Читать онлайн Золотой мираж, автора - Майкл Джудит, Раздел - ГЛАВА 18 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Золотой мираж - Майкл Джудит бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.64 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Золотой мираж - Майкл Джудит - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Золотой мираж - Майкл Джудит - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Майкл Джудит

Золотой мираж

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 18

Дом Квентина был ярко освещен, фонари сияли вдоль булыжного парадного подъезда, с каждой стороны от белой входной двери на крыльце, лампочки у всех окон, горели даже огни на заднем дворе, освещая деревья, громоздившиеся вокруг дома.
— Вечеринка, — пробормотал Алекс, когда они сошли на дорожку. — Или кто-то боится, что за ним подглядят.
Клер видела дом как будто в первый раз. Она посещала дом, наполненный воспоминаниями, но думала только об Эмме, и поэтому, все, что пришло ей в голову при виде особняка, так это каким лоснящимся и самодовольным он выглядит, совершенный дом для — своего хозяина, — который мог перешагнуть через взбудораженные семьи, разрушить взаимоотношения, возможно даже совершить преступления, и при этом оставаться незапятнанным. Он походил на особняк из другого времени, в котором не было такой царственности, гораздо более защищенное от капризов судьбы прибежище, чем её собственный дом. Но мы вовсе не в безопасности. Мы не можем купить то, что сейчас нужно Эмме, мы даже не можем купить время, которое нужно, чтобы найти ее.
— Идите вы, — сказала Джина с заднего сиденья. — Я вам помочь все равно не смогу.
— Надеюсь, мы не пробудем там долго, — сказал Алекс, и они с Клер пошли к парадному входу между низких, квадратно обстриженных кустов, выстроенных в одну линию, как сидящие на корточках часовые. Он позвонил, но именно Клер первой увидел дворецкий, когда открыл дверь.
— Миссис Годдар! — воскликнул он, демонстрируя своим изумлением, что Клер уже совсем вычеркнули из списков возможных гостей Квентина. — Мистер Эйгер не говорил мне… — Он разглядел Алекса, и на лице отразилось смущение: — Я прошу прощения, мы не ждали вас, или… кого-то другого.
— Мы не в гости, мы хотим только поговорить с мистером Эйгером, — сказала Клер. Она отодвинула его, увлекая за собой Алекса. — Он в кабинете?
— Нет, мадам, в своей спальне. Если вы подождете, я скажу ему…
— Все в порядке, я знаю дорогу. — И не смущаясь в этом никакой иронией ситуации, Клер двинулась по знакомому пути через прихожую, мимо высоких ваз с цветами имбиря и лилиями, мимо открытой двери в столовую, где она краем глаза увидела роскошно накрытый стол, а затем вверх по лестнице в спальню Квентина. Дверь была приоткрыта, они с Алексом стали рядом, чтобы постучать.
— Да, — сказал Квентин и открыл дверь. Его лицо окаменело, Клер никогда не видела его настолько захваченным врасплох.
— Извини, что беспокою тебя, — сказала она поспешно, чтобы перебить все, что он мог сказать, и также чтобы скрыть свое смущение: она даже не думала, что будет так сражена воздействием одного его присутствия, теперь, после нескольких недель. — Мы не отнимем много времени, нам нужно поговорить с тобой всего минуту. Мы пытаемся найти Эмму и Брикса. Эмма сказала, что у нее съемки в Нью-Йорке, но мы не знаем, где они остановились сегодня и…
— Не имею ни малейшего понятия, где они. — На нем были брюки от смокинга, рубашка и шелковый халат, который Клер подарила на день рождения. Он перехватил ее взгляд, и его губы ненадолго скривились в гримасе удивления. Затем он посмотрел прямо на Алекса.
— Алекс Джаррелл. — Алекс протянул руку, хотя и понимал, как смешны сейчас формальности, но Квентин руку пожал.
— Романист? — спросил он.
Алекс поднял бровь. Он как-то не предполагал, что мужчина, которого Клер отвергла, мог читать его книги. — Да, — сказал он.
— И когда вы вламываетесь в чужую спальню, то, очевидно, называете это изысканиями для новой книги?
— Это я отнюдь не взял бы в книгу, — бесстрастно сказал Алекс. — Я здесь потому, что Клер попросила меня прийти Квентин обратил свой взгляд на Клер:
— Ты боялась прийти одна?
— Я ничего не боюсь, — сказала Клер, и ее голос почти сорвался. — Я волнуюсь за Эмму, и мы пришли к тебе за помощью…
— Как трогательно: Мне нечего тебе сказать.
Клер сделала несколько нервных шагов через холл к кабинету, смутно осознавая, что ей отчаянно хочется уйти из спальни:
— Мы хотели только спросить тебя…
— Я ничего не знаю о твоей дочери. — Его лицо помрачнело от злобы из-за того, что он был вынужден следовать за ней. И все же Квентин прошел в кабинет. — Я за нее не отвечаю. Позвони секретарше Брикса, она всегда знает его маршрут.
— Я звонила. Она сказала, что это в первый раз, когда она помнит, что он не оставлял…
— Что ж, он забыл. Я поговорю с ним об этом, ему лучше знать.
Он встал рядом с огромным глобусом, который крутился на подставке из орехового дерева, слегка крутанул его и поглядел на вращение. Клер видела его за этим занятием сотню раз, и на какой-то короткий миг она ощутила, что снова с ним. Тут же ей показалось, что она сбилась с пути:
— А если они поехали на съемки, ты можешь завтра позвонить Хейлу.
— Мы звонили ему, — сказал Алекс. Он стоял рядом с Клер, и когда заговорил, то его голос увлек ее прочь от воспоминаний и присутствия Квентина. — Он сказал, что Брикс часто останавливается в доме своего приятеля и что вы, может, знаете его телефонный номер. Квентин пропустил его слова:
— Я же сказал тебе: позвони секретарше Брикса, — сказал он Клер. — Я не слежу за друзьями своего сына и за его маршрутом. Что с тобой, черт возьми, случилось? Они ездили в Нью-Йорк много раз, и они оба взрослые. Я надеялся, что ты оставишь их в покое.
— Этого мы сделать не можем! — воскликнула Клер. — Квентин, пожалуйста, мы должны найти…
— Ну и находите, если хотите. Я вам ничем помочь не могу.
— Вы можете, если дадите Клер докончить предложение, — сказал Алекс. — Вы говорите, что не имеете понятия, кто такой друг Брикса и где он живет? Я не верю, что вы не можете найти его в этой квартире, если вам он внезапно понадобится.
— Да кто вы, черт побери, такой! — разразился Квентин. — Убирайтесь к черту из моего дома. Ну! Вон! Если Клер хочет со мной поговорить, то она может сделать это и сама. Вы к этому отношения не имеете.
— Нет, имеет, — сказала Клер. — Мы оба волнуемся за Эмму. Квентин, помоги нам, пожалуйста!
Квентин взял себя в руки, его голос приобрел прежнее спокойствие:
— Ты сама отбросила право просить у меня помощи.
— Боже правый, отчего ты так уцепился за свою мстительность? — воскликнула она. — Тебе ведь тоже стоит побеспокоиться за Брикса.
Его лицо стало настороженным:
— Что это значит?
— Он может повредить Эмме! А если он это сделает, то…
— Повредить ей? Да о чем ты говоришь, черт побери! — Он может, если разозлится. Боже, это отнимает так много времени… Слушай, мы думаем, что он может разозлиться на нее. Мы не знаем это наверняка, но он может, и, боюсь, если он впадет в ярость, то Эмма окажется в опасности.
— Ни в какой она не в опасности и никогда не была, и ты это знаешь. Ты позволяла ей шляться с ним по всей стране, и слова не говорила, пока мы занимались любовью. Если ты думаешь, что я собираюсь выслушивать здесь твои истеричные…
Алекс выступил вперед и начал что-то говорить, но Клер сжала его руку. Если Квентин был настолько груб, чтобы заговорить о занятиях любовью, то она должна вынести это, Алекс никак в этом помочь не может.
— Он уже сделал нечто раньше, — сказала она. — И ты это знаешь. Этот мальчик в колледже, тот самый, которого парализовало…
Квентин резко дернул головой назад:
— Ничего этого не было. Он уставился на нее, пылая злобой. — Я рассказал тебе эту историю. Все закончено и давно забыто. Брикс был не виноват.
— Лоррэн сказала, что виноват. Она сказала, что он…
— Лоррэн — глупая сучка, которой больше в своей бесполезной жизни нечего делать, как рассказывать всем дикие истории. Я же сказал тебе: не слушай ее.
— Если она ошиблась, тогда не о чем тревожиться, — сказал Алекс. — Мы найдем Эмму в нормальном состоянии. Но теперь мы сказали вам, о чем мы беспокоимся и чего боимся. Скажите, как найти ее.
— А с чего Бриксу бояться? — спросил Квентин. — Или злиться?
— Может, он и не будет, — сказала Клер уклончиво, не желая рассказывать Квентину, что сделала Эмма. — Может быть, все в порядке. Я просто хочу знать, что с Эммой все нормально. Пожалуйста, Квентин, дай нам телефон той квартиры.
— У Брикса есть свои недостатки, — сказал Квентин, спокойно глядя на нее. — И один из них — это слабость к неопытным, зависимым девочкам. Но он не сделает ничего, не будет рисковать, чтобы потерять мое одобрение. Я это знаю. Он ничего ей не сделает. Скажи мне, что могло его напугать до такой степени.
— Я не могу. Я не очень много знаю об этом. Квентин, ради Бога, пожалуйста…
— Что, черт возьми, его так напугало? — зарычал он. — Ты не узнаешь от меня ничего — ничего, пока не скажешь…
— Он думает, что Эмма слышала кое-что о первых тестах ПК-20, — сказал Алекс.
Лицо Квентина сразу вытянулось. На этот раз он уставился прямо на Алекса:
— Как, черт возьми, вы узнали что-то о ПК-20?
— Я ничего не знаю. Я знаю только, что Эмма слышала много разговоров во время съемок в Эйгер Лэбс, и мы беспокоимся, потому что Брккс мог подумать, что она что-то услышала.
— Да нечего было слышать, — Квентин поглядел на Клер. — Слышать нечего! Откуда вы это взяли?
— Мы не знаем, что Эмма могла услышать…
— Это ловушка. Ты и эта женщина, лабораторный техник, ты все это подстроила, да? Я дал ей место, она проработала несколько месяцев, а потом ушла. Она была твоей шпионкой. Или нет?
— Нет, конечно же нет. Я не собиралась ставить тебе никаких ловушек, Квентин, я не засылала Джину как шпионку, Боже мой, как ты додумался до всего этого? — Клер была ошеломлена. Он всегда доминировал, теперь он, казалось, весь сжался, его голос уже не так силен, а выражение лица совсем не так твердо. Он очень встревожен, подумала она, и это заставило ее бояться еще больше, потому что могло значить, что то, что нашла Эмма, было действительно чем-то угрожающим и серьезным.
Она поглядела на часы:
— Не стоит нам болтать, надо найти их. — Но у Квентина лицо заметно сжалось, и она попыталась заставить его ее выслушать. — Все то время, что Джина работала на тебя, она никогда не говорила о своей работе. Но Эмма… Эмма могла услышать… или увидеть… или что-то найти… и оказаться замешанной… — Она запнулась, пытаясь найти способ сказать достаточно, чтобы удовлетворить его и все же не выдать, что именно видела Эмма и сколько они знали.
— Были некие беседы, — сказал Алекс мягко и быстро, словно начал рассказывать сказку, и поведал ее, специально оттеняя правду, чтобы Квентин успокоился и помог им. — О проблемах в первоначальных испытаниях ПК-20. Какой-то Курт давно говорил о них Бриксу, и Эмма услышала все это однажды, когда была у него в кабинете. Вероятно, вы уже решили эти проблемы. Мы об этом ничего не знаем, но раз вы запланировали дату погрузки товара, то, значит, испытания вас удовлетворили. Мы боимся, что Брикс может слишком волноваться за свою ответственность, а слухи о проблемах скомпрометируют успех предприятия или то, как он с ними справился. А поскольку Эмма, кажется, слышала что-то об этих проблемах, он может решить, что она ему угрожает. Нас интересует Эмма, мы должны найти ее, и если у вас есть капля порядочности, вы должны помочь нам, а не затягивать этот мучительный спор. Он только приносит муку Клер и оттягивает то время, когда мы прибудем в Нью-Йорк и выясним тем или иным способом, правы мы или нет.
Квентин нахмурился. Молчание затянулось.
— Если это тот его друг, о котором я думаю, — сказал он наконец, — то он продал свою квартиру пару месяцев назад. Они, вероятно, в отеле. Я не знаю, в каком именно, но Бриксу нравятся «Регенси», «Хелмсли Палас» — и «Интер-Континенталь». Когда ты окажешься там, то можешь передать своей дочери, что отныне у нас будет другая модель, из-за которой не возникнут неприятности.
— Я должна воспользоваться твоим телефоном, — сказала Клер, пошла к столу и начала набирать номер — Квентин отошел, не оглядываясь. Алекс встал рядом с Клер, обвив ее рукой, и стоял так, пока Клер обзванивала все отели в том порядке, в каком Квентин их назвал. Ни Эммы Годдар, ни Брикса Эйгера не было в «Регенси» и «Хелмсли Палас». Но они оба зарегистрировались в отдельных номерах «Интер-Континенталя».
Ни в одной из комнат трубку не брали.
— Пойдем, — сказал Алекс, и они поспешили вниз по лестнице, мимо дворецкого и официантов, готовивших все для вечеринки, к машине Алекса. Они и не заметили Квентина по пути. Больше никакого Квентина, подумала Клер. Больше никакого Квентина и, боже, пожалуйста, никакого Брикса.
— Где они? — спросила Джина.
— В «Интер-Континентале», — сказала Клер и повернулась к Алексу, который уже разворачивал машину. — Где это?
— На пересечении сорок восьмой и Лексингтон авеню. — Он улыбнулся ей. — Это недолго. Они, может быть, еще ужинают и мы только-только застигнем их в отеле. Мы подождем их в фойе, будем сидеть прямо, со строгими лицами, как три богини судьбы, и встретим их взглядами, когда они войдут.
Клер вполне могла себе это представить. Она улыбнулась.
— Они зарегистрировались под именем Брикса? — спросила Джина.
— Они в раздельных номерах, — сказала Клер.
— Что? — Джина наклонилась вперед. — Почему?
— Не знаю. Может быть, они всегда так путешествуют, я никогда не спрашивала.
— Нет. Эмма не говорила. — Джина немного помолчала. — Похоже на то, что он хочет доказать, что он был где-то… — Она резко остановилась. — Я могу и ошибаться. Обо всем этом.
— Надеюсь, что так, — сказал Алекс и увеличил скорость, едва они выехали из Дариена.


Коридорный удерживал Эмму одной рукой, открывая дверь ее номера.
— Ну вот и пришли, — сказал он радостно, и посадил ее на стул, прислонив ее головой к стене. — Хотите, чтобы я помог вам раздеться?
— Нет… все отлично… — пробормотала Эмма. — Кровать.
— О, конечно. Подождите. — Он сел на колени и снял черные туфли на высоких каблуках, его рука задержалась на изящной, в шелковых чулках, холодной как лед ступне Эммы. Его пальцы заскользнули на щиколотку и двинулись вверх по ее длинной стройной ноге.
Эмма что-то пробормотала, и он отдернул руку. Затем обнял ее и перенес со стула на кровать. Посмотрел на ее задравшееся, перекрученное платье, и снова приподнял се, чтобы вытащить стеганное одеяло. Затем укрыл ее, натянув одеяло до подбородка. Ее глаза были закрыты.
С вами все будет в порядке, — сказал он неуверенно. — Вы просто слишком перебрали. — Он отошел от кровати. — Спите спокойно. — Затем он протянул руку, чтобы выключить лампу на ночном столике и увидел пустую бутылочку, почти спрятанную за ней. Он потянулся к ней, а потом передумал. Не мое это дело, решил он. После чего выключил свет и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.
Эмма услышала хлопанье. Кто это? Кто-то вошел? Она ощущала тяжесть одеяла, но было все еще холодно. Все тело ломило. Мамочка, я заболела. В ее голове закружились фрагменты лиц и тел, она увидела улыбку Ханны, но больше от нее — ничего, услышала, как та сказала «овсянка» и «пицца». Как странно, подумала она, с чего это Ханна заговорила об овсянке и пицце? Она увидела ноги Джины, шагающие через сарай Роз к лошадиным стойлам, один-единственный глаз Симоны, зорко следящей за ней, примеряющей новое платье, бесцветную улыбку Хейла Йегера, его лысину, сияющую под съемочными лампами, и ухмылку Тода Толлента, произносящего «хорошо-хорошо». Все они были в голове одновременно, то хищно слетались, то разлетались, разбухали и сжимались, снова набухали, плясали прямо перед ней и вокруг. Она ощутила головокружение от мельтешения! цветов и голосов — все они такие громкие — а потом почувствовала, будто ее подбросили вверх, но сама двинуться не смогла. Она увидела глаза матери, чем-то напуганной. Мамочка, мне так плохо.
— Коньяк, — сказал Брикс; прозвучало так ясно, что она решила, будто он где-то рядом, и вся сжалась, подумав, что сейчас он сделает ей больно. Я люблю тебя, Брикс. Нет, это не так. Я любила тебя когда-то, но Ты все погубил. О, Брикс, зачем ты все погубил?
— Скачки, — произнесла Роз, и Эмма увидела себя на прекрасной лошади, летящей через ферму Роз, но затем вдруг лошадь врезалась в дом, внутрь их чудесного нового дома в Уилтоне, в Ханну, повалила ее — о, Ханна, не умирай — проскочила по Тоби — о, Тоби, прости, прости, только когда же ты вернешься — и ворвалась в спальню Эммы, а потом она упала, и падала, падала в снег и лед, ей было так холодно, она дрожала, она даже слышала, как дрожит и подумала, что все внутри нее, пожалуй, разломается от такой дрожи, она увидела огромный кусок ледника, отломавшийся и летящий в ледяную воду с громоподобным всплеском, и ледяные брызги повисли в голубом небе, как будто весь мир обратился в ледышку, и она почувствовала, как мать коснулась ее лба и услышала ее голос: «Эмма», словно она звала ее.
Я здесь, мама. Здесь я. Я здесь, здесь. Она была маленькой девочкой, такой крохой, что матери пришлось поднять ее, чтобы подсадить на кушетку, она свернулась калачиком у мамы на коленях, пожевывая овсяное печенье и слушая, как мать читает книжку, ее голос как музыка, теплый и прекрасный, и вся сказка кажется правдой. Затем мама поцеловала ее щеку, в лобик и в макушку, прижала крепко к себе, но потом вдруг она перестала видеть и книжку, и саму маму: вокруг была темнота, вся комната стала темной, и она подумала, а как же мама могла читать здесь, во мраке, как она могла что-то видеть, ведь так темно, но мама совсем не читала, потому что ее голос стих, а потом Эмма перестала ощущать ее руки, она больше ничего не могла ощущать, она была совсем одна, и ей было так холодно, холодно глубоко внутри, и повсюду, мерзлота в горле, животе и даже в глазах, стало гак тяжело дышать, дыхание прерывалось, потому что она замерзла и устала, и с каждым вздохом как будто нужно было сдвинуть гору с груди, а потом ее охватил ужас, потому что она поняла, что умирает — я не должна умирать, я ведь только маленькая девочка — но когда она попыталась вздохнуть, то гора сдавила, как будто она уже закопана, глубоко под землей, и все болит, все; ей было холодно, больно и она умирала.
И затем зазвучало что-то громкое, все громче и громче, медленное дребезжание с долгими паузами, и голос Ханны сказал: «Это ты, Эмма, это ты, дышишь, дыши, Эмма, продолжай, не останавливайся». Перед глазами закружились красные, желтые и голубые пятна, такие яркие, что резали, а затем они пропали и снова наступила темнота, и она ощутила, как все глубже и глубже проваливается в холод, и подумала, я ничего не могу сделать, ничего, извини, мама, извини, Ханна, я не могу продолжать, не могу, не могу, а потом увидела глаза матери и услышала ее голос, и мама сказала: «Любовь».


— Номер десять-двадцать один, — сказал клерк. Он с любопытством поглядел на Клер и Алекса, красивую пару, респектабельных, шикарных, и их подругу, стоявшую чуть-чуть в стороне, симпатичную, не красавицу, но настоящую леди. И они пришли за ребенком, который упился до отупления. Он дал им ключ, — коридорный отвел ее наверх.
— Почему? — спросил Алекс.
— Она была не в лучшей форме. Она много выпила.
— Она не пьет, — сказала Клер и они втроем побежали через фойе к лифту и протолкались через остальных, которые ждали. — Она почти не пьет, ей никогда это не нравилось.
— Она выпивала немного, с Бриксом, — сказала Джина. — И она принимала «Хальсион».
— Что? — Алекс повернулся к ней. — Как давно ты это знаешь?
— Сегодня узнала, — сказала Джина, защищаясь. — Она принимает его как снотворное. Она плохо спит.
— Она говорила мне об этом, — сказала Клер. — Но никогда не упоминала…
Двери лифта открылись на десятом этаже. Клер впереди всех помчалась по коридору к «1021» и автоматически дернула за ручку двери.
— Позволь, — сказал Алекс. Он постучал раз, громко, а затем отпер дверь. В комнате было темно и тихо, и единственным звуком был ужасный, медленный скрип. Джина нашла выключатель и зажглась напольная лампа рядом с кроватью, осветив бледным конусом света Эмму.
Она лежала в центре кровати, укрытая до подбородка, бледная, с бескровным лицом. Скрип исходил из ее открытого рта — долгие мучительные вдохи перемежались с мертвой тишиной. Клер с криком бросилась на кровать, и обхватила Эмму, одеяло и подушку руками.
— Эмма, мы здесь. Эмма, Эмма, мы здесь, мы любим тебя, пожалуйста, открой глаза, пожалуйста, Эмма, о Боже, Эмма, пожалуйста, пожалуйста, мы тебя любим…
Джина села по другую сторону от Эммы. Она нашла под одеялом ее руку и стала растирать: какая она холодная. Боже мой, какая она холодная.
Алекс бросился к телефону:
— Нам нужна скорая. У нас очень больная девушка в десять-двадцать один. Немедленно! — Повесив трубку, он заметил пузырек между лампой и радиоприемником. Он взял его. Пузырек был выписан на имя Эммы, на нем была этикетка «Хальсион», и он был пуст.
— Эмма, — молила Клер, — ты должна меня услышать. Открой глаза или просто кивни… Пожалуйста, Эмма, пожалуйста, очнись.
— Может быть, если ее похлопать по щекам… — сказала Джина.
— Я не могу, — произнесла Клер, прижимаясь к лицу дочери. — Я не могу.
Алекс склонился над кроватью:
— Не думаю, что это поможет.
Скорой помощи потребовалось на дорогу всего несколько минут, и потом фельдшеры занялись девушкой, не обращая внимания на Клер, Алекса и Джину.
— Вам следует взять вот это, — сказал Алекс одному из них, показывая пустой пузырек. — Если узнать, что она приняла…
— Верно, — сказал фельдшер. — Спасибо. Эти чертовы ребята, — пробормотал он себе под нос.
— Я поеду с Эммой, — сказала Клер и пошла рядом с носилками, сжимая безжизненную руку дочери. Врач с другой стороны нес на весу бутыль, от которой тянулась трубочка к вене на тыльной стороне другой руки Эммы; кислородная маска закрывала ее рот и нос.
— Какая больница? — спросила Джина у врача.
— Рузвельта. — Он регулировал протекание из бутылочки в вену.
— Мы встретимся там, — сказал Алекс Клер. Он поцеловал ее в лоб и крепко обнял за плечи, и держал, пока они спускались на заднем лифте и шли по пустому коридору к черному входу. Потом он сжал ее ненадолго еще крепче: — Здесь так много любви, и если она подействует…
Клер кивнула:
— Я знаю. Я знаю, что это так. Спасибо тебе.
Она плакала. Потом она тронула Алекса за руку и зашагала сбоку от Эммы, пытаясь удерживать ее голову от тряски, и выйдя через заднюю дверь, во двор, они сели в машину скорой помощи.


Ровно в семь утра Брикс набрал номер телефона Эмминой комнаты. Он подождал дюжину гудков, а потом, уже тревожным и взволнованным голосом, сказал, позвонив вниз:
— Это Брикс Эйгер, комната пятнадцать — ноль — девять. Я беспокоюсь о своей подруге, Эмме Годдар, комната десять-двадцать один: она не берет трубку, и я боюсь, что она заболела. Я думаю, что кто-нибудь должен подняться туда и выяснить, в чем дело.
— Она не в отеле, мистер Эйгер. Она…
— Что? Конечно она здесь, идиот, она не могла бы… — Он запнулся. — Она была не в состоянии идти куда-то прошлой ночью, вот почему я беспокоюсь о ней.
— Ее увезли в больницу, скорая, ей действительно было очень плохо. Приехали ее родители — счастье, что они подоспели вовремя.
Брикс осел и окаменел на стуле. Скорая. Больница. Ее родители. Что это такое, черт возьми? У нее только мать, откуда взялись родители? И почему они ее искали? Откуда они знали, где ее искать?
— Мистер Эйгер? — сказал помощник управляющего.
Скорая помощь. Больница. Брикс вырвался из оцепенения:
— С ней все в порядке? Я хочу сказать, она жива?
— Мы не знаем, мистер Эйгер. Ее отвезли в больницу Рузвельта.
Внезапно Брикса охватила волна страха, он просто тонул в нем. Что-то произошло, а он не знал, что или кто этому был виной, и даже где это произошло, и чем закончится. Все, казалось, вышло из-под его контроля. Прошлой ночью все было по плану, он был в курсе всего, он всем управлял. Теперь он ничего не понимал, он даже не знал, как что-нибудь выяснить, чтобы он смог представить, что делать дальше.
Больница. Там прокачивают желудок — они обнаружат, что она приняла чрезмерную дозу «Хальсиона». Но это нормально, это-то было запланировано с самого начала, вот зачем он оставил пустой пузырек рядом с кроватью. Они подумают, что она пыталась убить себя. Он останется в стороне.
Помощник управляющего спрашивал у него что-то. Брикс положил трубку. Он останется в стороне, если только Эмма не выживет. Она-то знает, что никакого «Хальсиона» этой ночью не принимала. Если она вспомнит. И если ей кто-нибудь поверит.
Ее мать поверит.
И его отец поверит ей. А если так, то он поймет, что Брикс влип. Опять.
Он почувствовал боль в животе и согнулся, уткнув голову в руки. Все было так ясно этой ночью, так легко и просто. Она такая простофиля — он всегда знал, как добиться от нее нужной реакции. Она называла это любовью, но он знал, что это была слабость. Его отец не влюблялся и Брикс тоже — таким способом они контролировали события.
Я должен позвонить ему, подумал Брикс. Но, может быть, и нет. Нет, пока он сам не узнает. Если Эмма умрет, то. ничего говорить и не потребуется, он позаботился о ней, прежде чем она выболтала что-нибудь — все проблемы тогда решены. Он подумал: когда они ее нашли? Что «Хальсион» действует на организм очень быстро, он знал, но абсолютно уверен не был. И спросить не у кого. Он не мог позвонить в больницу, не мог пойти туда и встретиться лицом к лицу с ее матерью и еще кем-то, он не мог спросить какого-нибудь врача о «Хальсионе», потому что это не забылось бы.
Он не мог ничего сделать, ему оставалось лишь уехать домой и ждать.
Нет, подумал он. У моей девушки сегодня съемки, а она заболела. Я должен позвонить Хейлу и сказать, что она не придет.
Но он может спросить, как она, и тогда мне придется сказать, что я не знаю.
Он спросит, где она, и если я скажу, что в больнице, то он спросит, там ли я с ней, и придется сказать, что нет.
И он может пожелать навестить ее в больнице.
А если она не умерла, то он позвонит отцу и расскажет ему… что-нибудь. Расскажет, что он старался, что все так отлично выдумал, но что-то случилось, и он влип. Опять.
Черт побери! Дрожа от испуга, он нащупал кодовый замок на своем портфеле и, открыв его, достал совершенно невинную на вид коробочку, в которой был кокаин.
— Надо подумать об этом, — пробормотал он посреди молчаливой комнаты и вдохнул порошок, глубоко и быстро. Затем он развалился на стуле, бездумно уставившись на окно. Прошло несколько минут. Если она не умерла, то он должен позвонить отцу и сказать ему… что-нибудь.
— Боже! — выпалил он и вскочил, дико озирая комнату, как зверь в поисках убежища. Кокаин не помог, ничего не изменилось. Этого не хватило, подумал он, я должен уже разбираться, сколько нужно порошка… Он высыпал кокаин и снова склонился над столом и вдохнул носом, ощущая щекотание в горле. Теперь он сможет все обдумать, все рассчитать.
Сказать ему, что влип. Снова.
Издав какой-то вой, Брикс сгорбился над столом. Ничего не помогало. Голова гудела, но он все еще не знал, что делать. Ехать домой. Он не может. Все что он может, это сидеть и ждать, а в ожидании он не был силен. Раньше в таких случаях, как тогда в колледже, он звонил отцу, но теперь он этого не может до тех пор, пока не узнает, что же случилось. Но звонить некому, и делать ничего нельзя. Все еще сгорбленный, он зашагал по комнате. Ничего, никому, ничего, никому.
Он не выдержит этого. Он должен двигаться, должен мыслить. Он схватил свою куртку и выбежал из комнаты. Прогуляюсь, решил он. Может быть, выпью чашечку кофе. О… не забыть это. Он схватил коробочку с кокаином и засунул ее во внутренний карман куртки. Чуть-чуть еще порошка, немного времени, и я что-нибудь придумаю. Все исправится, очень скоро я узнаю, что делать, и все будет в порядке.
— Кофе, — сказала Джина и поставила дымящиеся чашки перед Клер и Алексом. — И пончики. Может быть, не самый лучший вариант, но мне кажется, нам надо поесть.
— Ты позвонила Ханне? — спросила Клер.
— Она выехала. — Джина села напротив них и стала дуть на кофе, невидяще глядя на стопку светских журнальчиков, ни к одному из которых они не притрагивались. Было семь пятнадцать утра, и за дверью комнаты ожидания больницы шла суматоха: менялись бригады фельдшеров, прибывали врачи на свои обходы. Все целеустремленно сновали по белым коридорам, у всех были задачи и расписание и какие-то дела. Все, кроме людей в комнате ожидания, несколько группок, члены которых были слишком погружены в свои собственные страхи, чтобы беседовать с кем-то еще. По одну сторону на кожаной синей кушетке сидели Алекс, Клер и Джина, так же, как они просидели всю ночь, исключая короткие вылазки к реанимационному отделению, в попытках узнать что-нибудь об Эмме. Хоть что-нибудь. Но никаких новостей не было.
— Делаем что можем, — каждый раз говорили медсестры — это произносилось вежливо, но рассеянно: они думали о своих пациентах, а Клер, Алекс или Джина, любой, кто приходил, возвращались ни с чем в комнату ожидания с мягким синим ковром и голубыми стенами, и телевизором, который никто не включал, и журналами, которых никто не читал, и филодендроном в углу с похожими на Сердечко листьями.
— Зачем ей было это делать? — спросила Джина, в который уже раз за ночь. — Почему она захотела убить себя?
— Она этого не делала, — сказала Клер снова — от этого она не отступала тоже всю ночь. — Я не верю, что Эмма могла захотеть убить себя. Она очень любила жизнь. Это был несчастный случай, она что-то приняла, и была плохая реакция. Она скажет это, когда… когда придет в себя.
— Кто прописал «Хальсион»? — спросил Алекс у Джины.
— Какой-то доктор — знакомый Брикса.
— Ты помнишь его имя? Черт, мне надо было прочесть этикетку перед тем как я отдал пузырек фельдшеру.
— Она упоминала имя, но я не думаю, что смогу…
Джина нахмурилась. — Какое-то необычное, то ли Араб… Сарацен! — сказала она триумфально. — Я думаю, он из Гринвича.
— Я скоро вернусь, — сказал Алекс и направился в коридор к платному телефону. Он был так напряжен, что у него одеревенели ноги и заболело в затылке. Его захватило страдание Клер, казавшееся ему худшим из всех страданий, потому что с ним ничего нельзя было поделать. Это было не похоже на муку, которую он испытал, когда умерла его жена; он тогда знал, что это нужно принять, жить с этим, и как-то все пройдет. Но сейчас не было ничего, что они могли бы принять, они могли только молиться и ждать, и поддерживать друг друга все эти часы.
Но подняв трубку телефона, рассеянно поглядев на медсестер в их палате, занятых работой по больнице, Алекс понял, что сделав страдание Клер своим собственным, он наконец совершил последний шаг, взломав этот кокон потери, злобы и одиночества, из-за которого он ощущал себя отрезанным от всех столь долгое время, он стал вовлеченным в другие жизни, другие страхи, другие виды боли. Он научился любить, значит, научился жить снова.
Теперь он сможет писать. Он больше не боялся тех чувств, которые могли вырваться из него при творении, и теперь мог творить свободно. И потому что он больше не боялся чувствовать любовь, боль и страх, он мог теперь снова быть любовником и мужем для Клер, и настоящим отцом для Дэвида. И для Эммы, подумал он, а по, том взмолился: пожалуйста, Боже, Боже, позволь Эмме жить. Дай этой новой семье шанс на любовь и благополучие.
Между тем, ему надо что-то сделать с этим напряжением внутри, и он сделал то, что делал всегда, когда его охватывала боль — он начал расследование. Стал выслеживать доктора Сарацена, позвонив сначала ему домой, потом в его приемный кабинет, и наконец, в Гринвичскую больницу, где оператор позвал его по имени. И через несколько секунд доктор Сарацен откликнулся.
Алекс попытался вместить все в несколько предложений:
— Меня зовут Алекс Джаррелл, я друг матери одной из ваших пациенток, Эммы Годдар. Я сейчас с ней, она в больнице Рузвельта в Нью-Йорке, она приняла чрезмерную дозу «Хальсиона»…
— Чрезмерную дозу! — воскликнул врач. — Не могу поверить… как она?
— Мы еще не знаем. Она без сознания. Мы пытаемся выяснить, откуда она взяла лекарство. Мы знаем, что она была у вас.
— Да, была, пару месяцев назад, я думаю. Но я не прописываю больше полудюжины таблеток — насколько я помню, она была перевозбуждена и я хотел посмотреть, как она будет реагировать на это средство.
— Мы нашли пустой пузырек. На этикетке было указано десять таблеток.
Доктор помолчал:
— Может быть, она сказала, что уезжает куда-то и не сможет прийти за еще одним рецептом — у меня много пациентов, которые путешествуют. Я уверен, рецепт, по которому нельзя получить что это был вторично.
— Так и было. А могут десять таблеток плюс алкоголь быть опасны для жизни?
— Вероятно, она не приняла все десять. Я же говорил вам, что она была у меня пару месяцев назад. Вероятно, хоть несколько она использовала раньше.
— Хорошо, а пять, таблеток опасны? Или семь?
— Не думаю. И я не знаю, сколько она выпила алкоголя. Она говорила мне, что почти не пьет.
— А могла она получить рецепт где-то еще?
— Она могла побывать у десяти докторов в десяти городах — я бы про это ничего не узнал. Но от меня она другого рецепта не получала.
— Спасибо…
— Вы не дадите мне знать, как она? Она мне очень понравилась. Она была такая милая девушка.
Она и сейчас милая девушка.
— Я дам вам знать, — сказал Алекс и вернулся в комнату ожидания.
— Она ходила к каким-нибудь другим врачам, о которых ты знаешь? — спросил он у Джины. Та покачала головой. — Клер? У тебя должен быть личный врач.
— Пола Брауер, — сказала Клер. — Она в Дэнбери. Алекс снова пошел к телефону и позвонил доктору Брауеру.
— Боже мой, бедняжка Эмма, — сказала она, когда он сообщил ей, по какому поводу звонит. — Но почему… Что они говорят, какие у нее шансы?
— Они ничего не говорят. Мы не знаем, сколько это продлится.
— Но на Эмму не похоже подобное. Она не трус, наоборот, она очень упрямая молодая женщина. Я знаю ее много лет и не верю, что она сама приняла что-либо. Вы уверены, что это не что-нибудь другое?
— Здешние врачи, кажется, в этом уверены. И мы нашли пустую бутылочку от таблеток. Вы выписывали ей «Хальсион»?
— Совершенно точно — нет. Я не люблю наркотические лекарства и ни за что не прописала бы такое девушке-подростку. Если Эмма была перевозбуждена (а я не знаю, так ли это), то существует множество более мягких лекарств. Вы нашли пузырек? И кто был врач?
— Роберт Сарацен, Из Гринвича.
— Я не знаю его. — Она помолчала.
— Не знаю, почему Эмма пошла к другому врачу. Зачем ей это понадобилось? Она здоровая, полная сил девушка, она не ипохондрик, и никогда не любила бегать по врачам. Вероятно, что у нее возникли какие-нибудь ужасные проблемы, о которых я не знала, но даже если и так, я не могу себе представить, чтобы она пыталась убить себя. Бедная Клер, она должно быть чувствует себя как в аду. Скажите ей, пусть позвонит в любое время, если она захочет, чтобы я была в Нью-Йорке, я приеду. И скажите, что я считаю это несчастным случаем, я бы не стала говорить здесь о самоубийстве.
Или что-то другое, подумал Алекс. Это не было самоубийством и в то же время не несчастный случай — у нас нет никаких примет несчастного случая. И тогда остается убийство.
Он начал думать об этом, еще когда они ехали из Дариена в Нью-Йорк. Они отправились ее искать, потому что думали, что она в опасности, и опасность, которой они боялись, исходила не от нее самой, а от кого-то другого. Его сбил с толку вид, в котором они ее нашли: одну, платье задралось, как будто она заползла на кровать и натянула на себя одеяло, и пустой пузырек на ночном столике рядом с изголовьем. Но, конечно, все это могло быть подстроено. Это же первая мысль, которая должна прийти в голову писателя.
И он вспомнил ее туфли, поставленные ровненько рядом со стулом у кровати. Если она была слишком больна, чтобы тревожиться о смявшемся платье, то почему она побеспокоилась о туфлях?
И где ее сумочка?
Алекс представил себе ее номер. По-прежнему стоя у платного телефона в коридоре больницы, он увидел стул и под ним черные туфли с высокими каблуками. Гардероб с чем-то на полке, блузка, подумал он, аккуратно сложенная. Стол с пустой банкой грейпфрутового сока, который Эмма могла взять в баре своего номера. Ночной столик с лампой и выпуском журнала «Мирабелла». Другой ночной столик с телефоном, лампой, радиоприемником и пустой бутылочкой из-под таблеток. Кровать, стеганое одеяло, натянутое до подбородка.
Он быстро заглянул в ванную, чтобы узнать, не было ли там других лекарственных пузырьков. Но там не было ничего, кроме косметики, расставленной ровными рядами на мраморном туалетном столике.
Он позвонил в отель:
— Это Алекс Джаррелл, я был с матерью Эммы Годдар прошлой ночью, когда ее увезли в больницу. Кто-нибудь находил сумочку мисс Годдар в ее комнате?
— Вот этого я не знаю, мистер Джаррелл. Если вы подождете, я спрошу у горничной. — Через какое-то время клерк вернулся к телефону. — Сумочки не было Чемодан мисс Годдар упакован и мы храним его в приемном столе.
Алекс остался около телефона. Он достал карандаш из кармана и взял его, как будто собрался писать. Я забыл о коридорном — он отвел ее в номер. Вероятно он же и снял с нее туфли. Но почему? Где был Брикс?
Он подошел к двери в комнату ожидания:
— Я собираюсь наружу. Вернусь примерно через час. Клер подняла глаза. Веки были тяжелыми, лицо искажено.
— Куда ты?
— Я хочу выяснить, где они ужинали. И кстати, мне может понадобиться фотография Эммы.
— У меня есть, — сказала Джина и вынула свой бумажник. — Ой, постойте. Держу пари, что есть и получше, по крайней мере, больше. — Она порылась в журналах на столе, вытащила декабрьский номер «Вог» и листала его до тех пор, пока не наткнулась на рекламу «Эйгер» в целую страницу. — Как эта?
— Отлично. Спасибо, Джина. Вам ничего не нужно? Я могу принести, раз уж я выхожу.
— Нет, — сказала Клер. — Только возвращайся.
— Я всегда возвращаюсь. — Легкая улыбка едва коснулась ее губ, и он пошел по коридору, по которому они проходили этой ночью. Ночной портье ушел домой, но дежурный клерк нашел его телефонный номер и набрал для Алекса.
— Извините, что беспокою вас, — сказал Алекс, — но я пытаюсь выяснить, что случилось с мисс Годдар прошлой ночью. Когда она появилась в отеле, она вышла из такси?
— Не думаю, — сказал клерк. — Швейцар сказал мне, что она упала на тротуар перед отелем, и он подумал, что она бежала через улицу. Он не был уверен, но ему так показалось.
Алекс встал перед отелем и поглядел через улицу. Направо была итальянская траттория, налево японский ресторан, французский ресторан прямо напротив, и два других вниз по улице. В самом отеле было три ресторана, но их он исключил, так как швейцар встретил Эмму снаружи.
Он начал с японского ресторана. Дверь была открыта, и он зашел и, прервав приготовления к ленчу, показал фото Эммы хозяину и девушке в гардеробе. Когда они покачали головами, он отправился в итальянскую тратторию, а затем прошел квартал по направлению к отелю и перешел улицу как раз перед французским рестораном.
Хозяин был в своем кабинете.
— Днем здесь будет метрдотель, — сказал он Алексу. — Он говорил мне что-то о том, что случилось. — Он взглянул на фото Эммы. — Достаточно близко к его описанию, полагаю. — Он открыл ящичек стола и вынул маленькую, расшитую бисером сумочку. — Официант сказал, что она оставила ее на скамейке. Здесь не было никаких документов и нам некуда было звонить.
— Она была не одна, — сказал Алекс, расслышав нотку неодобрения в голосе владельца ресторана.
— Это не наша работа — одобрять или не одобрять наших клиентов. Молодой человек позволил девушке уйти одной и, как мне сказали, сделал совершенно неприличное замечание, что она расстроилась, потому что хотела выйти за него замуж, а он не хотел на ней жениться.
— Он сказал так, что это услышали другие?
— Да. Метрдотель и девушка в гардеробе.
— Юная леди сейчас в больнице, — сказал Алекс и тут же увидел, как глаза хозяина наполнились тревогой. — Не из-за ужина, я уверен: она приняла или ей дали опасную дозу легального наркотического средства. Я пытаюсь выяснить, что случилось во время ужина.
— Я думаю, да. Это важно? Я могу позвонить официанту, который занимался их столом, если вы хотите.
— Это важно. Буду вам признателен.
Официант говорил так, словно его только что разбудили:
— Она была очень милая, юная леди, но такая несчастная. Она дважды уходила из-за стола; один раз я был рядом и помог ей, и она спустилась в дамскую комнату, во второй раз она вышла прежде, чем я смог ей помочь, и на этот раз она ушла из ресторана.
— Они закончили ужин?
— Он — да, месье, юная леди едва поела. — А что они пили?
— А, это я помню. «Грейвз», «Кот-дю-Рон», «Шато'Иквем» и потом коньяк.
— Целые бутылки или половинки?
— Целые, месье.
— Многовато для двоих.
— В самом деле, месье. Юная леди, кажется, пила умеренно. Кроме коньяка.
— Что это значит?
— Это было после того, как она вернулась из дамской комнаты. Коньяк я уже принес, и она выпила его залпом… Как… ну не знаю… как на спор. С трудом.
— Вы, кажется, приглядывали за ними.
— За юной леди, месье. Она была так счастлива вначале, понимаете, а потом вдруг так несчастлива.
— Они ссорились?
— Думаю, да. — Он помолчал. — Я думаю, молодой человек хотел ссоры] и так получилось.
— А из-за чего?
— Увы, месье, меня срочно отозвали и я был недостаточно близко к ним, чтобы слышать. Вот почему юная леди вышла из-за стола без моей помощи.
— Спасибо. — Алекс повернулся к владельцу. — Могу я позвонить метрдотелю?
Хозяин пристально посмотрел на него.
— Вы как будто проводите полицейское расследование.
— Я задаю вопросы потому что не знаю, что случилось, а юная леди очень больна. Но определенно могу сказать, что ни вы, ни ваш ресторан здесь ни при чем.
Спустя минуту владелец кивнул и набрал другой номер. Потом он снова передал трубку Алексу:
— Мне сказали, что юная леди, которая прошлой ночью выбежала из ресторана, произнесла, что ее шуба — это неважно, — сказал Алекс.
— Именно так, месье.
— Она сказала что-нибудь еще?
— Нет, месье. Она бросилась к двери, прежде чем я смог помочь ей, и убежала.
— А затем ушел ее спутник. Когда это было?
— Примерно через десять минут, месье.
— И он что-то сказал про замужество?
— Он сделал совершенно неподобающее замечание, месье.
— А потом?
— Взял ее шубу, после того как я ему напомнил о ней, оделся и ушел.
— Он был весел?
— Не имею понятия.
— Что ж, тогда расстроен? Если они ссорились, как сказал официант, то он мог быть расстроенным.
— Он не выглядел огорченным, месье. Если бы я хотел описать его одним словом, то сказал бы, что он казался удовлетворенным.
— Удовлетворенным, — повторил Алекс. — Удовлетворенным, — произнес он еще раз, покидая кабинет хозяина. Он опять пересек улицу, вошел в фойе отеля и направился к платному телефону. Он запомнил номер ночного клерка, когда его набирал при нем дневной портье.
— Извините, что беспокою вас еще раз, — начал он.
— Эй, приятель, я же спал, — сказал клерк сердито. — Я работаю по ночам, а днем сплю.
— Извините, я не стал бы звонить, если бы это не было так важно. У меня всего несколько вопросов. Пожалуйста.
— Ладно, какого черта, все равно уже разбудили. Давайте.
— Мистер Эйгер сказал что-нибудь, когда вернулся этой ночью? Он спрашивал о мисс Годдар?
— Да, он сказал, что она огорчена, потому что хотела за него замуж, а ему этого не хотелось. Что-то в этом роде.
— Он сказал вам это? Нечто настолько личное?
— Люди иногда так поступают.
— Но он должен был остаться с мисс Годдар, — сказал Алекс, проверяя.
— Да, должен был! — взорвался клерк. — Нельзя оставлять молодую женщину одну в центре Нью-Йорка!
— Верно. Спасибо за вашу помощь. — Алекс подошел к регистрационной стойке. — Я возьму чемодан мисс Годдар, если можно.
— Да, сэр. Вы должны расписаться за него.
Выйдя с чемоданом в руках, он остановил такси. И всю дорогу к больнице повторял слово «удовлетворенный».
К тому времени, что он вернулся в комнату ожидания, Ханна уже приехала, она держала Клер за руку и качала головой, вперед-назад, вперед-назад, остановиться она не могла.
— Опять в больнице. Опять ребенок. Я должна была что-то сделать, я знаю, что такое опасность, я знаю, что такое потеря. Я благодушничала, думала, что все так хорошо… так много денег… дом… семья… но я ошиблась, ничего не бывает совершенно хорошо. Я упустила Эмму, я должна была сказать ей что-то еще, что-то сделать ей в помощь.
— Мы все пытались, мы не забросили ее, — сказала Джина. — Глупо сидеть здесь и клясть себя, все и так ужасно. — Она поглядела на подошедшего Алекса. — Ну, что?
— Они поссорились за ужином, и Эмма ушла одна. — Он сел рядом с Клер и взял ее за руку. — Мы должны считать возможным, что Брикс как-то достал ей еще «Хальсиона» и сделал так, что она приняла его гораздо больше, чем делала это сама по себе. Пола Брауер с тобой согласна, она говорит, что идея о самоубийстве противоречит всему, что она знает об Эмме.
Ханна уставилась на него:
— Ты хочешь сказать, что он пытался убить ее? Клер издала протяжный стон:
— Я отпустила ее с ним, я не так твердо пыталась ее остановить.
— Ты сделала все, что могла, — сказал Алекс. — Любая мать, которую я знаю, сказала бы то же самое: «Я должна была что-то сделать», «Я должна была быть мудрее», «Я должна была быть старше», — но их дети все равно норовят сбежать и делать все по-своему. Ты знаешь это, Клер, ты не могла удержать ее дома под замком. Да ты и не хотела — как бы она тогда нашла свой собственный путь? Ты такая же, как и все родители — приходит время, когда все, что ты можешь делать, это быть рядом, когда в тебе нуждается твой ребенок, и надеяться на лучшее.
— Но чужие дети не кончают комой, — сказала Клер. — Это был не просто подростковый бунт, а опасная связь, и я должна была что-то с этим сделать.
— Ты не знала, что она опасна.
— Я знала, что он сделал в колледже.
— Ты слышала историю, которую Квентин отвергал, и у тебя не было ничего, что могло помочь выбрать между двумя версиями. Кстати, это случилось два года назад, а сейчас он уже самостоятельный человек — вице-президент компании своего отца. Многие матери бы только радовались.
Клер вздрогнула. Она резко встала и пошла к комнате медсестер рядом с блоком интенсивной терапии, а затем так же внезапно вернулась.
— Ничего. G ней так же. Чем больше это длится, тем опасней. — Она застыла на месте, глядя за окно. — Она была так счастлива еще несколько месяцев назад. У нас были все эти деньги, и она была так взволнована: она любила свою красную машину и даже поверить не могла, когда я ей сказала, что это — ее, и потом мы пошли к Симоне… Боже правый, кажется, это все было целую жизнь назад. Мы покупали подарки для друзей и друг для друга, мы купили дом, мы покупали и покупали, как дети в магазине игрушек. Мы думали, что весь мир для нас широко открыт, и мы можем делать все, что захотим, могли иметь все, и как будто у нас все стало прекрасным навеки.
Они молчали. В коридоре звали какого-то врача, медсестра давала инструкции больничному добровольцу, мимо комнаты ожидания провозили тележки, проходили студенты, идущие на обход за врачом, звенел телефон в комнате сестер.
— Что со мной случилось? — вопросила Клер, обращаясь почти к одной себе. — Почему я забыла все те очевидные вещи, что люди говорят о деньгах? Ведь это так избито. На деньги нельзя купить счастье. Все так говорят, интересно, сколь многие действительно в это верят. Я не верила. Думала, что верю, а оказалось что нет.
— Да как ты, могла? — спросила Джина, когда ты едва доживала от оплаты по одному счету до другого?
— О деньгах ясно думать сложно, — сказала Ханна. — Это не была твоя вина. — Она взглянула на Алекса, молчаливо прося у него поддержки.
— Большинство людей с трудом думают о деньгах разумно, — сказал он. Он понимал, что Клер слушает, несмотря на то, что большая часть ее внимания была прикована к коридору, в конце которого лежала Эмма. — Деньги и власть. Я полагаю, потому, что они кажутся такими простыми понятиями, но на самом-то деле они сложны. И скользки: чем больше ты о них думаешь, тем больше меняются твои идеи о них, и так до тех пор, пока ты не начинаешь видеть весь мир только через деньги и власть, а не через людей. Многих ты знаешь, кто думает, что у них достаточно денег? Я встречал людей, у которых были сотни миллионов, но они продолжали наращивать свое богатство, даже когда для этого приходилось губить людей, целые компании или землю. Они просто ослепли.
— Я тоже была слепа, — сказала Клер тихо.
— Да, никто не может остаться нормально зрячим, когда на него с неба сваливается куча денег. Нет ничего более холодного и грубого, чем деньги, но они умеют петь, как сирены, привораживая людей.
— Как Мидаса, — сказала Джина. — Как только он получил силу превращать вещи в золото, то остановиться уже не мог — он обращал все, что видел. И в конце он преобразил в золото свою собственную дочь, и это убило… Ой, Боже! — Она закрыла лицо руками. — Прости, Клер, я выдумываю всякую чушь.
— Миссис Годдар, вы не пройдете со мной? — В дверях комнаты ожидания стояла сестра.
Они все вскочили на ноги:
— Что? — спросила Клер, инстинктивно затыкая уши, как ребенок, не желающий знать дурные вести.
— Она не умерла, — сказал Алекс уверенно, как будто произнесением мог сделать это реальностью.
— Нет, — откликнулась сестра. — Кажется, она выходит из комы, и может позвать мать. Если вы пойдете со мной, миссис Годдар…
Клер сделала неуверенный шаг, и Алекс вытянул руку, чтобы ее поддержать:
— Ты хочешь, чтобы я тоже пошел?
— Только миссис Годдар, — заявила сестра.
— Ну, теперь она поправится, — сказала ей Джина, проверяя, осмелится ли та отрицать.
— Этого мы не знаем, — мягко сказала сестра, — но начало хорошее.
— Давай же, иди, — сказала Ханна Клер. — Мы будем здесь. Мы будем ждать сколько понадобится. Иди к своей дочери и помоги ей выжить.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Золотой мираж - Майкл Джудит



Нудно, нудно, нудно!!! Бррр...
Золотой мираж - Майкл ДжудитКатя
24.08.2013, 0.45








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100