Читать онлайн Золотой мираж, автора - Майкл Джудит, Раздел - ГЛАВА 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Золотой мираж - Майкл Джудит бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.64 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Золотой мираж - Майкл Джудит - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Золотой мираж - Майкл Джудит - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Майкл Джудит

Золотой мираж

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 4

Белый корабль сверкал на солнце, стройный и глянцевый посреди легко шлепающих серых волн гавани. Это был маленький плавающий город, с магазинами и бассейном, ночным клубом, двумя ресторанами и даже казино. У Эммы и Клер были две соседние каюты на верхней палубе, а у Ханны — на другой стороне.
— Здорово: такая громадная, — говорила Эмма. — Я бы здесь всю жизнь жила, хотя, конечно, наш новый дом мне тоже очень нравится. Я хорошо одета для ужина?
На ней было очень короткое красное шифоновое платье, юбка которого обвивала ноги во время ходьбы, и туфли с высоким каблуком. У нее были длинные, и стройные ноги, волосы сияли рыже-золотым цветом, а в ушах блестели хрустальные серьги-слезинки.
— Ты прекрасна, — сказала Клер. — Будешь звездой этого вечера.
Но когда они зашли вместе и метрдотель провел их к столу в центре зала, то внимание привлекали они обе.
— Разве не потрясающе, — зашептала Эмма, когда они двинулись мимо столов и головы сидящих поворачивались им вслед, — я чувствую себя королевой мира. И ты замечательно выглядишь. Просто здорово. Ты не думаешь, что мы отличная пара?
Клер ощутила прилив любви и признательности к ней. Как замечательно, когда тебя хвалит дочь. Эмма отдалилась от нее в последние несколько дней подготовки к плаванию, как будто, казалось Клер, она вдруг вообразила, что отправляется в свое первое путешествие сразу с двумя дуэньями. Но потом она снова повеселела и взахлеб принялась рассуждать, что они скоро смогут делать.
И теперь она казалась счастливой оттого, что сидит вместе с Клер в центре большой комнаты, и глядит на дам в сатиновых платьях и шелковых костюмах, на мужчин в тройках и с галстуками, на официантов в смокингах, которые наливали вино и разносили маленькие подносы с закусками. Звуки фортепьяно и флейты легко вплетались в беседу вместе со смехом и звоном посуды, а капитан корабля шел от столика к столику, приветствуя всех гостей.
Клер пыталась вместить в себя все это. Но не могла даже поверить в существование окружавшего ее мирка. С самого дня, когда она выиграла в лотерею, у нее было это ощущение: маленькой девочки, попавшей в чужой сказочный мир. Казалось, что она вдруг стала ровесницей Эммы, и они вместе ступили на берег страны чудес, переполненной такими вещами, которые она не могла вообразить себе даже в самых смелых фантазиях — ибо как она могла представить себе то, о существовании которого никогда не подозревала?
Даже теперь, через шесть недель после выигрыша, она не могла остановиться — все еще покупала и покупала вещи повсюду, накапливая сокровища, о которых раньше и не думала, как о чем-то ей нужном — но причем здесь это? — и громоздила их в шкафах и на полках, в ящичках и на столах, даже в гараже. И постоянно ходила по дому, следя, как прислуга все это чистит, и маникюрит газоны и устанавливает те покупки, которые в этом нуждались, и вечно гладила их, прижимала к себе — я владею этим, это мое — но даже и так почему-то не до конца верила в то, что все правда.
Увидев свое и Эммино отражение в овальном зеркале, она подивилась тому, как хорошо они вместе смотрятся — ее черное шелковое платье контрастировало с красным на Эмме, а их драгоценности ярко сверкали, улыбки были так же небрежны, а головы подняты столь же высоко, как и у всех в зале, как будто и они тоже принимают все как должное. Конечно, это было неправдой: все на корабле казалось им волшебством — их собственные просторные каюты, с отдельными гостиными и спальнями, и огромными иллюминаторами с роскошными шторками; широкая палуба полированного дерева, с рядами изящно изогнутых шезлонгов, чьи подлокотники соприкасались, как у старых друзей, пересказывающих свои секреты; звучное эхо в зале, выложенном кафелем, где от движения корабля рябило воду в бассейне; уютная библиотека, где на полках выстроились книги об Аляске. Клер внезапно вспомнила, как она сидела в Дэнбери Грэфикс за чертежным столом, и отчаянно трудилась над чужими, а не своими идеями, подавленная, но знающая, что никакой другой для нее работы нет и никогда не будет. Все это было меньше двух месяцев назад. Достаточно давно, чтобы успеть переделать жизнь.
— Как мило, — сказала Ханна, занимая свободный стул у стола Клер и Эммы, — обнаружить себя в таком месте, когда еще совсем недавно я думала, что скоро буду жить в чистом поле, а не в квартире. — Она улыбнулась Клер, а та ей, подумав, почему она не может так рассуждать о своих чувствах, как Ханна, Но она никогда не была способна говорить о себе; ей всегда казалось, что это никому не интересно, и боялась выпячивать свою персону, потому что другим могло стать скучно. Она всегда полагала, что лучше всего вести себя спокойней и с достоинством.
— Превосходно, — Ханна вздохнула, когда официант поставил перед ней стакан водки со льдом. Она увидела, как Эмма смотрит куда-то через весь зал и проследила за ее взглядом.
— А, правда, он красив? И он сам, кажется, заметил тебя.
Эмма отвернулась и покраснела:
— Я заметила их только потому, что они одни, как и мы. Все остальные сидят в компании.
— Я полагаю, люди обычно путешествуют с друзьями, — сказала Клер. — А куда ты смотрела?
— На тех двух мужчин, — сказала Ханна, — рядом с фортепиано.
Клер нашла их. Один, Помоложе, не отрываясь глядел на Эмму. Ханна была права: он был необыкновенно красив, лицо смуглое и мрачноватое, почти задумчивое, волосы пышные и черные, с челкой на лбу. У него были полные губы и густые брови, он нетерпеливо ерзал на стуле, как будто тот был слишком мал для него. Мужчина с ним рядом был, определенно, его отцом, с такими же толстыми губами и черными бровями, которые почти срослись, хотя его волосы были серого стального цвета, а глаза чуть прикрыты веками, что придавало ему более отстраненный и таинственный вид, чем тот, что был у его сына. Он поймал взгляд Клер, улыбнулся и приветливо кивнул.
— Они оба весьма красивы, — заметила Ханна задумчиво. — Как занятно видеть отца и сына, путешествующих вместе. Интересно, они американцы? Выглядят, как иностранцы — вероятно, из Италии.
— Не знаю, не заметила, — сказала Эмма и они втроем рассмеялись.
Подошел официант, чтобы принять заказ, потом принесли их ужин, и когда корабль оставил огни Ванкувера позади, и плавно двинулся на север по синей ледяной воде, они неторопливо ели, едва ощущая, что плывут, но уже как-то почувствовали, что стали отрезанными от земли.
— Немного жутковато, да? — спросила Эмма, когда они приступили к кофе. Столовая зала пустела, люди перемещались понемногу в ночной клуб или в казино, или в комнату для коктейлей, и становилось все легче уловить музыку и различить голоса немногих оставшихся.
— Разве не жутко? — сказала она снова. — Я хочу сказать, ведь мы сидим и едим где-то в Нигде, и движемся непонятно куда с пятью или шестью сотнями незнакомых людей.
— В Нигде, — улыбнулась Ханна, — с факсами и телефонами, телевизорами и кино и…
— Да, но все равно странно, — настаивала Эмма. — Мы не на земле; мы даже не так близко к ней. Я хочу сказать, что это похоже на то, что мы потеряли нечто, что делает нас нами. Мы же не можем жить здесь: если корабль потонет или мы упадем за борт, то в воде не выживем: мы в злом месте. То же самое было на самолете, когда мы летели в Ванкувер: разве вы не почувствовали? Мы были отсоединены, просто плыли, вы понимаете, отрезаны, где-то, где все бесконечно и так… таинственно; как будто ничего нет, что может нас защитить, если что-то случится. Я не знаю, но мне немного жутко.
— Это романтическая мысль — мне она нравится, — сказал кто-то низким голосом. Они быстро поглядели наверх, на тех двоих мужчин, которых рассматривали чуть раньше. — Извините за то, что вмешались, — сказал старший, который только что говорил, — но мы были бы очень рады, если вы присоединитесь к нам и мы выпили немного вместе. Я Квентин Эйгер, — он протянул руку Клер, — и она пожала ее. — А это — мой сын, Брикс.
— Необычное имя, — заметила Ханна, — семейное прозвище?
— Имя матери, — сказал юноша таким же низким голосом, как и его отец, — от Брикстон.
— Что ж, — сказала Ханна, — наши имена не так экзотичны. Я Ханна Годдар, а это Клер и Эмма Год-дар. — Она поглядела на Клер, ее брови поднялись.
— Да, — сказала Клер в тишине, — мы будем рады к вам присоединиться.
Она попыталась сказать все небрежным голосом, но эти двое высоких, мощных на вид мужчин, нависших над их столиком, заставляли ее нервничать и волноваться — о чем они будут говорить? Как девочка, подумала она снова; ведь мы с Эммой не так много всего знаем. Теперь все они стояли, и она вместе с ними. Вот что значит иметь много денег, подумала она: приходится учиться тому, как обращаться с другими мирами.
Что касается беседы, то ведь Ханна будет с ними. А она, кажется, всегда знала, как и что следует говорить.
Они пошли к комнате для коктейлей вслед за Квентином Эйгером и его сыном. Как овцы, подумала Клер, но когда они уселись в глубокие кресла вокруг низкого столика для коктейлей, она встретила взгляд Квентина и разглядела в его глазах одно восхищение. Она посмотрела на Эмму, поглощенную речью Брикса, затем на Ханну, которая оглядывала комнату, нарочно предоставляя Клер и Эмму самим себе. Квентин наклонился к Клер:
— Я восхищен вами и вашей дочерью. Вы обе необычайно красивы, и, кажется, очень дружны.
— Спасибо, — сказала Клер. — Мы действительно хорошие подруги. По крайней мере, большую часть времени.
Он коротко рассмеялся:
— Что ж, это честно. А Бриксу и мне даже этого не удается.
Клер удивленно сказала:
— За ужином вы казались так близки.
— Мы просто похожи. И поэтому людям всегда кажется, что мы близки. Но такого никогда не было, с самого его рождения.
Клер удивила его быстрая откровенность. Она даже насторожилась, но Квентин этого, казалось, не замечал:
— Наверное, еще сказывается и то, что теперь мы работаем вместе: это часто увеличивает напряжение в отношениях между поколениями. Не похоже, чтобы у вас с Эммой были такие же проблемы.
— Совместной работы? Нет, Эмма только что закончила школу.
Теперь пришла очередь ему удивиться:
— Выглядит она старше. — На его лице появилась задумчивость, когда он посмотрел на Эмму и Брикса.
— Ей семнадцать, — сказала Клер небрежным тоном, но ясно было, что это предупреждение, сообщение, которое Квентин должен передать своему сыну. Клер присматривалась к Эмме и Бриксу еще тогда, когда они шли впереди нее к комнате для коктейлей, и поняла, какая они изумительная пара: высокая и гибкая Эмма в пене красного платья с сияющими от света рыже-золотистыми волосами, и Брикс, смуглый красавец, выше ее на полголовы, широкоплечий, в походке легкая развязность, которой Клер не доверяла.
— Значит, она идет в колледж? — спросил Квентин. Клер кивнула:
— В сентябре.
А вы? Где вы живете?
— В Уилтоне, Коннектикут. Мы недавно купили там дом.
— Какой чудесный сюрприз, — сказал он, широко улыбаясь. — Мы соседи. Я живу в Дариене; у меня компания в Норуолке.
— Норуолк, — повторила Клер, вспомнив, что сказала агент бюро путешествий. — Лаборатория, да? Я позабыла название…
— Эйгер Лэбс. А откуда вы знаете?
— Агент из бюро рассказал мне о том, что билеты в этот круиз заказали некоторые важные люди.
Он нахмурился:
— Агент — глупая женщина. Интересно, скольким еще она разрекламировала мое путешествие.
— Извините. Я не…
— Это не ваша вина, а ее. И в данном случае я должен быть благодарным ей, так как это, кажется, нас и столкнуло вместе. Но больше ее услугами я не воспользуюсь, и, если вы дорожите своим уединением, то советую вам сделать "то же самое. Вы сказали, что недавно купили дом. Там живете только вы с Эммой?
— И Ханна. — Официант принес их напитки и засуетился рядом, расставляя точно перед каждым его заказ, и в центр стола — вазочки с орехами и сладостями.
— Хорошо, — сказал Квентин; официант понял, что это слово означает приказ уйти, и оставил их. — Только Ханна?
— Да, — сказала Клер.
— Вы вдова? В разводе?
— В разводе, — она взяла свою рюмку с коньяком и откинулась назад. Теперь она была более расслабленна, хотя часть ее, наблюдавшая Эмму, оставалась настороже и немало подивилась тому, что Эмма тоже заказала коньяк; раньше она не пила ничего, кроме вина — не больше стакана, иногда, и Клер разрешила ей это только тогда, когда она перешла в старший класс. Коньяк и Брикс в один вечер, подумала Клер — крепкая смесь. В этот момент Эмма подняла глаза и встретилась с ее взглядом. Она слабо и быстро улыбнулась и опустила взгляд на свои сжатые руки. Надо будет поговорить об этом, подумала Клер, вечером или завтра утром.
Но теперь она снова повернулась к Квентину. Она хорошо знала ритуал, который проходили мужчины и женщины, перед тем, как познакомиться; обычно он ее раздражал, потому что она ненавидела предсказуемый поток вопросов о работе, о доме и прежних мужьях и о том, что ей нравится и не нравится — все это превращало первую встречу, а часто и вторую, в интервью, а не беседу. Но Квентин был приятен и добродушен: он не напирал, и когда говорил с ней, и с официантом; он вел беседу ненавязчиво, точно так же, как пригнал их из столовой залы в комнату для коктейлей.
Как это удобно, подумала Клер, взвалить все на сильного человека.
Она увидела, что Эмма снова подняла глаза, воровато поглядела на нее, и ее заинтересовало, на что дочь смотрит. Она села прямее, чуть отодвинулась от Квентина, и опустила глаза. Я не должна так сильно выказывать свой интерес к мужчине перед дочерью; это может ее шокировать.
— Мы с Бриксом мало жили вместе, — говорил Квентин. — Мы с ним часто ссорились раньше, но все время пытались разобраться и как-то ужиться, пока он не пошел в частную школу-пансионат, а затем в колледж. Теперь, конечно, у него свое жилье. Я думаю, у него все в порядке; большинство детей встают на ноги крепко, даже если у них было и тяжелое детство, но Брикс, наверное, преуспел в этом больше других.
— Тяжелое детство? — переспросила Клер.
— Ну, как обычно: родители слишком поглощены своими проблемами, и тому подобное. — Он сделал паузу. — Нет, думаю, что для вас это не так уж обычно, да? Вероятно, для вас Эмма была средоточием всей жизни и вы давали ей все, что она хотела.
Клер улыбнулась и покачала головой:
— Нет, я не могла — у нас никогда не было достаточно денег. Но я уделяла ей много внимания.
— Большую часть своего внимания.
— Ну да, когда мы были вместе.
— А вы никогда не выходили замуж еще раз?
— Нет. — Она чуть помолчала. — А вы?
— О, сотню раз. Точнее, три раза, с тех пор как мы развелись с матерью Брикса. А она пробовала выходить замуж тысячу раз. Брикс это, конечно, ненавидел: я думаю, ему казалось, что он какой-то талисман, который мы таскаем из одной семьи в другую. А в семье я много не был — все больше на работе. Но ведь и вы тоже так, разве нет?
— Нет, что касается времени. Я брала Эмму с собой, когда она была еще маленькой — мне разрешали это. И в ее первые годы в школе, когда она все еще была мала, я работала неполный день и брала работу на дом. А ваша жена работала?
— Нет. — Он улыбнулся. — Она занималась покупками. Это была ее карьера — и она достигла больших успехов.
— Что это значит? — спросила Клер с любопытством.
Квентин поднял брови:
— Это значит, что у нее пылкое увлечение — всю жизнь изучать, что могут ей предложить лучшие искусники всего мира, и где это найти, и как достать это по лучшей цене. — Он улыбнулся. — Я думал, что все женщины с рождения знают это.
— Это почему? Он пожал плечами:
— Извините, это была плохая шутка. Женщины, с которыми я был знаком, казались экспертами в этой области с той поры, как они научились ходить, но, может быть, они не были так типичны. Но вы тоже любите ходить по магазинам, не так ли? Вы, должно быть, получаете удовольствие от покупок, время от времени, вместе с дочерью? — Он поглядел на ее платье. — У вас прекрасный вкус.
Клер покраснела от удовольствия.
— Мы совсем недавно сделали много всяких покупок, но мы не знатоки в этой области. — Она чувствовала неохоту говорить о деньгах и о том, как они ей достались. — Когда вы были на работе, а Брикс рос, вы работали в Эйгер Лэбс?
— Нет, я занимался облигациями в Нью-Йорке. И делал кучу денег — это было не сложно в восьмидесятые — а затем мне наскучило и я стал подыскивать себе другое занятие, что-нибудь, не связанное с Уолл-стрит. — Он поглядел через стол на Брикса. — Я не умею справляться ни с чем, кроме денег; ничто другое мне не подчиняется. Поэтому я нашел еще двух инвесторов и мы купили Эйгер Лэбс, тогда — Норуолк Лэбс. Это был хороший ход.
— Для вас или для семьи?
— Для меня и для компании.
— А Брикс?
— Он жил с матерью в Нью-Йорке, и со мной и моей женой в Норуолке летом. Мы всегда нанимали для него гувернера, и его мать — тоже, но он с ними не уживался. Конечно, о нем нелегко было заботиться; у него был такой вспыльчивый характер, что когда он всерьез выходил из себя, то крышу смести мог, но ведь и никто из тех, кого мы нанимали, не жаждал стать его другом.
Клер поглядела на него, изумленная прозвучавшей в голосе гордостью, когда он рассуждал о характере сына.
— Разве родители не были ему друзьями? — спросила она, удивляясь собственному нахальству.
Он помолчал.
— Я пытался говорить с ним, как с равным, объяснить, что и мне было трудно, все те годы, от одного брака к другому, и все без успеха, но, конечно, он мне никогда не верил; он думал, что я делаю все, что хочу, за его счет, а его просто таскаю за собой.
— Он был прав, — сказала Клер, снова себе удивляясь.
— Частично, — сказал Квентин кратко. — Вам повезло больше, кажется, и Эмма у вас чувствует себя уверенно.
— Ну, просто у меня был только один муж, и поэтому — много времени. — Клер с ужасом подумала, что с ней случилось: она никогда так не наскакивала, особенно на незнакомых людей.
Он нахмурился:
— Вы хотите сказать, что мы уделяли больше внимания своим бракам, чем нашему ребенку. Мы приняли такое решение; я не верю JB то, что должен отнимать от своей собственной жизни что-то, чтобы дать ребенку все, что, как считают некоторые специалисты, ему нужно. Вы, кажется, смотрите на это иначе. Когда вы развелись?
— До рождения Эммы. Его брови поднялись:
— Короткий брак.
— Да. Он не хотел ребенка и поэтому ушел. — Клер замолчала и подумала, уж не хочет ли он, чтобы она рассказывала о себе так же откровенно, как он о своей жизни. Я не могу, сказала она себе, мне почти не о чем говорить, кроме Эммы. Она увидела свое отражение в овальном зеркале с изящной рамой — корабль, казалось, был переполнен зеркалами; очевидно люди в круизах любят постоянно себя разглядывать — и разглядела себя рядом с профилем Квентина. Вот и я, подумала она изумленно. Как я могла угадать, что окажусь здесь, на этом чудесном корабле, который плавает по незнакомым волнам к незнакомой земле, в компании с очень красивым мужчиной, которому, кажется, мое общество нравится? Ее пробрала легкая дрожь, как будто она чего-то испугалась. Нет, нет, подумала она, это безумие. Ведь вот все, о чем я мечтала, это самый лучший вечер в моей жизни. Одно то, что все так великолепно, не означает, что нечто опасное поджидает за углом. Приключения, может быть, но не опасности. Потому что у нас есть деньги. Деньги все меняют, деньги все превращают в приключение.
Она ощутила какое-то движение и, повернувшись налево, увидела Ханну, вставшую со своего кресла.
— Спокойной ночи, — сказала она Клер и коротко кивнула Квентину.
Клер поглядела за нее и увидела высокого мужчину с ниспадающими белыми волосами и густой белой бородой. Его глаза были ослепительно синие, а рот, частью скрытый, выразил неожиданную ласковость, когда он встретился глазами с Клер и улыбнулся ей. На нем был вельветовый жакет и экстравагантно разрисованный галстук.
— Форрест Икситер, — сказала Ханна, проследив взгляд Клер. — Мы оба из Филадельфии, почти из одного квартала. Мы идем в библиотеку, чтобы поглядеть на некоторые книги, которые, как он думает, мне понравятся.
Клер уставилась на нее. Ханна стеснялась, почти краснела — вероятно, — потому что ее новый друг был очень молод, подумала Клер — но она бы не краснела, если только это не вид романа, а такого быть не могло. Не могло или могло? — усомнилась Клер.
— Увидимся утром, — сказала Ханна, не оставляя места для комментариев. С прямой спиной она взялась за руку Форреста Икситера и они удалились.
— Как странно, — пробормотала Клер. Медленно она развернулась обратно к Квентину и попыталась вспомнить, о чем они говорили. Ах, да, он спрашивал ее о ее замужестве. Ну, разговора об этом ей не вынести. — Расскажите мне о Бриксе, — попросила она. — Он ваш единственный ребенок?
— Нет, есть еще двое мальчиков, но их матери не хотят, чтобы я участвовал в воспитании, и я не против; я уже понял, что другие мужчины гораздо лучше справляются с родительскими обязанностями, чем я. Я с детьми нетерпелив; думаю, вы это уже заметили. Не то, чтобы я не любил их, просто я не получаю удовольствия от попыток заполнить пробелы в их знаниях и опыте до той степени, чтобы с ними можно было общаться. Сейчас я нахожу Брикса интересным — раньше нет, никогда. А вы с Эммой всегда были близки?
— Всегда. Нас было только двое, и денег было так мало, что мы зависели друг от друга во всем. И мне очень нравилось знакомить ее с миром и делить с ней радость от каждого нового открытия, как будто я сама его сделала, впервые.
— Что ж, ваше финансовое положение, кажется, изменилось с тех пор, — сказал он. Рядом завертелся официант и он кивнул: — Всем то же самое.
— Только не для… — начала Клер, но прервалась. Стакан Эммы все еще был почти полон; она едва отпила, и было бы гораздо лучше поставить перед ней еще один стакан, чем принимать за нее решения на глазах у всех.
Квентин был спокоен и она решила, что он ждет от нее рассказа об изменении финансового положения. Она внезапно устыдилась слова «лотерея». Ведь она не заработала свои шестьдесят миллионов; она не сделала ничего, только купила билет. Это не был успех, а просто удача — удача. Так с ней было всегда — не она что-то меняла, а что-то меняло ее.
Я могу сказать, что получила наследство, — подумала она. Или одолжила денег на это путешествие, или скопила их.
Или просто промолчать. Кому какое дело, как ей и Эмме удалось приобрести все эти одежды и драгоценности и принять участие в круизе?
Но Квентин явно был откровенен с ней, говоря о своем сыне и своих браках, и она чувствовала, что провалится на каком-то очень важном месте, если солжет сейчас или смолчит.
— Я выиграла в государственную лотерею, — сказала она резко.
Он изумился:
— Вы молодец. Думаю, что выигрыш был немалый. Клер кивнула:
— Это все для нас изменило.
Определенно, он не читал о ней в газетах, и также было очевидно, что его это и не интересовало. Он даже не спросил, сколько она выиграла. Она поглядела на него молча, думая, чем же она его так заинтересовала.
— Я была дизайнером по графике, — сказала она наконец. — Ассистентом в бригаде «Дэнбери Грэфикс».
— Я знаю эту фирму. Они однажды предлагали нам свои услуги. В конце концов мы дали работу кому-то другому, но я помню их дизайн — упаковки для шампуня — он был хорош. — Клер молчала и он пристально посмотрел на нее. — Вы работали над ним.
— Моя группа,
— А чья была идея? Клер колебалась:
— Идея была моя, но мы работали как бригада.
— Вы хотите сказать, что они были бригадой, а у вас не было выбора?
— Нет, я хотела сказать то, что сказала. Я была частью бригады и делала свою работу.
— Которая заключалась в том, что вы потеряли право на свои собственные идеи?
Она ощутила вспышку гнева. Почему бы ему не оставить эту тему? Она смирилась с тем, что другие пользовались ее идеями: это давало ей работу.
— Неважно, — сказала она коротко.
— Я в это не верю. Вы гордая, прекрасная женщина; почему же вы не гордились всем, что делали? У вас было право гордиться, и быть признанной и оцененной; у вас было право требовать полной власти в том, что вы сами делаете, от начала и до конца. Я бы не потерпел, если бы кто-нибудь попытался отнять у меня такое право.
Клер увидела, как Эмма снова подняла глаза, но теперь она была слишком сосредоточена, чтобы волноваться о том, на что смотрит ее дочь.
— А как бы вы помешали этому? — спросила она Квентина, улыбаясь.
Он пожал плечами:
— Есть много способов. Но как только вы позволяете другим вставать у вас на пути, или перебегать перед вами, то они рассматривают вас, с этого времени, только как жертву и соответственно с вами и обращаются. Никто со мной такого себе не позволял.
Улыбка Клер исчезла. Она ощутила неприятный холодок от небрежной уверенности в его голосе.
— Никто не вставал на вашем пути? И не перебегал раньше вас?
— Нет — уже очень давно, и это случилось лишь один раз. Это был урок, который я получил в то время, как меня передавали от одних приемных родителей другим, до тех пор, пока я не освободился от всего этого в четырнадцать лет. Вы учитесь заботиться о себе сами, когда нет никого другого, кто сделал бы это за вас, и вы узнаете, что все зиждется на возможности контролировать то, что с вами происходит, не позволять событиям вести вас за собой. А после этого единственное, что имеет значение — это влияние. Есть разница между влиянием и властью на большой сцене, на уровне народа или в международном деле: у многих есть реальная власть, но влияние достается другим, если они знают, как его добиться. Вот эти-то и есть люди — в большинстве своем незаметные, невидимые — которые на самом деле управляют механизмом всего мира.
— И вы один из них? — Впервые Клер почувствовала, что его речь ей противна, и подумала, не заметно ли это по ее голосу. Но если он и заметил, то проигнорировал.
— Пока нет. Но буду. Вам удалось подчинить себе свою собственную жизнь так, что стало хорошо и вам, и Эмме, и вы сделали это сами. Или вам помогали родители?
— Нет. У меня их не было.
— Ну что ж, тогда вы понимаете, о чем я говорю. В жестоком мире мы часто вынуждены поступать жестоко, и никто не может нас в этом винить. Вы сказали, что были дизайнером по графике. Что это значит?
— Я ушла с работы не так давно.
— Когда выиграли в лотерею? — Да.
— Вы молодец. Никогда не мог понять, почему люди утверждают, что их жизнь не изменится, если они вдруг станут богатыми. У большинства наверняка изменится; их жизни обычно такие банальные и смешные. Что вы будете делать после путешествия?
Клер молчала, застыв от страха сказать что-нибудь, что прозвучит банально или смешно.
— Ведь вы еще не заполнили свое расписание жизни, — продолжал Квентин. — Я надеюсь, мы будем видеться, когда вернемся домой. Мне хотелось бы показать вам несколько своих любимых мест, и познакомить вас со своими друзьями.
Клер почувствовала расслабление. Какой бы тест он не проводил, она прошла его.
— Я еще не решила, что буду делать, — сказала она. — Не заполнила расписания.
На другом конце стола Эмма и Брикс поднялись на ноги.
— Мы хотим прогуляться по палубе, — сказала матери Эмма. — Я не знаю, когда вернусь.
Непроизнесенное «не жди меня» повисло в воздухе.
— Мне кажется, до полуночи вполне достаточно времени, — сказал Квентин Бриксу, — чтобы хорошенько изучить палубу.
— Конечно, — ответил Брикс. Но его взгляд потяжелел и Клер поняла, как легко он может стать угрюмым, и что произойдет со всем его лицом, когда случится та самая вспышка раздражения, которая может смести крышу. Она даже не до конца уразумела, как ей удалось представить это столь ясно. Он был чрезвычайно красив, коренастей, чем отец, но с такими же широкими плечами, квадратным подбородком и короткими, сильными пальцами. И точно как отец, он носил отлично скроенный костюм и галстук, который нельзя было назвать ни слишком броским, ни слишком сдержанным. По правде говоря, казалось, что в Бриксе совершенно нет ничего такого, из-за чего можно было тревожиться, даже матери семнадцатилетней девушки. Но Клер все же тревожилась.
— Мама волнуется, — сообщила Эмма Бриксу, когда они шли через людную комнату. Он придержал для нее двойные двери и они вышли на палубу. — О, здесь холодно. Я даже не думала.
— Да нет, все отлично, — сказал он, и сняв пиджак, накинул его ей на плечи. — Это дает мне возможность проявить галантность.
— Какое странное слово, — сказала Эмма. — Никто уже так не говорит.
— Отец говорит. Он любит такие словечки. Старомодные.
— А он старомоден?
— На самом деле — нет; ему нравится все современное, ты понимаешь, мебель и живопись и тому подобное; и он мог бы быть настоящим придурком — ой, извини — но он, как ты знаешь, бизнесмен. Ему просто нравится внушать людям мысль, что он старомоден, покупать цветы и придерживать двери, понимаешь — все такие вещи.
Эмма кивнула:
— Он очень красивый. Он и моя мама, кажется, неплохо сошлись, и так быстро.
— Так вот почему она волнуется? — Они брели по палубе в рассеянном свете носового фонаря. С одной стороны от них тянулся длинный сплошной ряд парусиновых шезлонгов, с другой, за перилами, белая лента лунного света лежала на ленивых, темных волнах внутреннего прохода. Были различимы несколько звезд, и Эмма уперлась взглядом в одну из них, самую яркую, повисшую низко в небе. Для меня, подумала она, светит только для меня. Пиджак Брикса уютно грел плечи. Звезда светит ради самой чудесной ночи в моей жизни.
— За меня она волноваться не может, — продолжал Брикс. — Она обо мне ничего не знает.
— Может быть. Мама волнуется, и в половине случаев нельзя понять, из-за чего. Я думаю, у мальчиков по-другому.
— Ну, обо мне никто никогда не тревожился. Мать не была со мной долго, а затем пошел целый парад мачех, о которых я тебе говорил, и они едва меня замечали; они были слишком заняты придумыванием способов удержать моего отца. Только им это не удавалось: он ото всех ушел. Единственные люди, которые обо мне заботились, были все те гувернеры, которых постоянно нанимала мать, но они это делали только потому, что боялись потерять работу. Между женами отец меня вызывал и оставлял жить с собой, но и он нанимал гувернеров, а когда снова находил какую-нибудь женщину, то отправлял меня обратно к матери, до тех пор, пока ему не надоедала очередная жена. Хотя много раз они и не женились, а просто жили вместе, а потом он решал, что все кончилось и можно продолжать дальше. Он всегда был такой: делал то, что хотел. Он никогда даже не намекал на то, что собирается сделать, а просто делал какой-то ход, и если что-то было не по нем, то от этого избавлялся.
Его голос был почти лишен — выражения, но Эмма уловила гордость — больше в голосе, чем в самих словах. Почему Брикс гордился отцом, который не обращал на него внимания? Но ей не хотелось сейчас разбирать Квентина, пока ей не станет ясно, гордится ли Брикс своим отцом на самом деле или нет.
— Он производит хорошее впечатление, — сказала она.
— Точно. — Некоторое время они гуляли молча. — Ему нужно, чтобы что-то происходило, ты понимаешь, чтобы всегда что-нибудь да случалось; тихая жизнь его убивает. Каждый год он становится богаче, чем был, и важнее, и у него с каждым годом все — больше власти, в общем — лучше и больше. Будь по-другому, для него это как смерть — он мне сам говорил. Он всегда с кем-то соревнуется.
Эмму вдруг осенила мысль, что Брикс рассуждает о самом себе, говоря об отце, что в этом они одинаковы, и что Брикс действительно им гордится и постарается быть похожим и во всем другом, может быть, и в том, что не так уж и хорошо. Но она позволила этой мысли уйти: ей так не хотелось пытаться ее удержать. Густое бормотанье Брикса, так близко у ее уха, гуд корабельных двигателей, который, казалось, проходил по ним дрожью, все еще не исчезавшее тепло от коньяка, который она едва пригубила, все словно вынуждало ее открыться этой мягкой ночи, перестать думать и просто чувствовать.
— Ты изумительна, когда слушаешь, — заявил Брикс. Он взял руку Эммы и положил ее на сгиб своей, так, что какая-то часть его тела оказалась прижатой к Эмме. — Знаешь, я тебе рассказывал о Эйгер Лэбс, там. Обычно это не так уж здорово работать на своего старика, но мы действительно работаем вместе, я хочу сказать, он доверяет мне, и все больше; я вице-президент компании и она скоро станет моей, когда ему надоест, или он купит еще несколько других. — Он помедлил. — От него многому можно научиться; он на голову выше остальных, он всегда превосходит их и по делам и по мыслям.
— Ты похож на него, — сказала Эмма.
— Знаю. Ты должна посмотреть на его фотографии — в моем возрасте — как близнецы. Иногда меня это пугает, как будто я — это не я, а просто его копия. — Он остановился и развернул Эмму к себе. — Мне нравится говорить с тобой. И имя твое нравится. Эмма. — Он произнес это мягко, словно лаская слово своим голосом. — Эм-м-ма. Как будто мурлыканье. Наверное, его можно напевать вместе с дыханием, даже когда говоришь о чем-то другом. И ты так красива. Я просто смотрю на тебя и произношу твое имя: как это может быть? Господи, да ты краснеешь. Я и не думал, что девушки еще это умеют. Тебе нечего стесняться: я очень искренен. Искренен и галантен.
Эмма поискала в его лице насмешку, но не нашла. В тусклом свете тени обозначили впадины на его щеках, высокие скулы, и резкие линии его носа. Ей нравилось на него смотреть, нравилось наблюдать, как он говорит. Ее привлекал его рот, полные чувственные губы, которые, казалось, обещали таинственные удовольствия, и его глаза, черные, как океан, или как зеркала, которые ничего не отражают.
Он снова пошел, увлекая Эмму за собой. Захваченная врасплох, она споткнулась, и его хватка стала крепче.
— Будь рядом. Я не хочу тебя потерять.
Эмма поплыла вслед за ним, шаг за шагом. Вот что значит быть богатой: встречаться с такими людьми, как Брикс и его отец, и жить такой же жизнью, как они.
— Вся штука в том, — сказал Брикс, — что когда ты растешь сам по себе и никто на тебя более или менее не обращает внимания, то начинаешь понимать, что именно нужно делать, чтобы выжить. Я понял это уже давно и теперь мне никто не нужен; не то, чтобы со мной грубо обращались — просто я был сам по себе.
Я могла бы сделать так, чтобы ты нуждался во мне, подумала Эмма. Я могла бы сделать тебя счастливым.
Через минуту до нее дошло, что Брикс сказал нечто странное. Зачем он говорил, что не хочет терять ее, а потом, почти сразу после, что ему никто не нужен? Она уже открыла рот, чтобы спросить, но затем прикусила губу. Когда-нибудь я спрошу, подумала она, не теперь; теперь ей не хотелось разгонять все чары.
Он был так красив, и так много знал, а когда он произнес ее имя, подержав его во рту, словно изысканное вино, то оно прозвучало для нее совсем по-другому, и она подумала, что и она сама другая, какая-то новая, и только из-за Брикса. Ему двадцать четыре года, и он знает больше, чем любой парень его возраста. Он знает все о плавании в батискафе на Каймановых Островах, и о том, как ездить на мотоциклах по Уэлшу; он ходил на лыжах в Гштааде и спускался по склонам в Аспене; он ездил на велосипедах среди виноградников Испании и летал на шарах в Бургундии, и участвовал в гонках на катерах в Монако, и ездил верхом по тосканским холмам. Казалось, не было ничего такого, чего бы он не пробовал, и Эмма слушала его с тоскливым чувством, что ей никогда его не догнать, потому что, что бы она ни делала, Брикс всегда будет далеко впереди, более умелый и знающий, и опытный, чем она может надеяться когда-либо стать.
Ее рука была теплая и твердая в его ладони; их тела соприкасались во время ходьбы, и Эмма чувствовала себя открытой и готовой ко всему, и такой счастливой, что едва могла вместить в себя эту радость, но где-то глубоко под счастьем скрывалась тревога — а не скучно ли ему с ней, так мало знающей. Она попыталась вспомнить что-нибудь, что показало бы ему, что она какая-то особенная, что-нибудь, что впечатлит его и заставит хотеть ее больше, чем всех тех других женщин, которые, без сомнения, лежали, ожидая его по всему миру.
— А моя мать выиграла лотерею, — выпалила она.
— Вот это да! — Брикс снова остановился. — И сколько это было?
Волна смущения охватила Эмму. Слишком много, прозвучит как ложь.
— Так сколько? — повторил он.
— Шестьдесят миллионов долларов, — сказала она и поспешно прибавила, — но, конечно, мы все это не получим: нам будут выплачивать в течение двадцати лет и отнимут налоги…
— Шестьдесят миллионов! Боже ты мой — шестьдесят миллионов? Это больше, чем лотерея — это просто горшок золота! Слушай, это самая потрясающая вещь, которую я слышал! И что вы собираетесь с ними делать?
— Все, — сказала Эмма.
Он рассмеялся; он был ужасно взволнован:
— Например? Ну, так, с ходу?
— Ох, посмотреть все те места, которых не видела — а это весь мир, практически — и узнать про плавание в батискафе и езду верхом, и про лыжи и воздушные шары и… про все.
Он снова рассмеялся:
— И когда ты собираешься начать?
— Не знаю. Я осенью иду в колледж, но кое-что я могу успевать и летом…
— Да ты можешь отделаться от колледжа. Можешь начать прямо сейчас. Эмма, это будет потрясающе — я могу тебе помочь. Ты понимаешь, поучить тебя. Я увезу тебя туда, куда ты захочешь; мы объездим весь мир; мы поедем…
— Но ведь ты работаешь. А я должна идти в колледж. Моя мама хочет, чтобы я отучилась в колледже.
— Слушай, ты ведь уже взрослая…
— Это ее деньги, — сказала холодно Эмма. Брикс опомнился.
— Точно. Я увлекся. Ты лучше знаешь, ты и твоя мама; я не собираюсь вмешиваться. Но может быть, когда ты решишь, что пора, ты дашь мне знать? Мне бы хотелось в этом поучаствовать, Эмма, и я помогу чем смогу. — Он повернул ее к себе и обвил руками. Он был на четыре дюйма выше ее; как раз, подумала Эмма. — Боже, какое счастье, что ты здесь. Эмма. Эмма.
Он легко поцеловал ее, затем прижал к себе крепче и открыл ее губы своими. Пальцы Эммы оказались в его волосах — она хотела раствориться в нем. Счастье. Какая удача. Моя счастливая звезда. Моя счастливая ночь. Не прекращайся, взмолилась она, не кончайся. Я никогда не попрошу ни о чем другом; я только хочу, чтобы это длилось вечно.
— Полночь уже скоро, — сказал хрипло Брикс. — В следующий раз мы устроим это получше. Ну же, Золушка, я препровожу тебя к твоему порогу. Ты позавтракаешь со мной завтра? А ленч? А ужин?
Эмма открыла глаза. Ее немного шатало в объятиях Брикса:
— Я согласна, — сказала она. — На все это.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Золотой мираж - Майкл Джудит



Нудно, нудно, нудно!!! Бррр...
Золотой мираж - Майкл ДжудитКатя
24.08.2013, 0.45








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100