу. Я же не в тюрьме. Когда мне прийти?
— В десять. Скажи секретарше, что ты ко мне.
— Да. — Да, я к тебе. Я пришла к тебе. Я буду всегда приходить к тебе. — Увидимся завтра.
— Девочка ты моя. — Она подождала, не скажет ли он чего-нибудь о сегодняшнем вечере. — Я должен идти, куколка: мы здесь чертовски заняты. Завтра в десять. И не клади на себя слишком много макияжа.
Эмма долго просидела на кровати, сложив руки на коленях. Если бы мама не выиграла в лотерею, я никогда бы не встретила Брикса, подумала она. И никогда бы не влюбилась, никогда бы не стала моделью. Вся моя жизнь была бы скучной и отвратительной. Я должна сказать ей, и поблагодарить ее. Но я не могу, потому что она не поймет. Когда-нибудь я скажу. Когда она узнает Брикса и все снова станет хорошо.
— Но это нелепо, — сказала Клер на следующее утро, когда Эмма объявила ей, что едет в Норуолк. — Зачем тебе пробоваться на фотомодель за три недели до колледжа?
Эмма нащупала ключи от машины; голова у нее была опущена.
— Я не поеду в колледж. Клер уставилась на нее:
— О чем ты говоришь? Конечна, ты поедешь в колледж, все уже устроено.
Все еще глядя вниз, Эмма подняла голову:
— Я знаю, мы об этом с тобой говорили, но…
— Говорили! Эмма, мы решили.
— Да, но теперь все изменилось. — Она подняла взгляд и встретилась с глазами Клер. — Я хочу остаться здесь. И стать моделью. Я всегда хотела этого: ты же знаешь.
— Эмма, подожди-ка. Ты не можешь так внезапно… Да, ты можешь стать моделью или кем угодно, но сначала ты должна окончить колледж. Тебе нужно думать о сотне других возможных карьер, а если не поступишь сейчас в колледж, то никогда не сможешь начать ни одну из них. Я не собираюсь позволить тебе упустить это, как было со мной. Почему ты думаешь, я никогда не могла возглавить свою группу дизайнеров? Компания мне бы этого не позволила. Их клиенты желают видеть людей с дипломами — им нужно много-много дипломов в рамочках на стене. Эмма, я хочу, чтобы ты получила все те возможности, которых не было у меня. Я хочу, чтобы тебе удалось больше, чем мне.
— Мне и удастся, я все сделаю лучше; я знаю много больше, чем ты в моем возрасте. Я буду знаменитой и богатой, и добьюсь этого сама, не выигрывая всякие глупые лотереи или что-то подобное, и у меня есть мужчина, который меня не бросит, никогда! — Эмма бросила взгляд на окаменелое лицо матери, но, разогнавшись, уже не могла остановиться: — Тебе не нужно беспокоиться обо мне: я знаю, что делаю, и у меня есть Брикс, который обо мне позаботится. Вся моя жизнь теперь изменится, и это чудесно.
Она пошла наружу, но по дороге задержалась. Встала и снова нащупала ключи.
— И пожалуйста, не сердись на меня, — сказала она, полуобернувшись к Клер, — Я так этого хочу. Извини, если сказала что-нибудь неприятное. Но я должна это сделать, я должна, и ты не сможешь меня остановить. Я вернусь днем.
Люди заглядывались на нее, когда она проезжала мимо в своем открытом спортивном мерседесе красного цвета. Скоро ее злость и напряженность улетучились, она забыла о том, что чувствовала себя виноватой перед матерью, и начала улыбаться. Солнце ярко светило, теплый летний ветер развевал ее волосы, и она ощущала себя принцессой, которая едет в карете к замку, где ее ждет принц.
Брикс был невероятно официален, как будто едва ее знал, как будто они не были в постели всего две ночи назад, когда кокаин сделал все простым и прекрасным.
— Эмма Годдар, Хейл Йегер, — произнес он, не вставая с ней рядом, и почти не глядя на нее. — Хейл — глава «Хейл Адвертайзинг», а это Билл Страуд, творческий директор от Йегера в рекламе косметики Эйгер, и Норма Колтер, протоколист, и Марти Лундин, помощник творческого директора. И мой отец, которого ты знаешь.
Эмма поздоровалась со всеми за руку, чувствуя себя как бы выставленной на всеобщее обозрение под их оценивающими взглядами. Она подумала, что, может быть, ее короткое белое платье слишком неброско, или макияжа слишком много, несмотря на слова Брикса, или она слишком часто улыбается.
Брикс повернулся к ней:
— Я поведу тебя к косметологу, чтобы сделать макияж для съемки.
— Давайте сначала поговорим немного, — сказал Хейл.
— Хорошая мысль, — отозвалась Марти Лундин. — Давайте познакомимся получше.
— Ты понимаешь, Эмма, — сказал Билл Страуд, — это не обычная процедура отбора моделей. Обычно у нас целые папки кандидаток и мы выбираем пять или шесть девушек с нашим собственным фотографом. И на самом деле, мы уже отобрали четверых, а из них остановились на двоих. Но Брикс хочет этого и настаивает, так что это особый случай. Я просто хочу, чтобы ты знала, куда попала.
Эмма кивнула. Она глянула на Брикса, но он смотрел в окно, как будто ему наскучило, и вот тогда-то она поняла, что никто, исключая, конечно, Брикса, ей не поможет. Билл Страуд выдвинул один из черных кожаных стульев, стоявших вокруг стола кабинета Квентина, и Эмма внезапно осознала, что это для нее. Она старалась держаться как можно независимее.
— Спасибо, — сказала она, и села.
Другие расселись вокруг стола, наполнили свои стаканы водой из высоких графинов, и стали спрашивать Эмму о школе, о друзьях и ее хобби, о том, какую она любит одежду, и о ее новой машине. Она отвечала на все вопросы, умоляя себя не улыбаться так много и не суетиться. Когда они спросили ее, где она живет и что делала летом, она сообщила о новом доме в Уилтоне и о путешествии на Аляску.
— А, так ты лотерейная девушка! — воскликнула Норма Колтер. — А, нет, ты недостаточно взрослая. То была твоя мать? — Эмма кивнула. — Как забавно! Никогда не была знакома с человеком, который что-либо выиграл — весь приз, точнее. И сколько это было?
— Шестьдесят миллионов долларов, — сказала Эмма. Все ошеломленно замолчали.
— Боже, Боже, — пробормотал Билл Страуд. — Чуть больше, чем забавно.
— Шестьдесят миллионов долларов, — мечтательно произнесла Марти Лундин.
— И вам пришло в голову искать работу? — поинтересовалась Норма Колтер.
— Я хочу стать фотомоделью. Я всегда этого хотела. И кроме того, деньги принадлежат моей матери, а не мне. Я хочу быть кем: то сама по себе.
— А что насчет колледжа? — спросил Билл.
— Я хочу стать моделью.
— Держу пари, что ваша мать хочет, чтобы вы пошли в колледж, — сказал Хейл.
Эмма слегка растерялась;
— Разве это важно? Я хочу сказать, что она действительно этого хочет, но она всегда помогала мне, когда я чего-то по-настоящему хотела, и она не будет меня останавливать, я это знаю. Если получится, конечно. Если вы меня возьмете.
— Да, но нам нужно ее согласие, — сказал Билл. — Вы несовершеннолетняя.
— Мне почти восемнадцать.
— Но пока — нет. — Он поглядел на Хейла и Квентина. — Я не уверен, что мы должны даже делать проверочное фото, если не получим согласия снимать ее.
— Да нет же! — воскликнула Эмма. — Все в порядке. Я знаю, что все в порядке. Она никогда не говорила мне «нет» и не скажет на этот раз.
— Никогда не говорила «нет»? — переспросила Норма, ее брови поднялись.
— Нет, когда я хотела чего-то по-настоящему.
— Что ж, я горю желанием начать, — заявил Хейл. — Но вы понимаете, Эмма, что даже если фото нам понравится, и вы нам подойдете, мы прямо сразу вам контракт не предложим. Мы сделаем несколько дюжин реклам в журналах и проверим их влияние в так называемых «группах центра», по продаже. Если вы понравитесь нашим покупателям, то тогда можно будет говорить о контракте.
Эмма кивнула. Она даже и не думала о контракте. — Итак, давайте посмотрим, — добавил Хейл. — Давайте спустимся в студию.
Они покинули кабинет Квентина и на двух машинах отправились вглубь Норуолка, к кубическому зданию без окон. Внутри их ждала маленькая, пухлая женщина с розовым личиком.
— Эмма, это Ли Партц, — сказал Хейл. — Она займется твоим макияжем. Ли, сколько тебе нужно времени?
Ли обозлила Эмму:
— Отличные кости, — заметила она ей с заговорщицкой улыбкой, и Эмма улыбнулась в ответ, чувствуя, что встретила друга. — Меньше часа, — сказала Ли и повернулась к выходу из приемной.
Уже снаружи Эмма чуть отстала. Она услышала, как Билл сказал:
— Милый рот, сексуальные глаза — выглядит очень юной, но не как подросток.
— Она может быть любого возраста, — сказала Норма Котлер. — Нам не стоит замыкаться на внешности подростка.
— Не знаю, — заметила Марти Лундин. — Она не кажется сильной, какая-то нерешительная/ Слабая.
— Ну, мы так на нее навалились, — сказал Хейл. Эмме захотелось его поблагодарить, но Ли уже нетерпеливо ждала, когда она пройдет за ней в гримерную, и поэтому Эмме не удалось услышать, что сказали о ней Квентин и Брикс, если они вообще что-то сказали. Они промолчали все то время, что остальные ее расспрашивали.
Ли потребовался почти целый час, чтобы сделать Эмме макияж, и она болтала без умолку, чтобы развлечь Эмму и дать ей возможность расслабиться перед съемкой, рассказывая об актрисах, с которыми была знакома и работала. Когда наконец Эмма взглянула в зеркало, то едва узнала себя. Она была более прекрасна, чем могла себе представить.
— Это не я, — пробормотала она. Ли рассмеялась.
— Это ты и я, мы вместе — твое лицо и мои мазилки. Точнее, я должна была сказать, если бы не дорожила своим трудом: мазилки «Эйгерс». Ты отлично выглядишь. Ну, давай. — Она провела ее вниз по коридору в скромную комнату с белыми стенами и полом, меблированную крайне просто: подушки и треножники для софитов, и дополнительных подсветок, и отражающих экранов.
— Я не трогала ее волосы, — сказала Ли, когда они вошли. — Мне подумалось, они и так хороши.
— Хороши, — сказал Билл Страуд. Он пристально посмотрел на Эмму. — Очень хороши.
Все уже были здесь, и Эмма услышала нечто вроде коллективного вздоха, когда они ее увидели. Они смотрели долго, не отрываясь. Она покраснела и опустила глаза, чтобы избежать этих взглядов.
— Придется привыкнуть, что люди на тебя смотрят, — сказал Билл. — Вот когда не смотрят, то это беда. И для тебя, и для нас. Ладно, начнем по плану. — Он подвел ее к куче подушек на полу. — Выбери себе удобную позу. Это Тод Толлент, наш фотограф. Делай все, как он скажет.
Эмма села на подушки, и подтянула под себя ноги, уперев руки в бока и подняв голову, пока Тод ее молча разглядывал. Включился свет, горячий и ослепительный, как солнце после дождя.
— Ладно, — произнес Тод. — Эмма, вытяни ноги перед собой, облокотись назад, и откить чуть голову. Ты смотришь на небо или на солнце или на птиц, что угодно. Мечтательный взгляд. Нет, не просто сонный, другой. Нет, теперь ты смотришь скучно. Хейл, как насчет музыки?
Кто-то запустил магнитофон и тихая проникновенная любовная песня заполнила белую комнату.
— Мечтательно, Эмма, мечтательно. Ты влюблена и мечтаешь о сегодняшнем вечере. Или вспоминаешь прошлую ночь. Ага, лучше. Неплохо. Подними плечо, вытяни еще ногу, хорошо, хорошо, так годится. — Эмма слышала быстрое щелканье камеры. — Теперь повернись направо, только головой. Нет, это слишком. Хорошо, так хорошо. А теперь налево, насколько сможешь, и подними подбородок. Выше. Да, хорошо, так держи. Теперь положи руки на колени и погляди за меня. Не на меня, а за. И… Подними колени. Отлично, отлично, хорошо, повернись налево, хорошо, прекрасно, сложи руки на коленях, погляди искоса, как будто кто-то стоит за тобой. Хорошо, отлично, прекрасно. О'кей, меняем свет.
Эмма сохраняла позу, окаменев, едва дыша.
— Можешь расслабиться, Эмма. На пару минут. Эмма постаралась разглядеть что-нибудь за слепящим светом, но не смогла: она оказалась одна. Затем внезапно свет погас и она закрыла глаза, оттого, что цветные круги поплыли откуда-то из-за век. Через минуту она открыла их. Брикс прислонился к стене, сложив руки, глядя прямо на нее. Пожалуйста, улыбнись мне, взмолилась беззвучно Эмма. Скажи мне, что я все делаю правильно, скажи, что гордишься мной. Скажи, что любишь меня. Три рекламщика сгрудились, что-то обсуждая с фотографом. Квентин разговаривал с Хейлом, потом Эмма увидела, как они вместе ушли. Она издала легкий вздох отчаяния. Затем она снова отыскала глазами Брикса, но тот поплелся наблюдать, как два осветителя ставят отражатели.
— Эмма, расстяниська на черной кушетке, — сказал Тод, указывая в другой конец комнаты, и Эмма пошла к кушетке и легла, упершись на локоть, положив голову на руку. Она поглядела на камеру, и губы растянулись в еле заметную улыбку. — Боже, вот отлично, не шевелись, — сказал Тод. Эмма задержалась в этой позе, а затем чуть изменила ее, даже не дожидаясь его слов, передвинула плечи, бедра, ноги, сменила улыбку, и начала перетекать из одного положения в другое. Как будто ее тело уже само догадалось, что требуется камере, стало податливым и гибким, а глаза и рот постоянно следили за черным глазком фотокамеры, словно привороженные. Ей понравилось это; она была в восторге оттого, что стала частью чего-то большего, чем она одна — чего-то общего, сложенного из камеры, фотографа, самой рекламы, и всего журнала, всего того, что эти люди делали вместе, множества людей, которые творят нечто для целой страны, может быть, для целого мира, и она — в центре этого действа.
— Хорошо, хорошо, отлично, прекрасно, превосходно, — бормотал Тод, и камера быстро щелкала, а затем, схватив другую, он послал Эмму в кресло, потом — на обычные качели, свисавшие с крюков на потолке. — О'кей, — сказал он в конце концов. — Хорошо поснимали. — Все длилось почти четыре часа.
Изможденная, Эмма сползла с качелей и застыла в неуверенности рядом с ними. Остальные то уходили, то возвращались, и теперь встали неподалеку, тихо переговариваясь. Эмма продолжала стоять у качелей, долго, а потом Билл Страуд повернулся, и когда обратился к ней, его голос отдался эхом по всей комнате:
— Спасибо, Эмма, ты была молодцом. Мы дадим тебе знать.
Эмма осталась на месте, ожидая, когда подойдет Брикс. Но никто не подошел; остальные, продолжая беседовать, удалились от нее, и Брикс был среди них.
— Пойдем, дорогуша, — сказала Ли, беря Эмму за руку. — Ты оставила машину у «Эйгер Лэбс»? Я сказала им, что отведу тебя. Пойдем, сюда.
Эмма еще раз поглядела на Брикса, но он не обернулся. Потом она заметила, как на нее косится Ли.
— Ты отлично все сделала, — сказала Ли. — Я всегда могу сказать.
— О, Ли, ты такая хорошая! — сказала Эмма импульсивно. И всю дорогу домой, за рулем своей красной машины, она думала о Ли и ее словах. Ты отлично все сделала. Я всегда могу сказать. Но все равно, сколько бы она ни повторяла самой себе эти слова, перед глазами ее стояла лишь спина Брикса, когда он выходил из комнаты.
— Ну? — спросила Ханна, когда Эмма зашла на кухню через дверь из гаража. — Ты стала их знаменитостью или нет?
— Они сказали, что сообщат. А где мама?
— У нее ленч с кем-то, а потом они отправляются по магазинам. Дорогая, ты выглядишь измученной.
Эмма рухнула на стул у кухонного столика, со слезами на глазах:
— Я и есть измученная, я так устала, и даже не знаю, хороша ли была.
— Боже правый, Эмма, ты всегда хороша, просто чудесна. Если они тебя не возьмут, это будет значить, что им нужен другой вид чуда, только и всего.
Эмма подняла глаза:
— Спасибо, — сказала она и вспомнила Ли. Почему женщины так добры к ней, а не Брикс и его отец?
— Мама была в ярости?
— Она никогда не бывает в ярости. Она просто тревожится и оттого несчастна.
Эмма склонила голову:
— Знаю. Но она не должна управлять моей жизнью. Я хотела бы, чтобы она попыталась понять и помочь мне в том, чего я хочу, а не в том, чего она хочет.
— Я думаю, тебе стоит согласиться на колледж, — сказала Ханна нежно.
— Ну нет, хватит об этом, я нашла кое-что получше, и если она меня любит, то должна помочь…
— Никогда не обвиняй свою мать в том, что она тебя не любит! — пылко сказала Ханна. — Ты знаешь, что любит, больше всех на свете, она всё сделала для того, чтобы ты стала счастливой. Она думает, что ты совершаешь ошибку. Что же, ей нужно сохранять спокойствие, если это ее так волнует?
Эмма поиграла с солонкой:
— Я думаю, что если они меня возьмут, то перееду, заведу свою квартиру. Я как раз это обдумывала, когда ехала домой. Это же будет не работа, если я останусь здесь: мама возненавидит ее, и будет каждый день наблюдать, как я ухожу, вместо того…
— Никуда ты не переедешь, Эмма, господи, о чем ты говоришь? Этот дом — твой, здесь твоя семья и ты часть ее, а твоя мать совсем не из тех, кто может ненавидеть. Она будет любить тебя точно так же, как раньше. Зачем тебе уезжать? Разве что для того, чтобы спать со своим молодым человеком.
Эмма почувствовала, что ее лицо запылало:
— Я совсем не это имела в виду.
Ханна выждала немного, но Эмма по-прежнему молчала, опустив голову.
— Ну, если тебе не это нужно, то оставайся тут, — сказала Ханна. — Мы тебя любим и хотим, чтобы ты была здесь, а не бродила по окрестностям, как будто у тебя нет настоящего дома. Выкинь эту дурацкую идею из головы, даже не говори об этом матери, это сделает ее еще более несчастной.
Эмма подняла голову:
— Ханна, а она собирается выйти за Квентина?
— Почему бы тебе не спросить у нее самой?
— Потому что я не могу с ней говорить о нем. Или о Бриксе. И вообще о чем бы то ни было. Мы раньше только и делали, что болтали друг с другом, а теперь это едва удается. Он очень странный, Квентин, ты знаешь, Брикс ненавидит его и любит, и боится, мне кажется, а я вообще-то не думаю, что он хороший.
— Кто нехороший, Брикс или его отец?
— Отец, конечно. Брикс замечательный.
— Но он не сказал тебе сегодня, что ты была хороша? Эмма вздрогнула.
— Нет, он был с отцом и кучей рекламщиков.
— Неужели? Он не мог подойти и сказать: спасибо, ты была молодец, позже поговорим? Разве это не так же, как когда он не мог позвонить тебе целую неделю или больше, только потому, что там, где он работал или жил, не нашлось телефона?
— Оставь меня в покое! — закричала Эмма. — Я верю тому, что он мне говорит, я люблю его и знаю, что он любит меня, а если вы собираетесь продолжать об этом говорить, то я точно перееду — я не выдержу, если вы будете постоянно его в чем-то обвинять.
— Ладно, не буду. Слова не скажу. — Ханна начала возиться на кухне, готовить ужин. — Сегодня я попробую кое-что новое, весьма интересный рецепт. Так здорово, когда есть семья, которой можно готовить: я все время была этого лишена. А ты знаешь, что я была барменшей?
Эмма потрясла головой:
— Ты говорила, что поваром. Готовила для друзей, да?
— Да, и такое было, но еще я работала барменшей, правда, недолго, но у меня были важные клиенты. Люди из корпораций и несколько лонгайлендских богатеев.
Эмма рассеянно поглядела на нее:
— А это все было до или после мужчины из конторы по недвижимости?
— О, позже, — сказала Ханна небрежно.
— Но я думала, что ты сразу после него отправилась в колледж, чтобы стать учителем.
— Один раз я бросила свое учительство. Затем, через некоторое время возвратилась: я решила, что карьера бармена не для меня. — Ханна открыла холодильник, вытащила огурцы и семена сезама. — Точных дат я не помню. Все эти вещи забываются, когда тебе стукнет семьдесят…
— Но… — начала Эмма, но тут зазвонил телефон и она схватила трубку.
— Привет, малыш, — сказал Брикс. — Как себя чувствует новая Девушка Эйгер?
У Эммы захватило дух:
— Я им понравилась?
— Они с ума от тебя сошли. Они проглядели фото первых двух часов — это фантастика! Просто буйство какое-то было. Мне, наверное, медаль вручат, или премию. Они считают, что у меня самый лучший глаз за всю историю. Они даже никогда не знали, что я задумываюсь о нашей рекламной кампании; теперь будут держать в курсе всех планов. Больше я не папенькин сынок, и если дела пойдут так, как я думаю, то будет только один вице-президент, который, наконец-то и станет действовать, как вице-президент. Это самое лучшее, что со мной случалось; когда я надумаю уходить оттуда, у меня уже будет имя, которое что-то значит. Это…
— Брикс. Извини, но когда они меня возьмут?
— В понедельник, в девять, в «Йегер Адвертайзинг». Тебе скоро должна позвонить Марти Лундин. И нам нужно это отпраздновать, так? Что насчет ужина завтра вечером? Приоденься: мы пойдем в одно шикарное место. И скажи своей матери, что вернешься поздно.
— Да, — выдохнула Эмма.
— Поздравляю, — сказала Ханна, когда она положила трубку. — И сколько они тебе будут платить?
— О, не знаю, — сказала счастливо Эмма. — Я забыла спросить. Уверена, я очень скоро это выясню.
— Они подпишут контракт с тобой?
— Не сразу. Позже, может быть. Позже, я надеюсь. — Она вскочила и закружила по кухне, хватая всякие вещи и бросая их на место, приплясывая. — Я им понравилась, Ханна, я им действительно понравилась. Брикс сказал, что проверочные снимки — фантастика. Были еще две девушки, которых выбрали, но они берут меня: я им больше нравлюсь. Девушка-Эйгер. Это звучит невероятно, правда? Я — Девушка-Эйгер. Я фотомодель!
— Что ж, я так горжусь тобой, — Ханна обняла Эмму и расцеловала ее в обе щеки. — Разве я не говорила, что ты чудесна? Я горда за тебя и счастлива.
Эмма свернулась в объятиях Ханны, дыша теплом ее маленького, уютного тела. Так много событий, так много перемен, так много о чем надо подумать.
— Я так счастлива, так счастлива. — Но даже когда она повторяла это снова и снова, где-то в глубине души, под радостью, она грустила и не понимала, отчего. Она попыталась отмахнуться от этого, откинуть всю грусть, но та оставалась, не рассеивалась, как дымка под солнцем, и поэтому все было совсем не так ярко, как могло бы быть. Она прижималась к Ханне и думала о том, как она счастлива, что она будет счастлива, будет моделью, будет Девушкой-Эйгер, будет девушкой Брикса. Но он даже не думал обо мне, когда меня выбрали — все, о чем он думал, был он сам, и как все это ему поможет. «Я так счастлива», — повторила она для Ханны, и отбросила эту предательскую мысль о Бриксе, и сделала вид, что никакой грусти нет.
А затем она вспомнила, что он ждет ее завтра вечером. Ждет — не дождется. Я знаю, что это так. Когда мы будем вместе, будем праздновать, вот тогда он мне и скажет, как хороша я была. Завтра ночью Брикс скажет, что гордится мной.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Золотой мираж - Майкл Джудит



Нудно, нудно, нудно!!! Бррр...
Золотой мираж - Майкл ДжудитКатя
24.08.2013, 0.45








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100