Читать онлайн Золотой мираж, автора - Майкл Джудит, Раздел - ГЛАВА 19 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Золотой мираж - Майкл Джудит бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.64 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Золотой мираж - Майкл Джудит - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Золотой мираж - Майкл Джудит - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Майкл Джудит

Золотой мираж

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 19

Кровать Эммы находилась в самом углу большой палаты, ярко освещенной флуоресцентными лампами и заполненной всяческими приборами: тут были металлические коробочки, пластиковые трубки и провода, мониторы с заостренными пиками или волнами на экранах. Узкая кровать со всех сторон была ограничена низенькими бортами-решетками, как детская люлька. Эмму частично скрывала занавеска. Ее глаза были закрыты, руки сложены на груди, от пластикового мешка, подвешенного на хромовом крюке рядом с кроватью тянулась к ее руке трубка, она дышала кислородом из маленького пластикового аппаратика, закрепленного на носу. Кожа была бледной, как пергамент, вообще единственным цветом в палате было рыжее золото ее волос, разбросанных по подушке. Все остальное было белое и хромовое, стерильное и холодное, строго функциональное, пахнущее антисептикой.
Клер села на пластмассовый стул рядом с кроватью, спиной к комнате. Она взяла Эммину руку и начала нежно ее поглаживать, как она делала всегда, когда Эмма заболевала.
— С тобой все будет хорошо, — сказала она тихо. — Ты поправишься. Ты снова будешь здорова и счастлива, и мы будем веселиться снова… Слова застряли в горле, и она быстро вздохнула.
Для нее весь мир был в Эмме: она не могла вынести мысли о нем без дочери. Они были так близки, многие годы их жизни просто сливались в одну, и Клер думала об Эмме как о самой себе, как о второй своей душе, которую она охотно передала дочери. Она, вторая душа, ликовала, когда видела какой женщиной стала Эмма. Если Эмма умрет, Клер знала, что она останется только частью личности, и никогда — целой, никогда снова не сможет увидеть мир как место собрания чудесных возможностей. Она не сумеет разглядеть никаких чудес со смертью Эммы, произойдет затмение, которое скроет всякий свет, и все в мире потеряет смысл.
Она не могла вынести мысли об этом. Ей хотелось закричать от собственного бессилия, она хотела выкрикнуть имя Эммы, схватить ее за плечи, трясти до тех пор, пока она не ответит. Но она продолжала тихо сидеть, глядеть на дочь, и глаза жгли слезы, которые она сдерживала изо всех сил, потому что решила, что когда Эмма откроет глаза, то увидит свою мать уверенной и улыбающейся, абсолютно уверенной в своей любви и способности помочь Эмме поправиться, помочь забыть прошлое.
Зачем ей это было нужно? Почему она хотела убить себя?
Нет, она не хотела, нет, нет. Слова неслись по рассудку Клер за всеми теми, которые она произносила вслух для Эммы. Она не стала бы пытаться убить себя. Случилось что-то другое. Она нам расскажет, что это было. Скоро. Когда очнется.
Когда очнется.
— Эмма, послушай меня, — сказала Клер настойчиво. — Слушай. Ты проснешься. Ты поправишься, и мы вместе сделаем кучу чудесных вещей, у меня столько идей о том, чем мы с тобой сможем заняться…
Она остановилась, сдержав дыхание. Она почувствовала, как рука Эммы шевельнулась в ее.
— Эмма? — Она подождала, едва дыша, как будто пытаясь уловить обманчивый звук. — Эмма сделай так еще. — И рука Эммы снова шелохнулась в ее ладони.
Клер закрыла глаза. В этой холодной яркой комнате, где были только они двое, вместе, близко, Эмма сказала своей матери, что она жива.
Клер потянулась губами к уху Эммы:
— Я здесь, Эмма, я близко, очень близко. Ты можешь посмотреть на меня? Ты можешь показать, что слышишь меня? Я не уйду никуда — я останусь здесь. Я не хочу бросать тебя, я помогу тебе проснуться, я помогу тебе выздороветь. Эмма, ты можешь взглянуть на меня? Можешь открыть глаза? Можешь показать, что слышишь меня? — Она сидела неподвижно, наклонившись вперед, держа руку Эммы, и ее губы касались уха дочери. А потом она вспомнила, как раньше пела, когда Эмме бывало плохо. Она не делала этого уже давно, но сейчас, очень тихо, запела снова старые колыбельные и народные песенки, которые Эмма любила: песни любви и дома, о разлуке и встрече, о родителях и детях, и снова, снова, о любви. Ее спина занемела, ноги застыли и ныли, но она не двигалась. Прошло уже два часа с тех пор, как сестра подвела ее к Эмме, но она все еще держала дочь за руку, говорила, пела и снова говорила.
Эмме казалось, что река, нежная, сладко журчащая речка несет ее на своих волнах. Она плыла, и когда опускала руку в воду, то ощущала, какая она теплая и ласковая, не было ни тряски, ни рывков, только нежный и тихий, устойчивый звук, который так уютно нес ее вперед, подальше от опасности. Она любила эту реку, ей чудилось, что она никогда ничего не любила так, как ее, и она ныряла, всплывала вверх и позволяла ей нести себя куда угодно.
Я не брошу тебя, я помогу тебе проснуться, я помогу тебе поправиться.
Голос, казалось, был внутри нее самой, но она знала, что это голос ее матери. И внезапно Эмма поняла: я не умерла. Я умирала, но не умерла. Я не умерла потому, что меня нашла мама.
— Я помогу тебе выздороветь. — На этот раз голос был снаружи, шепот, тихое дыхание в ее ухе. Голос ее матери. Ее мама нашла ее и была с ней, говорила с ней. Ее мама заботилась о ней. — Эмма, ты можешь взглянуть на меня? Можешь открыть глаза?
Я хочу, но веки так тяжелы…
— Эмма, дай мне знать, что слышишь меня. Натужно, заставляя свои уже разучившиеся мышцы двигаться, Эмма открыла глаза — и посмотрела в глаза своей матери… — О, Эмма, слава Богу, слава Богу… — Клер наклонилась и, обхватив Эмму за плечи, привлекла к себе и стала целовать в щеки и лоб. — С тобой все будет хорошо. Обещаю, с тобой все будет хорошо.
Моя мама так красива, думала Эмма, нет в мире никого прекрасней моей мамы. Ей захотелось рассказать, как прекрасна ее мама, и как она ее любит, но слова не шли. Она пробовала говорить, но горло было словно сковано. Она могла только думать — слова были в ее голове, и она образовывала из них предложения, но как же тяжело было их протолкнуть наружу! Ужасная усталость сдавила ее глаза и теперь не давала пошевелиться горлу и губам. Эмма пыталась снова и снова, но бесполезно — она не могла говорить.
Это ее напугало. Может быть, она никогда не сможет теперь говорить, или вовсе не очнется, может быть, ей только снится, что здесь ее мать и она на самом деле все еще умирает. Она вспомнила, что ей думалось, когда она умирала. Очень много не вспоминалось, но ей это было, знакомо. Она поглядела мимо матери, на белую занавеску, и снова — назад, недоумевая, где она.
— Ты в больнице, — сказала Клер. — В Нью-Йорке. Мы привезли тебя сюда, после того, как нашли. Ты была очень больна. Когда тебе станет лучше, мы увезем тебя домой.
Кто? — подумала Эмма. Она поглядела на мать.
— Ты можешь говорить? Попытайся, Эмма. — Клер увидела, как раскрылись ее губы. Но никакого звука не вышло, глаза Эммы наполнились слезами. — Все в порядке, — быстро сказала Клер. — Это оттого, что ты ослабла. Ты поправишься очень скоро, ты будешь здорова. А сейчас я поговорю, а ты кивни, если поняла, Эмма? Ты поняла?
Эмма кивнула. Двигаться было жутко тяжело, но ее подбородок поднялся и упал снова, так, что мать смогла разглядеть.
— Хорошо, очень хорошо, — Клер погладила ее руку. — Ты становишься сильнее с каждой минутой, ты сама видишь. Ну, что мне тебе рассказать? Джина, Алекс и я, мы нашли тебя. Ханна тоже здесь, она приехала совсем недавно. Все люди, которые тебя так любят…
— Ой, как замечательно, — сказала медсестра, появившись рядом с кроватью, — Привет, Эмма, мы заждались, когда ты проснешься. Извините, миссис Годдар. — Клер отодвинулась, и сестра измерила давление и температуру у Эммы. Она проверила внутривенную жидкость, слегка поправила клапан на одном из пакетов, проверила поток кислорода, и взглянула на монитор, показывающий ритмы сердца и дыхания Эммы. — Добро пожаловать назад! — нежно и задумчиво сказала она. — У меня тоже дочь, — обратилась она к Клер. — Ей только что исполнилось пятнадцать. — Она помолчала, и Клер поняла, что пришло ей в голову. Ведь у нас у всех одинаковые кошмары, подумала она, у всех родителей в мире. Я ничего не могу сказать этой женщине такого, что бы она не знала сама: она видела многое, гораздо хуже, чем мою Эмму и гораздо хуже того, что я могу себе представить.
— Я позову врача, — сказала сестра. — Она здесь, в больнице, придет через несколько минут.
— С Эммой теперь все хорошо, да? — спросила Клер. — Теперь, она уже очнулась…
Сестра замялась:
— Я не знаю. Иногда бывают повреждения, которых мы не можем заметить… Я не могу сказать точно, миссис Годдар, врач скажет вам много больше. — Она наклонилась над кроватью. — Держись, Эмма, ты все делаешь правильно.
Эмма пыталась понять, что же случилось. Ее горло болело. Все болело, особенно в желудке, как будто он был изранен изнутри, будто она упала откуда-то или с кем-то дралась, но она не могла вспомнить этого ужасного падения, и она никогда в жизни ни с кем не дралась. Но все болело, и из-за этого она чувствовала себя какой-то отяжелевшей, но вместе с тем пустой и бездумной, точно так же, как когда она долго не ела, а потом они с Бриксом сидели в спальне и нюхали кокаин, включив телевизор и приглушив звук. Она почувствовала, что перестала быть связанной с чем-либо, даже с самой собой. Эммы больше нет: она исчезла. Она пошла на ужин с Бриксом и исчезла.
Она испугалась. Вот она я! Я здесь! Я — Эмма! Но слова оставались запертыми внутри. Она слышала, как говорят ее мать и медсестра, но ее собственного голоса не было. У нее больше не осталось голоса, у нее ничего нет. Она — пустая скорлупа, ломкая и отяжелевшая от усталости, настолько отяжелевшая, что не может пошевельнуться, она даже не может поднять руки.
Ужин с Бриксом. Она вспомнила: они с Бриксом пошли на ужин и он сказал ужасные вещи. Она не могла вспомнить, что именно, но знала, что это было нечто жуткое. Она не могла вспомнить ничего, кроме холодного лица Брикса и официанта, который обеспокоенно смотрел на нее, отодвигая столик.
Брикс. Ее губы сложились в это слово.
— Его здесь нет, — сказала Клер кратко. — Я не знаю, где он. Мы нашли тебя в твоем номере в отеле, Эмма, одну, никого с тобой не было. Ты была очень больна… Что-то случилось, и ты заболела.
Эмма закрыла глаза. Я умираю, умираю, умираю…
— Эмма! Открой глаза! Пожалуйста, Эмма, с тобой все будет хорошо, ты поправишься, послушай, я здесь, я тебе помогу, но ты должна снова открыть глаза…
— Извините, миссис Годдар. — Рядом с Клер стояла врач. — Была бы вам признательна, если вы подождете в комнате ожидания несколько минут — это недолго, а потом вы сможете вернуться.
— Но я хочу знать, все ли с ней в порядке…
— Я поговорю с вами после того, как осмотрю ее. Извините, миссис Годдар, но сказать вам до тех пор я ничего не могу.
Клер медлила, глядя на закрытые глаза Эммы, на то, как снова ее лицо становится застывшим. Но врач стояла перед ней, склонилась над Эммой, и тогда она, чуть помешкав, вернулась в комнату ожидания.
— Ну? — спросила Ханна.
— Она очнулась. Кажется, она не может говорить, я думаю, она пытается, но ничего не удается. Но потом она снова уснула. — Внезапно Клер почувствовала, что теряет сознание. Алекс вскочил и поймал ее в тот момент, когда колени подогнулись и она начала падать.
— Сядь здесь, — сказал он и отвел ее на кушетку. — Ты пробыла там три часа, а ведь ты не спала и не ела.
— Я привезла оладьи, — сказала. Ханна. — На всякий случай. — Она растегнула свою огромную сумку и вытащила из нее бумажный пакет с оладьями, каждый завернут в промасленную бумагу. — Можно еще принести кофе.
— Я не голодна, — сказала Клер. — Я не устала.
— Что сказала врач? — спросила Джина.
— Пока ничего, сейчас она с Эммой. Она позовет меня, когда закончит осмотр. Сестра сказала, что они не знают — даже если она очнулась — они не знают, придет ли она в норму.
— Конечно, она поправится, — заявила Ханна. — В свое время я видела много людей в коме, и когда они начинали реагировать, то это всегда значило: они идут на поправку.
Клер слишком устала, чтобы спрашивать у Ханны, когда это она повидала много людей в коме. Она прислонилась к Алексу, тупо глядя на стол перед ними. Ханна принялась расчищать место от журналов и выкладывать оладьи. — Пойду принесу кофе, — сказала она.
— Врач сказала, сколько это продлится? — спросила Джина.
Клер кивнула:
— Думаю, несколько минут.
— Тогда у меня есть время позвонить. Я сейчас вернусь.
Она прошла по коридору к телефону и прислонилась к стене, прижав губы к трубке:
— Хэнк, это Джина, я хочу спросить, получил ли ты записки и отчеты тестов, которые я послала тебе по факсу.
— Я звонил твоей подруге Роз, что получил.
— Ага. Я просто не была дома и не говорила с ней; я сейчас в больнице с подругой. И что? Что вы собираетесь с ними делать?
— Мы собираемся их проверить, Джина, но не в рождественскую неделю. Даже у прокурора штата Коннектикут существуют праздники, ты понимаешь. Мы подождем до следующей недели, или, может быть, до первого января. В ближайшую пару недель ничего не случится.
— Ты хочешь сказать, что пошлешь людей обыскивать «Эйгер Лэбс»?
— Я хочу сказать, что кто-то из нас пойдет туда и поговорит с президентом компании. Пока продукция находится на складе, они не совершили преступления. У них возникнут неприятности, как только они погрузят товар, который, как они знают, вреден для здоровья…
— И вызывает слепоту.
— Только в одном случае, согласно материалам, которые ты мне прислала, и еще не доказано, что слепоту спровоцировала именно их косметика, хотя это весьма и весьма вероятно. Что меня интересует в этом деле — чтобы небезопасные продукты не попали на полки магазинов в Коннектикуте, так что, думаю, мы заставим их задержать погрузку до тех пор, пока мы все не проверим. Разве ты не этого хотела?
— Это мне весьма по вкусу. Я только еще хотела…
— Что такое?
— Я думала, что неплохо бы и совету директоров «Эйгер Лэбс», его партнерам, знать, что творится в их компании.
— А ты что думаешь, они не знают?
— Думаю, нет. Если бы ты мог позвонить им, Хэнк…
— Это не дело прокурора штата, и ты это знаешь. Мы были друзьями очень долго, Джина, я люблю тебя и думаю, что ты изумительная женщина. Ты молодец, что послала мне все эти материалы, но я не собираюсь играть в те игры, которые ты затеваешь.
— Тогда, я думаю, мне самой стоит им позвонить, — сказала Джина, и, едва повесив трубку, начала набирать заново один из двух номеров, которые были записаны в ее блокноте. Затем, набрав в грудь побольше воздуха, она быстро и исчерпывающе пересказала всю историю и вернулась в комнату ожидания, чтобы выяснить, как Эмма.


Едва вернувшись в свою контору, Брикс позвонил в Нью-Йоркскую больницу. Он поговорил с оператором, потом с кем-то из отделения скорой помощи и, наконец, с медсестрой из реанимационного отделения:
— Я хотел бы узнать, как себя чувствует Эмма Год-дар, ее привезли…
— Вы родственник? — спросила сестра.
— Я друг, очень близкий друг…
— Извините, мы даем информацию только родственникам.
— Она умерла? — выкрикнул он.
— Нет, сэр, — сказала сестра, смягчившись, когда расслышала тревогу в его голосе. — Она не умерла.
Брикс бросил трубку. Не умерла. Боже, ну и что ему делать теперь? Он рухнул на стул, уставившись в пол. Вероятно, он только ухудшил все положение. Если он волновался о том, что она проболтается тогда, когда она была от него без ума, то теперь уж точно всем все расскажет, когда она поняла, что он все разрушил. И если она жива и сказала врачам, что не принимала «Хальсиона», то все они, огромная орава, начнут размышлять, а как еще она могла его получить и первое, о чем они подумают — от него. Если только она не умрет прежде, чем они ее спросят, и он не сможет все снова уладить. Боже, что за мерзкая ситуация, подумал он.
Зазвонил телефон:
— Я хочу, чтобы ты зашел в мой кабинет, — сказал его отец.
Слишком быстро. Она не должна была прийти к Хейлу раньше сегодняшнего дня, и Хейл не мог позвонить ему и сказать, что ее нет. Ведь не сразу, не сразу. Слишком рано.
— Не принести что-нибудь? Какие-нибудь отчеты или…
— Нет, просто иди сюда немедленно.
Черт. Что случилось? Он два раза поспешно вдохнул кокаин, затем схватил пачку бумаг со стола, чтобы секретарша подумала, что он ушел по важному делу, и бросился по коридору к. кабинету отца.
— Да, сэр, к вашим услугам, — сказал он — пытаясь пошутить, но при взгляде на лицо отца ухмылка исчезла.
— Что там, черт возьми, происходит у тебя с Эммой?
— У меня с Эммой? — повторил Брикс. — Ничего. Я хочу сказать, я с ней гуляю, ты это знаешь…
— Что она знает о партии ПК-20?
Брикс почувствовал, как его желудок сокращается:
— Ничего. То есть, она знает, что это такое, ведь она достаточно фотографировалась со всякими баночками в руке и…
— Она знает что-то о тестах, и ты это знал, а мне не сказал. Откуда она узнала?
— Да откуда ты это взял? — спросил Брикс, думая, что это его единственный выход. Эмма все еще может умереть; он может отрицать любые слухи, он сможет пробиться, как только Эмма исчезнет со сцены. — Я хочу сказать, все похоже на то, что какой-то идиот сплел бредовую историю.
— Ее мать об этом знает. Приятель ее матери об этом знает. Насколько я понимаю, весь чертов мир об этом знает. Проклятье, что с тобой случилось? Ты что, не можешь трахаться, не выбалтывая своей девице всего, черт побери, что у тебя в башке?
— Я ничего ей не говорил, — сказал Брикс, но слова с трудом вышли из горла. Вернулось напряжение в желудке. Ее мать знает. Приятель матери знает. Она все разболтала и скрыла это от него. Маленькая сучка, она все время клялась, что никому не проболталась, глядела на него своими невероятными глазищами, и он верил ей, тогда как она врала. Врала ему! Что это за проклятая любовь такая? — Я ничего ей не говорил, — повторил он.
— Тогда откуда она знает? Будь оно все проклято! — Квентин зарычал, когда Брикс ничего не ответил.
Откуда она знает? Ты единственный, кто с ней спал, откуда она…
— Ну, в этом я не уверен. — Это была соломинка, надежда, и Брикс ухватился за нее. — Я хочу сказать, я не знаю, кто ее трахал. Это мог быть кто угодно. Хотя бы Курт. Или Хейл, после того как он съехал от Роз. Она ведь вертлява, ты понимаешь, я уже давно подозревал, что я у нее не единственный.
Квентин поглядел на него с презрением.
— Да она ни на кого другого не смотрела с тех пор, как встретилась с тобой и уж тем более не спала, она как дворняга за тобой увивалась, выпрашивала у тебя все, что ты мог ей дать, и если бы ты был мужчиной, а не плаксивым засранцем, то не стал бы прятаться за такой чушью. — Он встал, наклонился над столом, опершись на руки и навис над Бриксом. — Говори мне, откуда она узнала, и что именно. Я могу спросить ее саму, если захочу…
— Нет! Я хочу сказать, она не здесь. Глаза Квентина сузились:
— А где она?
— В Нью-Йорке, на съемках. Я приехал туда с ней прошлой ночью, но мне хотелось вернуться на работу вовремя, и я вернулся обратно сегодня утром. Я не знаю, что она делала вчера ночью после ужина: у нас были отдельные номера. Ей это не нравится, но я подумал, ты понимаешь — отель большой, так будет лучше для ее репу… — Он остановился. Слишком много наговорил.
— Она не пошла на съемки.
— Что? Не верю! Она никогда не пропускала. Может быть, она заболела. Хейл проверил в отеле.
— Я сказал ее матери, что она может ей передать: мы больше в ней не нуждаемся.
Брикс в ошеломлении уставился на отца:
— Ее матери? Ты говорил с ее матерью? Как так? Я думал, что вы больше не встречаетесь.
— Ее мать и приятель матери беспокоились за нее. Они боялись, что ты сочтешь ее угрозой, из-за того, что она выяснила что-то о ПК-20, они помнят, что ты сделал в колледже, когда решил, что кое-кто сделал нечто, что тебе не понравилось.
Брикс застыл на стуле, буквально заледенел от страха. Откуда они узнали о том, что случилось в колледже? Эмма этого не знала, она бы иначе что-нибудь да сказала. Откуда узнала ее мать? Во всяком случае, отец давно замял это дело, зачем кому-то понадобилось говорить о нем теперь? Он сжался, похолодевший и одинокий. Его отец заслонил все поле зрения, ничего другого больше в мире не было, кроме этой огромной, грозной фигуры, нависшей над ним далеко не с любовью.
— Они ворвались вчера ко мне в дом, искали ее, вытягивали у меня названия отелей, в которых ты обычно останавливаешься. Они думали, что она в опасности. Это так было? — Квентин подождал. — Она была в опасности?
Брикс качнул головой. Раз сделав это, он уже не мог остановиться. Голова задергалась взад-вперед, пока он пытался придумать, что же сказать.
— Я уверен, что они ее нашли — ее мать больше не звонила. Они нашли ее?
— Я не знаю, — квакнул Брикс.
— Ты отлично знаешь, что они нашли ее, иначе бы" мы о них еще услышали бы. Вероятно, она дома, раз ты не можешь придумать, где она может быть, — Квентин подождал. — Тогда я позвоню ей домой, или ты скажешь мне, что, черт возьми, творится. Все скажешь!
Брикс беспомощно уставился на отца. Он не мог придумать что сказать, кроме правды, но правда его ужасала.
— С самого начала, — рявкнул Квентин. — Все, с самого начала.
И Брикс сдался:
— Она была в моем кабинете в тот день, когда меня там не было. — Он поглядел на носок блестящего туфля Квентина, и забубнил:
— Я говорил ей, чтобы она не смела так делать, но она была там и увидела пару записок Курта в моем столе. Я миллион раз говорил ей не читать ничего из моих бумаг, но она прочла, открыла папку и прочла их, и потом, я не помню, когда именно, она спросила у меня о них, и я сказал, что они ничего не значат, что мы проводим новые тесты и что все отлично, но что ей не следует никому о них рассказывать, потому что это повредит нашей репутации, если выплывет на поверхность. Что-то в этом роде, по крайней мере, она поверила и сказала, что никому не расскажет. И она так и сделала, я знаю, что так: я напугал ее, сказал, что брошу, если выболтает, но потом она выяснила, что мы не проводим никаких новых тестов и… черт, я не знаю, но думаю, она кому-то рассказала. — Брикс поднял глаза. — Но я не знал этого. То есть, я не знал, что она кому-то рассказала до сегодняшнего дня, когда ты мне сказал.
— Итак, она не была в опасности. Ты это хочешь сказать?
— Как ее мать узнала о том, что было в колледже? — выпалил Брикс.
— Лоррэн ей рассказала.
— О, эта сучка Лоррэн, — пробормотал Брикс. Он поднял глаза. — Но ведь ты сказал ее матери, что я ко всему этому не имею отношения, да? Я хочу сказать, ты всем так отвечаешь. Всегда.
— Она была в опасности? Брикс молчал.
Квентин всучил ему телефонный аппарат:
— Звони ей домой.
Брикс вытянул руку. Но она была тяжелой и непослушной. Он взял трубку и медленно набрал цифры домашнего телефона Эммы. Послушал долгие гудки на том конце.
— Ее там нет. — Он положил трубку. — Они, вероятно, в Нью-Йорке. Может быть, они решили остаться там на ночь.
— Где она?
Брикс бросил короткий взгляд на комнату, как будто здесь мог быть какой-нибудь выход, а потом снова поглядел на носок туфли отца.
— Я думаю, она, должно быть, в больнице. Ей стало плохо в ресторане. Я хочу сказать, она была такая неуклюжая, пошла в дамскую комнату, а потом решила вернуться в отель. Я ее не видел и не хотел будить ее, но сегодня рано утром позвонил, и они сказали, что ее увезли в больницу. Они сказали, что это ее родители, наверное, ее мать с тем парнем.
— Что с ней?
— Я не знаю; говорю тебе, ей было не очень хорошо…
Квентин взял трубку:
— Какая больница?
— Она приняла чрезмерную дозу! Того лекарства, ты знаешь, снотворного, «Хальсиона», она слишком много его приняла и слишком много выпила за ужином, а затем захотела коньяку, а я ведь не знал, что она той дряни так много приняла и сказал, что немного коньяку можно. Наверное, мне надо было сказать «нет», но она же не сказала мне точно…
— Боже правый! — Квентин весь напрягся. — Ты видел, как она принимала?
— Нет, она сказала мне…
— Она сказала, что приняла чрезмерную дозу?
— Нет, не так, то есть, она сказала, что приняла немного, чтобы заснуть, ты понимаешь…
— И ты позволил ей пить за ужином?
— Я не знал! То есть, я хочу сказать, не знал, что она приняла много, я не знал, сколько. Она этого не сказала.
— А что еще она сказала?
— Все! Только это! Она сказала, что приняла немного. Но они нашли пустой пузырек в ее комнате…
— Откуда ты это узнал?
Брикс уставился на отца. Медленно его тело начало сжиматься. Он съежился на своем стуле.
— Ты тупой ублюдок, — бросил Квентин из-за стола, и Брикс скукожился еще сильнее, когда отец шагнул к нему. Но Квентин продолжал приближаться, припечатывая сына взглядом, а потом, дойдя до него, пошел дальше, и стал мерить шагами комнату, опустив голову. Глубокая ярость, как змея, свернулась внутри него, пуская яд в кровь и кости. Ему показалось, что грудь и голова сжались, он подумал, а не так ли протекает инфаркт. Он глубоко вдохнул, пытаясь превозмочь это сжатие и очистить голову, так, чтобы что-нибудь подумать. И подумал: я в ловушке. Вокруг одни дураки, и я в западне.
Но почему же? Он может управлять событиями. Просто ему надо подумать. Сперва — компания. Он думал о компании все то время после неожиданного визита Клер прошлой ночью, и на самом деле, все оказалось едва ли не хуже, чем тогда. Слухи — это реальность в любом бизнесе, но они преходящи, самое важное нанести встречный удар до тех пор, пока они не пустят корни. Если горстка незначительных людей поговаривает о проблемах с ПК-20, то «Эйгер Лэбс» должна дать несколько интервью осторожно отобранным журналистам и к самому началу года выпустить статью, основанную на отчетах, которые подправил Брикс. Никто не видел подлинных отчетов — никто не мог. Это пресечет слухи, и тогда останется время найти новую модель и начать вторую рекламную кампанию, с большим упором на телевидение, как они и планировали, и выпустить все в марте или, самое позднее, в апреле. Это будет тяжеловато, но возможно.
Но его сынок-ублюдок в этом не поучаствует. Он развернулся, пошел обратно к своему столу и сел на стул, глядя поверх полированной поверхности на фигуру съежившегося сына.
— Насколько она больна?
— Не знаю, — пробормотал Брикс. — Все что сказала сестра, это что она жива.
— Во что ты это подложил?
Голос отца был спокойным, почти дружелюбным. Брикс поглядел на него. Отец понял, и он не рассердился. Он ощутил, как начала спадать тяжесть с плеч, точно так же, как ощущал это раньше, тогда, в колледже, когда отец все уладил. Квентин был тогда как маленький ураган, он звонил, беседовал с разными людьми, объяснял Бриксу что говорить и когда отходить на задний план. Он был тогда как Бог, сотворяющий мир.
— В коньяк, — сказал он. — Она никогда его не любила.
Воздух в кабинете был спокоен. Казалось, что он застыл вокруг Брикса, как саван, и он неловко шелохнулся, как бы пытаясь освободиться. Но было слишком поздно: как только он сказал это отцу, все признав, то отец начал думать о нем, как о покойнике.
— Мать нашла ее, — сказал Квентин.
— Я не знаю, как это случилось. Мы ведь много раз ездили в Нью-Йорк и никто никогда нас не искал… Я не знаю, что было такого, что все переменило на этот раз.
— Ты вообще не так-то много знаешь, а? Ты не знаешь, как держать в секрете дела этой компании, ты не знаешь, как утихомирить свою девчонку, ты даже не можешь рассказать своему отцу о чем-то, что может погубить целую компанию, ты даже не подозреваешь что убийство — это пустая трата сил, о которой думают одни слабаки, это оружие бессильных людей, и у нее серьезная отдача. Ну что ж, может быть, теперь ты это узнал, по крайней мере, и понял.
— Я пытался помочь тебе! — крикнул Брикс. — Я беспокоился за компанию! — Квентин молчал. — Я хотел, чтобы ты гордился мной!
— Боже! — На короткое мгновение Квентин ощутил волну беспомощности. Ему не с кем поговорить, некому разделить с ним его проблемы. Ему недоставало Клер: она умела спокойно слушать и ясно понимать, что он имеет в виду, хотя он рассказал ей очень мало из того, что было важно в его жизни. Когда-нибудь он мог бы доверить ей несколько своих тайн, он мог бы даже полюбить ее, если бы они остались вместе. Но она не стала ждать. Нетерпеливая и пустая, подумал он. Как и все они.
Что же до сына, то он никогда не видел в Бриксе ничего, кроме слабака, который пошел в свою мать — ни коллегу, ни компаньона — никого. Но он думал, что Брикс сумеет найти себе место в компании и станет полезен; когда тот закончил колледж и близко подошел к орбите его деятельности, Квентин поверил, что какой-то прок от него все же будет.
Что ж, оказывается, больше нет.
— Ты должен убраться. — В его голосе была нотка усталости, что напугало Брикса гораздо сильнее, чем это сделала бы его злость. — Ты слишком ввязываешься в опасные ситуации — я больше не могу для тебя ничего сделать.
— Подожди! — закричал Брикс. Он соскользнул со стула и оперся на стол отца, встав в точно ту же позу, что принимал отец немного раньше. — Подожди, не надо так говорить! Мы партнеры, я твой вице-президент, я один из тех, кого ты можешь попросить сделать то, что никто другой не сделает, как с этими отчетами…
— Тебе лучше никому не говорить об этих отчетах, — рявкнул Квентин. — Ясно? Их не существует, и если ты хоть слово скажешь о них, то я позабочусь о том, чтобы тебя не приняли ни на одну работу, нигде.
— Работу? Мне не нужна другая работа! Я работаю здесь! Я вице-президент!
— Больше нет. У тебя нет ни должности, ни работы. Если ты выберешься из этого тихо, то я напишу тебе характеристику, с которой ты где-нибудь отыщешь работу, если, конечно, тебя не арестуют за убийство.
— Боже, пап! — Брикс наклонился еще дальше над столом, он почти вполз на него. — Ты не можешь меня так бросить, это нечестно! Я хочу сказать, ведь я твой сын, и ты не можешь так просто выпихнуть собственного сына…
— Я отпихну любого тупого ублюдка, который будет мне помехой. Я землю перевернул, чтобы уберечь тебя от тюрьмы, а теперь ты ждешь, чтобы я снова это сделал. С какой стати?
— Потому что ты любишь меня, — сказал Брикс, и его слова переросли в рыдание.
— Я не люблю тебя. У меня нет для этого оснований. — Квентин прошел к двери и встал с ней рядом. — Освободи свой кабинет сегодня же; мне предстоит много поработать, чтобы расчистить тот бардак, который ты сотворил, и мне нужно нанять кого-то для этого.
Я не люблю тебя. Слова были как ножи, вонзившиеся в живот, в грудь. Он встал. Сукин сын, думал он. Мерзкий сукин сын. Но он не мог позволить себе думать так об отце. Он не это имел в виду. Он без ума от меня, вот и все. Он все уладит, он любит меня и не сможет прожить без меня. Он постареет и у него никого не будет. Вероятно, этого он и заслуживает, подонок. Но снова Брикс оттолкнул от себя эту мысль. Он не может сердиться на-отца, он должен заслужить его любовь снова, а злобой ему этого не добиться.
Он выпрямился и обернулся, чтобы подойти к отцу и посмотрел на него. Их глаза встретились на одном уровне, однако ничего не произошло. Ноги словно окаменели, все внутри него вынуждало остаться здесь, за столом Квентина, подальше от двери.
— Мне некуда идти.
— Тебе есть где жить, и ты найдешь другую работу. Я выдам тебе зарплату за три месяца. Куча времени, чтобы что-то придумать. И ты должен оставаться поблизости некоторое время. Неважно, умрет она или нет, переезд в другой штат будет походить на бегство.
— Пап, я имею в виду, что у меня нет другого места, кроме этого. «Эйгер Лэбс». Это ведь не просто место. Это как… я хочу сказать, как дом.
— Для тебя это больше не дом.
— Нет, нет! Это не может так закончиться: я твой сын! — Брикс поглядел через всю комнату на отца и внезапно почувствовал себя ребенком, маленьким и беспомощным. Он начал рыдать. — Ты должен позаботиться обо мне. Ты всегда обо мне заботился. Я делал все что мог ради тебя, я хотел помочь тебе, и чтобы ты гордился мной, и я все делал для тебя, не для себя, и теперь ты должен позаботиться обо мне — ты должен! — потому что я не знаю, куда идти и… я в беде, пап, ты ведь знаешь, я должен быть здесь, где ты можешь меня защитить. Так поступают все отцы. Так они делают. Пап! Ты должен позаботиться обо мне!
— Я не даю людям второго шанса, — сказал Квентин и открыл дверь.
Брикс медленно шелохнулся, и, перебирая ногами, как немощный старик, разогнулся, слезы у него текли по щекам.
— Это не честно, — сказал он и бочком, не глядя на отца, прошел мимо него.
Квентин закрыл за ним дверь. Я не даю людям второго шанса. Он сказал тоже самое Клер. И скольким еще за всю жизнь? И ни разу это не подействовало. Никто не остался. Никто не дал мне того, в чем я нуждался.
И опять он испытал волну беспомощности, и на этот раз в ней была ниточка страха. Это взбесило его. Боже, я позволил себе этот бред. Это смешно. Будут другие женщины — они всегда были. А прямо сейчас он должен подумать совсем о другом. У него есть компания, которой нужно управлять, продукция, которую надо спасти, и будущее, которое следовала еще обеспечить. Он сел за стол и начал составлять план действий. Пока он писал, понемногу возвращалась сила. В этом он всегда был мастер, создавая свою собственную жизнь, не беспокоясь о других, слабых людях. Вот в чем он был король, Квентин Эйгер, человек, который кует свое собственное будущее.


— Мы предполагаем, что она приняла примерно три миллиграмма «Хальсиона» плюс значительное количество алкоголя, — сказала врач Клаудия Маркс всем остальным в комнате ожидания. — Возможно, ей прописали таблетки на четверть миллиграмма, и это самое большее, что может быть. Вы видели их? Они должны были быть бледно-голубыми.
— Нет, — сказала Клер и посмотрела на Джину и Ханну. Они покачали головами.
— В ее номере был пустой пузырек, — сказал Алекс. — Я передал его прошлой ночью фельдшеру скорой.
Врач кивнула:
— Я видела его. Он на четверть миллиграмма. Но люди часто используют один и тот же пузырек для разных таблеток. Вы не знаете, мог ли у нее быть еще один рецепт, или несколько? Например, не было ли в ее сумочке еще таблеток?
— Нет! Я забрал сумочку в ресторане, — сказал Алекс. — Эмма оставила ее там, когда выбежала после ужина, и я не думаю, чтобы кто-то в ресторане вынул таблетки.
— А что насчет дозы? — спросила Клер.
— Три миллиграмма «Хальсиона» — это в двадцать раз больше, чем доза, которую прописывают, и она может быть смертельной, особенно в сочетании с алкоголем. — Она поглядела на Клер. — Были случаи, когда суицидные стремления возрастали у пациентов, употреблявших «Халь-сион», вы ничего такого не замечали у Эммы?
— Нет, — сказала Клер. — Я знаю, что она не пыталась убить себя. Я знаю Эмму. Это был несчастный случай.
— Или кто-то дал ей его, — сказал Алекс. — Мог кто-нибудь это сделать, я имею в виду так, чтобы она не почувствовала вкуса или чтобы вкус был отбит чем-нибудь из пищи или напитков?
Врач посмотрела на него очень серьезно:
— Вы хотите сказать, что кто-то пытался ее убить?
— Да, мы должны об этом тоже подумать. Это возможно? В стакане воды, например?
— «Хальсион» слабо растворяется в воде, так что нет. Но он легко растворим в алкоголе.
Алекс взглянул на Клер.
— Они выпили три бутылки вина за ужин и потом еще коньяк. Я говорил по телефону сегодня с официантом. Он видел, что Эмма выпила весь свой коньяк сразу, залпом, он сказал, как будто на спор. Или как будто ей не нравился вкус.
— Так и есть, — сказала Клер, задрожав. Она сложила руки на груди.
— Он также сказал, что Эмма ушла в дамскую комнату как раз тогда, когда он принес коньяк, как будто ей стало дурно. Он беспокоился за нее.
— Значит она ушла из-за стола, а коньяк остался, и Брикс тоже, — сказала Джина. В комнате ожидания повисло молчание. — Но разве можно растворить быстро двадцать таблеток? — спросила она.
— Можно, если растереть их в порошок, — ответила Клаудия Маркс. Она повернулась к Алексу. — Вы знаете, с кем она была за ужином?
— Да.
И вы подозреваете, что он пытался ее убить?
— Об этом мы должны тоже подумать, — сказал он снова.
— Вы знаете, где найти его?
— Да.
— Тогда вы должны преследовать его по суду.
— За этим дело не станет, — сказал Алекс. — Я позвонил другу, который кое-кого знает в отделении полиции Норуолка. Думаю, что они побеседуют с ним уже сегодня.
— Быстрая работа, — сказала Джина, думая о своем собственном звонке. Они оба чувствовали, что должны что-то сделать, как будто преследование Брикса или его отца поможет Эмме выжить.
— Мы не должны говорить Эмме, — сказала Клер.
— Она узнает, — сказала Джина. — Или она сама приняла сверхдозу, или кто-то ей дал ее, как еще она могла бы проглотить это?
— Она не принимала сверхдозу сама, — настойчиво сказала Ханна.
— Я тоже не думаю, — согласилась Джина. — Поэтому она поймет, что каким-то образом проглотила черт знает сколько «Хальсиона» за ужином.
— Однако, не стоит говорить ей об этом сейчас, — сказала врач. — Когда она очнется, вы не станете заводить речь об этом, так что у вас будет время подумать, как ей и что сообщить. Если она спросит, я советую вам сменить тему. Не думаю, что сейчас она будет концентрироваться на чем-то одном.
— Но ведь она в порядке, — сказала Ханна, даже не спрашивая, а утверждая. — Сейчас она спит, и не в коме.
— Она спит, но мы пока не знаем, какой вред был нанесен центральной нервной системе. Мы поймем это лучше завтра.
— Спасибо, — сказала Клер и протянула врачу руку, уже сделав шаг в сторону палаты Эммы.
— Миссис Годдар, — сказала та, — она будет спать несколько часов. Почему бы вам не отдохнуть?
— Я в порядке, — сказала Клер и пошла вниз по коридору. Алекс подумал, что она выглядит маленькой и беззащитной под ярким светом флуоресцентных ламп, стройная фигурка в темно-синем костюме. Она прошла тяжелым шагом мимо снующих в разные стороны сестер и врачей, которые занимались своими делами, пока семья Эммы только ждала.
— Есть ли какие-нибудь причины, по которым я не могу посидеть с Эммой и ее матерью? — спросил Алекс.
Врач задумалась, посмотрев на него, зная, что он не член семьи. Но ей нравилась его спокойная твердость и то, как ободряюще они с Клер обменивались взглядами, видела, они привязаны друг к другу гораздо сильнее, чем многие женатые пары. — Не распространяйтесь об этом, — сказала она, — и идите.
— Спасибо, — Алекс улыбнулся. Он повернулся к Джине и Ханне. — Вы поедете домой и будете ждать там новостей?
— Ни за что, — сказала Джина. — Мы пойдем в отель. Правильно, Ханна?
Ханна кивнула:
— Но я думаю, что останусь здесь еще ненадолго. Лучше быть поближе. Не чувствуешь себя такой беспомощной.
— Как вы думаете, сколько мы еще пробудем здесь? — спросил Алекс у Клаудии Маркс.
— Я не собираюсь пока отправлять Эмму домой. Даже не знаю. Вы идите. Я зайду еще раз перед уходом вечером.


Алекс нашел пластмассовый стул и поставил его рядом с Клер. Он взял ее за руку и они стали сидеть вдвоем, глядя на Эмму. Клаудия Маркс вернулась, побыла с Эммой несколько минут и снова ушла.
— Звоните мне в любое время: у медсестер есть мой телефон. И я вернусь в шесть тридцать завтра утром.
— Мне она понравилась, — сказал Алекс, когда она вышла.
Клер кивнула:
— Но она ничего определенного не сказала об Эмме.
— Это ее работа — не говорить ничего определенно, пока она не определит.
На губах Клер заиграла легкая улыбка:
— Я так рада, что ты здесь.
Алекс придвинулся ближе и обнял ее, и Клер прижалась головой к нему. Так они и сидели, падающие с ног от усталости, но по-прежнему дежуря возле Эммы. Она открыла глаза и увидела их, когда вне больничной палаты заря осветила небо.
— Кто это? — спросила она, голосом тонким, но ясным.
Клер вздрогнула. Она может говорить, о, слава Богу, она может говорить. Но почему она не…? Она наклонилась чуть вперед: — Это Алекс, дорогая, ты знаешь, кто он… — Она осеклась, увидев смущение в глазах Эммы. — Его зовут Алекс Джаррелл, — сказала она спокойно, скрывая свой страх. — Он наш добрый друг.
Эмма поглядела на него с любопытством, затем перевела взгляд на мать:
— Я подумала, как ты здорово пела мне раньше, когда я болела, — сказала она, словно продолжая начатый разговор. — Все эти песенки. «Долгая дорога в Типперэри». Это моя любимая. Мне от нее так хорошо.
Клер пела эту песню вчера, когда Эмма была в коме. Теперь она снова пропела ее, склонившись над дочерью. Алекс держал ее за руку, другой она сжимала руку Эммы, как будто передавая таким образом свою любовь и всю свою силу, которой хватило, чтобы Эмма пришла в себя и поправилась. Ее голос был слаб, но искренен, и он ласково струился по комнате.
Эмма вздохнула:
— А помнишь, когда ты делала пироги, я сидела на стойке и смотрела на тебя? Ты брала верхний корж и делала на нем щипцами такие оборки, а потом обрезала ножом по краям, и остатки теста были как лента, и она падала на стойку, а там я собирала все обрезки вместе в один ком, чтобы ты могла снова раскатать тесто и приготовить такие маленькие пирожки — помнишь? — потому что на другой пирог остатков не хватало. Ты клала в центр квадратиков малиновый джем или апельсиновый мармелад, потом складывала их в треугольнички и прижимала вилкой края, чтобы они склеились крепче, но немного джема всегда выдавливалось наружу, он горел в плите и плохо пах, поэтому мы его счищали. Но ты всегда давала мне один пирожок или даже два, как только они остывали, и они были такие вкусные.
На Клер она не смотрела, ее глаза были широко раскрыты, они были устремлены вверх на что-то, что видела она одна.
— А однажды мы делали снеговика, я помню, он был больше меня, а на улице было облачно, но солнце вдруг появилось, на минуточку выглянуло из-за туч, и ты оказалась под солнцем, а я нет, и снеговик тоже нет, только ты, такая яркая, как золото, ты была такая прекрасная и смеялась. И ты выглядела счастливой.
— Я помню, — сказала Клер тихо. Она была напугана, потому что Эмма казалась теперь дальше, чем когда бы то ни было, но ей удалось сохранить свой голос спокойным и даже почти легким. — Тебе было пять лет. Почти шесть. Ты сделала ему рот из виноградин, а глаза из черносливин, а волосы из красной пряжи, и в руки мы ему сунули книгу, а на голову — шляпу.
— Профессор, — сказала Эмма с легким хихиканьем. — Он ужасно быстро растаял.
— Мы сделали другого на следующий год. Еще больше.
— Ой, — сказала Эмма без любопытства. Она помолчала. — А я еще любила, когда ты ставила швейную машинку на стол в гостиной — помнишь? Там были кусочки тканей и обрезки рукавов, и части юбки, а однажды ты сделала суп, он готовился в плите, а на улице все замерзло, настоящий зимний день, все окна покрыло инеем, и было так уютно, как в теплой пещерке, и только мы вдвоем. Это был счастливый день.
— И ты подошла ко мне и обняла, — глаза Клер наполнились слезами. — И сказала: «Я люблю тебя, мамочка».
— Прости, — сказала Эмма, все еще глядя на что-то под потолком. — Прости, что была такой плохой с тобой. Прости, прости, — ее голос стихал.
— Эмма, — сказала Клер поспешно. — Не уходи. Скажи мне, когда ты была со мной плохой?
— Все то, что я тебе наговорила, когда ты… когда ты не хотела чтобы я… — Она вздохнула.
— Не хотела, чтобы ты — что? Эмма, вернись, вернись; ты говоришь о последних месяцах, да? Все хорошо, Эмма, лучше говорить о настоящем, чем о прошлом. Потому что теперь мы можем говорить еще и о будущем. Эмма, ты слышишь меня?
— Ты не хотела чтобы я гуляла… не хотела чтобы я встречалась… не хотела чтобы я была… девушкой. Не могу вспомнить. Старшей Девушкой. Другой. Ужасной. Мертвой. Мертвой Девушкой. Журналы, ты понимаешь, фотосъемки. Ты понимаешь.
— Не мертвой девушкой, Эмма, ничего такого не было, это было совсем другое. Ты подумаешь об этом позже. И ты всегда была со мной милой, Эмма. Мы всегда любили друг друга. Я это помню.
Эмма повернула голову и посмотрела на мать. Ее глаза надолго остановились. Затем Эмма начала плакать:
— Он сказал мне дурные вещи.
Клер бросила быстрый взгляд на Алекса, который глядел на нее и Эмму с повышенным вниманием:
— Должна ли я заставлять ее вспомнить?
— Я думаю, все в порядке, — пробормотал он, и Клер снова повернулась к Эмме: — Кто сказал дурные вещи?
Голова Эммы раскачивалась.
— Сказал, что я не его девушка. Сказал, что ненавидит меня. Не любит меня.
— Кто сказал это? — снова спросила Клер.
— Конечно, — сказала Эмма отчетливо. — Я сказала официанту. Я закончила.
Нет, нет, нет, подумала Клер. Не верю в это:
— Эмма, что это значит? Что кончено?
— Ужин. И… все остальное.
— Что остальное? Что остальное? — Эмма продолжала молчать, и Клер положила руку на ее голову и повернула ее так, что их глаза снова встретились. — Эмма, ты пыталась убить себя из-за того, что он сказал тебе?
Эмма казалась удивленной:
— Что?
— Ты хотела умереть? Ты пыталась убить себя?
— Зачем? — Эмма нахмурилась. — Не могу вспомнить.
— Что не можешь вспомнить?
— Убежала. Все смотрели.
— Убежала с ужина?
— Через весь ресторан. Все смотрят. Ты погубил все.
— Это ты ему сказала?
— Ты погубил все. Я убежала.
— А что потом? Что случилось в отеле, Эмма?
— Не могу вспомнить.
— Ты прошла через холл. Ты с кем-нибудь говорила?
— Не могу вспомнить. Ой, да, кто-то сказала мне, какой номер.
— Сказал тебе номер твоей комнаты? А почему ты не помнила?
— Хотела спать. Очень хотела спать. Тяжелая, сонная и упала.
— Тогда как ты попала в свою комнату?
— Не могу вспомнить. Кто-то. В красной форме. Он снял с меня туфли. Положил меня на кровать. Одеяло было теплое.
— А потом что? Ты вставала, когда он ушел?
— Куда вставала?
— С постели. В ванную. Выпить что-нибудь, чтобы заснуть.
— Уже спала, — сказала Эмма с ноткой нетерпения. Это был первый признак оживления, который они услышали в ее голосе. — Не могла двигаться: слишком тяжелая, слишком сонная, мне было так плохо. — Она полежала молча, и слезы тихо побежали по лицу. — Я умираю.
— Нет, милая, нет. Ты не умираешь. — Клер помолчала. — Ты не хотела умирать, да? Прошлой ночью?
Эмма поглядела на нее, широко раскрыв глаза:
— Зачем? — спросила она ясно. — Я хотела только любить.
— Лучший ответ, — сказала доктор Маркс. Она тихонько подошла и теперь стояла за спиной Клер. — Извините, — сказала она и двинулась вперед. — Привет, Эмма, я Клаудия Маркс, твой доктор, мне надо измерить тебе температуру и сделать еще кое-что. Это не будет долго, а потом твоя мама снова будет здесь. Пожалуйста, — прибавила она Клер и Алексу…
Клер поцеловала Эмму в лоб.
— Мы скоро, — сказала она, а затем они с Алексом вернулись в комнату ожидания. Ханна и Джина были там, и играли в слова на листке бумаги.
— Я принесла еще еды, — сказала Ханна, указывая на кофейный столик. Алекс кратко пересказал им все, что сказала Эмма, пока Клер сидела на краю кушетки, сложив руки на коленях. Прошло двадцать минут, прежде чем к ним вышла Клаудия Маркс. Ее лицо сияло.
— Она поправится, — сказала она.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Золотой мираж - Майкл Джудит



Нудно, нудно, нудно!!! Бррр...
Золотой мираж - Майкл ДжудитКатя
24.08.2013, 0.45








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100