Читать онлайн Юная грешница, автора - Марк Эдвина, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Юная грешница - Марк Эдвина бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.33 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Юная грешница - Марк Эдвина - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Юная грешница - Марк Эдвина - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Марк Эдвина

Юная грешница

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2

— Проклятье!
Меня разбудил голос отчима. Я взглянула на часы. Половина девятого. По соглашению (добытому слезами и скандалами за шестнадцать лет моей жизни) в выходные я могла поспать подольше.
— Проклятье, — повторил отчим. Он ораторствовал перед мамой, что делал очень часто, особенно по субботним утрам, когда ходил за ней из комнаты в комнату, высказываясь хорошо поставленным голосом, выражая свои взгляды на все от секса до политики на пределе возможностей своих легких.
— Жалуются мне целый день. У них нет мужества наладить свою жизнь, и они приходят для этого в банк, а потом еще удивляются, почему мы их отсылаем. «Нам они необходимы, мистер Палма. Нам необходимы эти деньги!» Как часто мне приходится это слышать! И в своем собственном доме тоже. От тебя и от ребенка. Как будто вы не можете укладываться в свой недельный бюджет. Сто десять долларов в неделю только на хозяйство. Я не потерплю этого. Достаточно того, что я должен выслушивать жалобы весь день на работе, а хныканья в собственном доме не потерплю.
Послышалось приглушенное бормотание мамы.
— Но Белла стоит тебе пятьдесят долларов в неделю. Я понимаю в этом, дорогая, больше чем ты. У тебя когда-нибудь была горничная до того, как ты вышла за меня замуж?
Я прикрыла уши, чтобы ничего не слышать, но голос Эллиота звучал довольно пронзительно. Он обладал актерским тембром.
Наступила короткая пауза, потом раздалось новое раздраженное мычание или, возможно, тут для определения больше подходит слово «фырканье». Эллиот единственный известный мне человек, который четко произносит междометия. Его «фи!» заслуживает большого признания. Буква «х» слетает с губ многозначительно, со слюной.
— Выключи эту дрянь, — заревел Эллиот. — Не выношу радио и телевизор по утрам. Можешь смотреть и слушать свои глупости, когда меня нет дома, но два утра в неделю я, к сожалению, живу здесь. Мне необходимы тишина и покой.
Затем послышался звук, которого я боялась. Отчим выключил радио, пока то еще не успело нагреться, и мама заплакала. Горестные, безнадежные рыдания. Я сжала под одеялом кулаки, попыталась ни о чем не думать и снова заснуть. Бесполезно. В семействе Палма занимался еще один новый день. Первый акт рыдания мамы — закончился.
Теперь пришло время второго. Я сбросила с себя одеяло, встала, прошла в ванную и почистила зубы. Это не помогло мне, пока я не увидела свои посиневшие, покусанные губы, пока не провела языком по болящим, нежным местам и не вспомнила вчерашний вечер. Он показался мне вполне естественным, и купание у меня получилось уже веселое.
Через десять минут я забыла о рыданиях мамы внизу. Как много дней начиналось именно так: плач мамы, моя безнадежная, бессильная злоба. Сегодняшнее утро ничем не отличалось от предыдущих. Очень скоро я преподнесу Эллиоту сюрприз, который заставит его заткнуться.
Я вытерлась перед большим зеркалом, критически оглядела свое обнаженное тело, втянула живот, погладила груди, отбросила волосы со лба и попыталась представить чувства и действия мужчины, если он увидит меня в таком виде. Затем я вспыхнула, поежилась в теплом, влажном воздухе и стала торопливо одеваться. Голод терзал меня, и я чувствовала, что должна выпить кофе перед нашим субботним завтраком.
Я связала волосы в два свиных хвостика (Эллиоту это нравилось, а мне не хотелось сегодня утром его расстраивать) и спустилась по лестнице. Услышав мои шаги, мама перестала плакать. Я заперла свою ненависть в надежный шкаф, где она всегда хранилась, запыленная, готовая в любой момент вступить в действие, и даже смогла улыбнуться Эллиоту и маме, словно все было нормально, словно мы жили в дружной, идеальной семье, как утверждал (будь он проклят!) мой отчим. Мама вытерла глаза и выдавши из себя улыбку.
— Доброе утро, дорогая, — произнесла она. — Вчера вечером шел дождь, а утро сегодня прекрасное.
Я подошла, поцеловала ее в серую щеку, пахнувшую умершими надеждами, ушедшими навсегда воспоминаниями, и улыбнулась (да, мне даже удалось изобразить вторую улыбку) Эллиоту.
— Я попала под этот дождь.
— Возможно, вот в чем причина, — сказала мама Эллиоту.
— Это не оправдание, Грейс. Она должна учитывать случайности.
— О чем вы? — спросила я.
— Дорогая, кажется, ты вчера пришла домой поздно, — мама сделала в воздухе вялый, неопределенный жест. — Я спала, но Эллиот слышал…
— Держу пари… Просто держу пари… — произнесла я, принюхиваясь. — Кофе?
— На кухне, — ответила мама торопясь уйти, пока не разразилась гроза, если ей было суждено разразиться. — Я принесу тебе еще и вареные яйца.
— Семь минут первого, — заявил Эллиот.
— Твои часы спешат, — я злилась, возражая ему.
— Мои часы никогда не врут, и ты отлично знаешь это. Двенадцать — крайнее время, — последние слова были произнесены неожиданным, приглушенным тоном, который я называла змеиным шипением Эллиота. Его неожиданность производила впечатление только в первый раз: переход от драматической злобы к шипящему напору, но после второго и третьего раза к нему привыкали. Но с мамой он срабатывал всегда. Подобный тон мог вызвать у нее истерику в течение пяти минут. Последнее время я стала считать его забавным…
Однако мне никак не удавалось избавиться от страшной дрожи в животе.
— Ничего особенного, — отозвалась я. — Просто я гуляла с Рэем, и мы опоздали домой из-за дождя. Нам пришлось ехать очень медленно.
Я была невиновна, и Эллиот нахмурился, поскольку ничего не мог больше сказать.
— Мне придется поговорить с этим молодым человеком, — заявил он, продолжая строить из себя судью.
— Эллиот, пожалуйста, не надо, — я чувствовала, что мой голос звучал достаточно раздраженно, но мое сердце стучало от страха.
А если он позвонит Рэю и обо всем узнает? Я еще не приготовилась к этому… Пока не приготовилась.
— Готово, — крикнула из кухни мама.
Я пошла к ней. Она приготовила мне завтрак — чашечка из китайского фарфора, кофейник с кофе, апельсиновый сок, сваренные в смятку яйца и тост. Все было сделано с любовью, умело. Даже самые обыкновенные продукты выглядели как-то особенно, роскошно.
Это было одно из достоинств мамы, оставшееся от тех дней, когда она слышала комплименты в свой адрес и чувствовала любовь к себе. Снова и снова мама старалась (с серым лицом, с загнанным взглядом, болезненно сконцентрированном на стоящей перед ней задачей), как ребенок, сделать хоть что-то, чтобы получить от Эллиота одобрение своего скромного таланта, хотя муж постоянно задирал и изводил ее. Стол к обеду накрывался великолепно, еда готовилась очень вкусно, но девять из десяти раз мой отчим пожирал все с ледяным молчанием. Так он показывал, что лучшее — совсем не обязательно хорошо для Эллиота Палма, и что отсутствие неодобрения является его высшим комплиментом Грейс.
Как часто я наблюдала за мамой, подавленной, сникшей, словно продырявленный воздушный шарик, при виде хмурого, царственного выражения лица мужа. Подобно маленькой девочке, она всегда отступала, делала новую попытку и ожидала комплимента, который никогда не высказывался ее самодовольным богом и хозяином… Ожидала по старой памяти.
Несмотря на все свои старания, маме никогда не удавалось заслонить Эллиотом каким-то образом не забывшуюся нежность моего родного отца. Вероятно, он был веселым человеком. Вообще я по сей день верю, что память о нем (живая большей частью благодаря неосознанным воспоминаниям мамы, чем устным рассказам) удерживает меня от того, чтобы не возненавидеть всех мужчин. Я знаю, какими счастливыми бывают супружеские пары, как милые, отзывчивые люди делают добро другим.
Я обняла маму и прижалась щекой к ее щеке — от нее, как всегда, пахло увядшей листвой, только теперь добавился легкий вкусный аромат вареных яиц.
— Это прекрасно, дорогая… даже роскошно.
Ты приготовила мне королевский завтрак.
Она улыбнулась мне, и я заметила по ее глазам, как она довольна. Я могла бы убить Эллиота. Так мало требовалось, чтобы сделать маму счастливой. Так мало. Уж ему это ничего не стоило бы.
Я села и принялась за яйцо, но затем замерла, не донеся ложку до рта.
Эллиот в гостиной набрал чей-то номер телефона. Я окаменела от страха.
— Почему ты не ешь? — спросила мама.
— Прости. Я просто задумалась. Я заставила себя проглотить яйцо и прислушалась к голосу отчима.
— Могу я поговорить с Рэем? (Теперь я ослепла от страха.) О… мистер Лессер… Нет, ничего особенного. Я просто хотел поговорить с вашим сыном…
Я ничего не могла сделать и ждала гибели.
— Рэй? Это Эллиот Палма. Я хотел поговорить с тобой… о Джоан.
Эллиот сделал паузу, затем снова заговорил, очевидно, перебив собеседника.
— Пожалуйста, Рэй. Не нужно никаких объяснений, мальчик мой… Нет, я ничего не хочу слышать. Просто мы беспокоились. Ты должен был привезти Джоан домой вовремя, ты же знаешь… Ей только семнадцать. Когда у тебя будет дочь… конечно, будет… ты поймешь мои чувства…
Он снова сделал паузу. Я прислушивалась, глядя на остывшее яйцо. Я желала… и наконец услышала:
— Прекрасно… Я рад, что ты такой сердечный молодой человек. Конечно, можно. Мы знаем, как ты нравишься Джоан. Никаких сомнений. До свидания, дружище.
Эллиот, естественно, произнес это «дружище» с резким «р». Я услышала, как телефонная трубка легла на рычаг, и со вздохом откинулась на спинку стула.
Рэй, каким бы он ни был, оказался неглупым. Парень понял, что я не рассказала своему папочке о его вчерашней выходке, и взял вину за мое опоздание (семь проклятых минут!) на себя. Значит я с трудом, но выпуталась.
Яйцо совсем остыло, но мне показалось невероятно вкусным. Я проглотила тепловатый кофе, откусила большой кусок тоста, встала, положила тарелки в раковину, чмокнула маму в щеку, прошла мимо гостиной (не взглянув на Эллиота, не давая ему возможности догадаться, что подслушала его) и поднялась к себе в комнату. Тут я заперла дверь и достала старый, запылившийся справочник Ширфул Вистас.
Он был здесь, важный, словно сама жизнь. Вито Джозеф, перекресток на Грин и Элм-стрит, 26. Номер телефона. Я не решилась воспользоваться им.
Я надела плащ и опять спустилась по лестнице. Эллиот погрузился в газету. Я ничего не сказала, а он даже не посмотрел на меня. Я проскользнула за дверь и побежала за угол к автобусной остановке.
Через двадцать минут я стояла перед самым дешевым в Ширфул Вистас домиком, аккуратным, пятикомнатным, с миниатюрной полоской газона, на котором стояло несколько алебастровых статуй почти в натуральную величину: диснеевские гномы (с очень красными щеками, розовыми ручками и круглыми задумчивыми глазами) и бело-зеленая собака, обнюхивающая тачку одного из гномов. Никогда я не видела ничего более шокирующего, более безобразного, никогда не думала, что статуи можно сделать такими ужасными.
Я вспомнила о Марии и представила ее с восторгом листающей иллюстрированный рекламный буклет, а рядом с ней предупредительного, сияющего продавца, ожидающего с договором в руках. Дрянные фигуры, видимо, еще и стоили немало, хотя сделали их как обыкновенную дешевку. Красный нос Думбо уже начал приобретать белизну подбородка и вылепленных бакенбардов. Зимой все статуи за две недели превратятся в развалины. Я мысленно увидела их, терпеливо стоящих сначала под дождем, потом под снегом, гротескные маленькие холмики под белым одеялом, каждый год укутывающим наш городок.
Я обошла тачку и оказалась перед парадной дверью. Возле нее висели огромный бронзовый молоток, слишком тяжелый и дорогой на вид для его тонкой деревянной ручки, и невероятно причудливая приглашающая вывеска, нечто вроде индийского плетения с милым «Добро пожаловать», теряющимся в лабиринте запутанного узора.
Я быстро постучала и обнаружила, что молоток внизу еще снабжен колокольчиком. В результате получилось комплексное музыкальное бряцанье.
Он открыл дверь почти сразу. На нем была спортивная рубашка без двух пуговиц, отчего виднелась большая часть его груди. С пальцев капала мыльная вода — очевидно, он что-то делал на кухне.
Джо несколько раз моргнул, затем его глаза прояснились и он узнал меня.
— Привет, — сказала я.
— Что ты здесь делаешь?
— Хотела тебя увидеть.
— А почему не позвонила? Мой номер есть в книге.
— Потому что ты не позволил бы мне прийти, — ответила я, — и ты это прекрасно знаешь.
Он развел руками в стороны, затем снова соединил, стоя передо мной с жалким, а для меня милым видом среди алебастровых фигур, насмехающихся над ним на своей лужайке.
— Я хочу войти, — заявила я.
— Нет, Джоан.
— Да, — я уже собиралась оттолкнуть его и оттолкнула бы, но он вдруг странно пожал плечами, потом медленно отодвинулся в сторону. Я вошла в дом.
Здесь было светло. Это первое, что поразило меня. Хоть и наступил полдень, повсюду горел свет. Бесчисленные (как мне показалось) лампы, люстра в гостиной со стапятидесятиваттными лампочками ослепительно сверкали.
Ни одна гостиная, даже роскошно обставленная, не смогла бы устоять против грубого, голого потока света. Эта же комната со своей скромной мебелью распростерлась передо мной, обнаженная и отвратительная. Мне сразу же показалось, будто я в доме сумасшедшего. Обитая оранжевой тканью софа, красный ковер с миллионом нитей разной длины, выдернутых при чистке пылесосом, серые стены, какие можно увидеть в некоторых офисах и дешевых женских туалетах.
Вся мебель была тяжелой, купленной комплектами, поэтому софа, кресла и столы имели родственное сходство. Пышный модерн — массивные квадратные формы резали глаз и казались пригодными лишь для фойе простеньких отелей.
Я чувствовала, как сзади меня странно застыл Джо. Мне не нужно было поворачиваться, чтобы понять, что он страдал.
Наконец я села в одно из мощных прямоугольных кресел и посмотрела на него.
— Ну, — произнес он, — теперь ты все видишь. Уйдешь сейчас же? Я покачала головой.
— Ты слишком стараешься выгнать меня. Джо сел рядом со мной, и я заметила его частые быстрые взгляды в сторону кухни, откуда доносились странные звуки. Вероятно, там находилась Мария. Я приготовилась к этому еще в автобусе, но вдруг почувствовала, что постепенно начала краснеть. Я не хотела встречаться с ней, однако все же встретилась.
Джо положил ногу на ногу, и дешевый материал его брюк сморщился на бедрах. Довольно странно, но на нем были крошечные, аккуратные, великолепно начищенные туфли, только подчеркивавшие поношенность остальной одежды.
— Зачем ты пришла сюда? — прошептал он. Мы оба шептали, и я радовалась, потому что это создавало вокруг нас маленький мирок, тесный пузырик обоюдной вины, в котором мне было уютно и тепло. И еще наша вина пока оставалась очень маленькой.
— Потому что я должна была прийти. Я знала, что должна прийти. Сам ты мне никогда не позволил бы.
— Нет.
— Я хотела посмотреть, где ты живешь.
— Дом отвратителен. Мне очень жаль.
— Это не твой вкус, — я почти вытолкнула из себя слова, — во всяком случае, ты не должен извиняться передо мной.
— Должен, — сказал Джо. — Ты знаешь, что должен.
— О чем ты?
— О вчерашнем вечере. Поцелуй. Все не правильно. Я даже не должен был думать об этом. Ты еще ребенок, И ты сама знаешь, что ты еще ребенок.
— Я сама поцеловала тебя, — возразила я. — По своему собственному желанию. И мне уже семнадцать. Это не детский возраст.
Как я могу сказать, почему я полюбила Джо? Нужно начать с его невинных глаз. Я немного разбираюсь в мужских глазах. Думаю, каждая девчонка разбирается лет с двенадцати. Вы никогда не сидели в вагоне сабвея, например, и, подняв голову, не обнаруживали на себе чей-то взгляд? Причем не просто взгляд, а что-то странное, фантастическое, словно мужчина, которому он принадлежит, уже обладает тобой прямо здесь, в качающемся вагоне. Некоторые заходят даже дальше (со мной, правда, такого еще никогда не случалось). Но я вижу свою часть этих парней и еще смотрю каждое утро в глаза своего отчима. Так что я кое-что знаю о взглядах.
Как и вчера вечером, Джо смотрел на меня прямо, не моргая, и я видела только любовь — безнадежную, саморазрушающую, самоосуждающую, но любовь. И все во мне тянулось ей навстречу, словно цветок к солнцу, потому что я имела так мало… потому что… потому что я нуждалась в ней в первую очередь и почти достигла грани безумия.
Это было прекрасное ощущение. Оно давало мне возможность почувствовать себя взрослой. Я больше не задумывалась, к какому роду относилась моя любовь.
О, черт, я не могу подобрать нужные слова. Хотя, думаю, никто не сможет.
В общем, все это заняло крошечную долю секунды. Мы все еще сидели молча, когда вошла Мария, и у меня появилась возможность рассмотреть ее. Она стояла на пороге кухни, мило улыбаясь, глядя на нас обоих и стараясь справиться с ужасной робостью, чтобы заговорить.
Женщина выглядела старше Джо, была пухленькой и миловидной.
Угольно-черные волосы Мария аккуратно уложила булочкой на затылке.
Ее кожа была смуглой и чистой. Большие глаза, такие же черные, как волосы, вероятно, когда-то искрились жизнью и радостью.
По крайней мере именно на это я и надеялась потому что занималась тем, чего не смогу простить себе всю жизнь. Я сравнивала Марию с собой, а это было нечестно.
Полагаю, все женщины делают так, молодые и пожилые, увидев впервые женщину, принадлежащую мужчине, которого они любят, или им кажется, что любят. Очарованная приятной пухлостью, улыбкой и глазами Марии, я секунд десять не замечала странного несоответствия пока не поняла, что все, что внутри определяет женщину, делает ее улыбку многозначительной, глаза — горящими огнем, ушло. За лицом стоявшего передо мной человека какая-то губка стерла личность, годы, способность чувствовать, оставив только зачатки разума. Это было все равно, что смотреть на ребенка. Разница заключалась только в одном: где-то глубоко, смутно проявлялись, проступали размытые формы невероятного горя, горя нечеловеческого, невыносимого.
Она жила с ним. Причем неважно, жила она с ним секунду или час, все равно это было очень долго. Часть ее умерла от горя и болезни.
Мои губы пересохли. Я почувствовала, как слезы подступают к уголкам моих глаз, вскочила на ноги (меня немного обучали хорошим манерам) и замерла, ожидая представления.
Официально его не последовало. Джо позади меня просто сказал:
— Садись, Джоан. Мария, входи и присаживайся.
Она улыбнулась, услышав его голос, и послушно села на один из стульев с высокой спинкой, которые выстроились вдоль стены. Их было шесть, сделанных из хромированных стальных трубок. Женщина погладила правой ладонью сверкающий подлокотник, затем замерла, как девочка с примерным поведением, сложив руки на коленях.
— Мария, это Джоан.
— Рада познакомиться с вами, — произнесла она. В ее голосе слышалась нежность.
Я пробормотала какую-то банальность в ответ.
— Джоан моя подруга.
Что-то стремительно промелькнуло по лицу женщины и снова исчезло. Мне даже показалось, будто она обо всем догадалась и страшно разгневалась.
— Я восхищаюсь вашим домом, — сказала я наконец.
Мария очнулась. Ее лицо стало оживленным.
— Очень милый домик, — отозвалась она. — Хотите осмотреть его?
Голос женщины звучал абсолютно нормально. Я так много раз слышала подобные предложения, что отреагировала автоматически, встала и приветливо произнесла:
— С удовольствием.
Джо энергично закачал головой, но было поздно. Мария двигалась, словно механическая кукла. Она подошла ко мне и взяла меня за руку. Медленно, с определенным достоинством мы начали осмотр гостиной. Я издавала оценочные восклицания, но через пару минут обнаружила, что это ни к чему. Женщина ни на что не указывала. Мы просто молча прогуливались, а все комментарии (если они существовали) звучали неслышно в странном восьмом измерении, в котором она жила. В нашей сумасшедшей экскурсии было что-то юмористическое.
Я вспомнила, как иногда выключала звук телевизора и смотрела на актеров, шевелящих губами, произносящих свои слова, следила за мельчайшими деталями выражений их лиц, превращала самую серьезную драму в фарс. Без слов их реакции выглядели бессмысленными. Люди двигались по яркому экрану словно безумные куклы.
Довольно часто Мария останавливалась перед каким-нибудь блестящим монстром, перед огромной вулвортской стеклянной вазой, окрашенной в туманный, безнадежный зеленый цвет, или перед безобразными старинными часами, прибывшими прямо из лесов Германии, созданными волевыми руками экс-наци, которые имели только такую возможность выразить свою ненависть и презрение к захватчикам-янки и чей жест негодования заключался в том, что все неоготические фигурки раскрашивались ужасными голубыми и розовыми цветами, как перья, приклеиваемые к шляпам мексиканских рабочих.
Женщина стояла перед какой-либо вещицей, увлеченная своим внутренним монологом, ровно столько времени, сколько требовалось нормальной хозяйке, чтобы ознакомить гостя с диковиной и получить восхищенный отзыв. Я передвигалась за ней, время от времени выражая восторг с целью нарушить мертвую тишину.
Так перемещаясь в ритме комедии эпохи немого кино, мы обошли весь первый этаж и отправились на второй.
Все это время я чувствовала позади себя присутствие Джо, молчаливого, внимательного, и только оно удерживало меня от побега с рыданиями перемешанными со смехом из этого сумасшедшего дома.
Как я заметила раньше, жилище Джо являлось очень недорогим.
На втором этаже было только две комнаты, обе спальни, с ванной между ними.
Спальня оказалась такой же безобразной, как все остальные помещения. Казалось, все хрупкие, дешевые, безобразные женские безделушки, которые торговец мог продать, и товары, предлагаемые оптом, нашли путь в дом семьи Вито. Они заполнили целиком пространство площадью двенадцать на шестнадцать футов. Смесь подушечек для иголок (некоторые уже с пробивающейся наружу грязно-белой набивкой), статуэток (подделки подделок китайских фигурок), гребней и щеток с огромными камнями, приклеенными к ручкам, подушек яркого, порочного цвета, не годившихся ни для чего, ваз различного назначения, большей частью открытых, тонкостенных, раскрашенных полосками, вместе с туалетным столиком (дешевое подражание Ренессансу) — все это простиралось в виде мешанины дурного вкуса от одной стены комнаты к другой, утопив под собой две кровати из клена, выглядевшие здесь единственными приличными вещами.
Когда Мария открыла дверь, ведущую в соседнюю спальню, я услышала, как Джо сзади вздохнул.
— Идемте, — сказал он. — Достаточно, дорогая. Джоан все видит.
Но женщина мило покачала головой и надула губки. И тут для меня что-то вдруг встало на место. Я поняла, почему Джо женился на ней.
Все ее манеры до сих пор (если вы можете не обращать внимание на пустоту, оставленную метлой, стеревшей разум бедняги и придавшей всему, что она делала и говорила, немного жуткий вид) оставались девичьими. Вероятно, это было основным оружием Марии, так ей удавалось привлекать мужчин. В движениях ее бедер сохранилось что-то от четырнадцатилетней девочки, а в наклоне головы проглядывала зрелая кокетливость. Внешняя гармония по-прежнему присутствовала в ней, но теперь отвратительно бессмысленная.
Эта женщина напоминала Джо маленькую девочку, поэтому он выбрал ее себе в жены. Бедная Мария!
А сейчас она с пустой и ужасной имитацией того, что когда-то было милым очарованием, скорчила гримаску, покачала головой и повела меня в соседнюю комнату.
Там Мария начала все сначала, останавливаясь в различных местах, указывая пальцем и не произнося ни слова.
Только эта комната оказалась совсем пустой.
Я не знала, как реагировать, повернулась к Джо и взглянула на него. Он пожал плечами и сделал мне головой знак, чтобы я вышла. Я отступила в спальню, чувствуя, что мой лоб покрылся испариной, а через несколько мгновений впервые в жизни заметила дрожь в собственных руках. Я попыталась взять себя в руки, и дрожь вскоре унялась. Глубокий вдох и медленный выдох.
Помню, я тогда подумала, каковы сейчас мои чувства? Каковы ощущения? Что я собираюсь делать дальше? Я знала, как именно должна была себя чувствовать. Знала, что должна уйти отсюда, выпутаться из ситуации, которая слишком сложна для меня и потенциально слишком взрывоопасна. Я должна была испугаться до смерти, обнаружить в себе то, что Эллиот называет «романтическими взглядами».
Но все, о чем я могла думать в чужой спальне, стоя с переставшими наконец дрожать руками, это о жалости и о любви к Джо, и еще о жалости к Марии. Но больше всего мне хотелось защитить Джо, защитить от любых дальнейших травм. Это означало увести его отсюда, поскольку, очевидно, сама жизнь здесь была для него сплошной травмой.
Затем Джо вышел, ведя перед собой Марию и что-то тихо говоря ей. Женщина проследовала мимо меня с видом наказанного ребенка, с опущенными уголками дрожащих губ, не говоря ни слова, и я заметила в ее глазах слезы.
Джо промолчал, подошел к окну и стал смотреть на улицу. Через мгновение я присоединилась к нему, и мы стали разглядывать лужайку и дорожку к дому вместе.
Парадная дверь открылась, и из-за нее появилась Мария. Она несла огромную красную сумку. Через закрытое окно до меня едва донеслось ее беззаботное насвистывание. Мария шла по дорожке с грациозностью молоденькой девушки. Со спины, если не видеть часто появлявшейся в ее глазах пустоты, она выглядела веселой и привлекательной. Я взглянула на Джо.
— Она любит ходить по магазинам, — мрачно произнес он. — Я дал ей четыре доллара и отправил в Вулворт. Там закрыто, но она все равно найдет, где потратить деньги.
— Но это… безопасно?
— О да. Мария очень осторожна. Ее здесь все знают. Я позволяю ей ходить за покупками только по воскресеньям. Все закрыто. Она не может потратить много. Все заботятся о ней, — со злобой в голосе проговорил Джо, — а на следующей неделе пришлют мне счет за ее покупки.
— Ты можешь прекратить это.
— Да. Могу. Но не буду. Это моя вина.
— Ты взвалил себе на плечи целый мир, — сказала я. — Никогда не устаешь?
— Ты знаешь, что не должна была приходить сюда, — Джо повернулся ко мне, и я словно заглянула в лицо постороннего. — Чего ты хотела? Убедиться, правду ли я тебе сказал? Увидеть мое горе? Ну, теперь ты все видела. Маленькие девочки интересуются обратной стороной жизни; особенно дочери президентов банков. Ты все видела. Теперь уходи. Пожалуйста.
Наверное, он хотел разозлить меня, но это «пожалуйста» все испортило. Можно было сделать только одну вещь, и я сделала ее.
После поцелуя лицо Джо разгладилось. Он опустился на край кровати, а я присела ему на колени, и мы оба на мгновение замерли.
Потом Джо закурил. Я протянула ему одну из бесчисленных вазочек, заполонивших спальню. Он выпустил изо рта серое облачко дыма и закрыл глаза.
Я слегка толкнула его. Джо прилег на одну из подушечек. Окруженный оранжевыми, голубыми и желтыми думочками, он выглядел нелепо. Глаза оставались закрытыми, губы побелели. Похоже, ему наконец удалось расслабиться.
А мне этого не удалось. Потому что, толкнув его, я вдруг все поняла. Здесь все должно начаться.
Я прилегла рядом с Джо и внимательно посмотрела на него. Он почувствовал, что кровать слегка прогнулась под моей тяжестью, и его лицо исказилось. Тогда я приняла это за признак боли (но позже узнала лучше). Я положила свою голову ему на грудь, просунула руку под рубашку, стала гладить волоски на его груди, а при поцелуях слегка дергать их.
Каким он был милым!
Вдруг я почувствовала на себе взгляд Джо и спокойно позволила ему это, надеясь без особой надежды, что он смотрит на меня такими же глазами, какими и я на него, надеясь, что он забудет о моем несовершенстве, станет помнить только о моей любви к нему, о моей огромной любви!
— Теперь мы должны начать думать, — мрачно произнес Джо, отвел от меня взгляд и уставился в потолок. — Сейчас, когда уже слишком поздно. Я думал, что уже избавился от этого.
— Ты любишь меня?
— Что же делать? Тебе семнадцать. Господи, они дали мне пять лет за нечто подобное, а я опять вляпываюсь в это. Боже, боже, я безумнее Марии.
— Она была такой же симпатичной, как я?
— «Как я». Господи! «Как я». О, давай соблюдать правила грамматики.
Он закрыл глаза ладонями, словно стараясь защититься от света.
— Такая же симпатичная? — любопытствовала я. — Сколько ей было?
— Пятнадцать, — ответ прозвучал глухо.
— Она тоже любила тебя?
— Любила меня? — Джо убрал ладони с глаз. — Закон не верит в любовь пятнадцатилетней девушки к тридцатидвухлетнему мужчине. Ты понимаешь, что мы делаем?
— Да, — ответила я. — Я делаю. Хочешь, напишу расписку.
— Они присудят мне пожизненное заключение, — сказал он, затем почувствовал, как я напряглась, повернулся, обнял меня и мягко произнес:
— Я люблю тебя больше жизни, Джоан. Ты должна знать это. Больше, чем кто-либо другой.
Значит, с этим было все в порядке, со всем было все в порядке. Мы прошли на кухню (где царил ужасный беспорядок, словно здесь играл непослушный ребенок), сварили кофе и взяли свои чашки в гостиную. Поскольку свет не горел, сейчас комната выглядела не так безобразно. Кошмарные цвета потускнели, линии модерна смягчились, частично растворились в тенях. Мы сидели, пили кофе и рассеянно разговаривали.
— Нам нужно что-то сделать.
— Знаю, — согласился Джо. — Мы сделаем.
— Что?
— Просто забудем об этом, забудем, что это когда-то случилось, забудем, что видели друг друга… — его голос унесся прочь, поскольку он говорил невозможные вещи.
— Хочу сигарету, — вдруг сказала я, — Ты не куришь, Джоан.
— Курю. Теперь.
Джо посмотрел на меня и улыбнулся (впервые я увидела его улыбку; все лицо Джо загорелось, он стал молодым, нежным, и я снова влюбилась в него… я… любила его до боли, испытывала боль от этой улыбки, красивой и могучей, словно солнце). Он протянул мне сигарету, дал прикурить, и я даже не закашлялась. Забавно, но табачный дым прояснил мой мозг. Я несколько раз выпустила серые облачка изо рта.
— Слушай, — осторожно проговорила я. — Не знаю, как сказать, чтобы не поранить тебя, поэтому пойду напролом. Мария больна, не так ли?
Джо кивнул.
— А не было бы ей лучше… — я заметила, как начало мрачнеть его лицо, и подняла руку с сигаретой, — не в санатории, Джо, я не об этом. Я имею в виду, с хорошими людьми, с людьми, которые… — я сделала паузу и робко закончила, которые умеют обращаться с детьми, Джо, даже со взрослыми, которые позволят ей играть.
— Я думал об этом. Такие места есть. О, Джоан, — он взял меня за руку, ты еще ребенок.
— Но почему…
— Потому что это стоит денег, моя крошка. В этих местах платят в день столько, сколько я зарабатываю в неделю.
— Тогда ты должен найти деньги.
— Конечно, — Джо рассмеялся. — Я никогда раньше об этом не задумывался. Вот почему я помощник бухгалтера за семьдесят пять в неделю в офисе «Стил Индастриз». Нет. Никто не возьмет меня на работу, Джоан. Меня ведь освободили под честное слово всего полгода назад.
— Откуда они знают?
— Обо мне? — он улыбнулся, но только лишь губами. — Они все знают… Выясняют. Я нужен им для определенной работы… и они взяли меня, и я остаюсь там благодаря их великодушию.
— Кто это «они»?
— Если бы я знал, если бы я знал наверняка. Иногда я просыпаюсь по ночам и думаю, что это только пара парней… двое или трое, сидят где-нибудь, судят мою жизнь. А потом мне кажется, если бы я только мог пойти к ним и объяснить, что они делают со мной, с Марией, они поняли бы…
— Пусти, — мягко произнесла я, не желая испугать Джо.
— Что?
— Ты раздавишь мне руку.
Его хватка стала стальной, и я почувствовала, как хрустнули косточки моей кисти. Джо быстро отпустил меня, словно моя рука была раскаленной.
— Прости.
— Продолжай.
— Конечно, я знаю, это не два и не три человека, — устало сказал он. — Так сходишь с ума, когда за тобой следят. Все — каждый — общество. Ты узнаешь об этом в школе.
— Я уже знаю, — отозвалась я.
— Просто одна тюрьма вместо другой. Та, в которой я нахожусь сейчас, просто больше. Но я скажу тебе кое-что, Джоан… Она еще и страшнее. Потому что в Ливенпорте я по крайней мере знал, что меня каждый день будут кормить. Я не залезал в долги, потому что там не существовало денег. Я мог ходить в библиотеку, слушать музыку…
— Музыку? — переспросила я, а сама подумала, что уже давно все это знаю, все-все знаю. Джо тоже любит музыку. Так и должно быть. Не могу объяснить свои тогдашние ощущения. Они напоминали мне вишенку на вершине рожка мороженого.
— У них там были прекрасные пластинки. Сейчас у меня нет денег на них. Я не могу себе этого позволить, но зато слушаю радио.
Джо стал рассказывать о музыке, и я почувствовала, что никогда больше не буду одинокой.
Он включил радио, затем посмотрел на меня. Огонек приемника загорелся, и я услышала конец чего-то суховатого. Послышались первые скоротечные звуки литавр, и скрипка, огромная, как дом, стала петь для меня. Мне никогда не приходилось слышать ничего подобного.
Мы сидели в гостиной Марии и слушали, как Яша Хейфиц играл то, что, как я теперь знаю, является величайшим из скрипичных концертов (концерт Бетховена). Именно тогда, в какое-то из мгновений у меня возник план. Сначала это было что-то грубое, даже и не план вовсе, но с его помощью решались все наши проблемы — Джо и мои.
Мне было семнадцать лет (неужели прошел только год?), и я никогда не задумывалась, что можно сделать свои любовные дела не только своими.
Я и не осознавала, что тревоги Джо являлись его собственной красной телегой… которую мне было назначено помогать ему тащить.
Я понимала: сейчас не время и не место принимать решение. Кроме того, мне требовалось все тщательно обдумать, аккуратно обернуть, обвязать красной ленточкой неотразимо, словно рождественский подарок… и только потом преподнести это Джо.
Мы отодвинулись друг от друга. Не резко, а неохотно. Концерт только закончился, когда я услышала мерцающее стаккато каблучков Марии по дорожке и молча встала. Джо подал мне плащ (мы оба двигались быстро, поскольку мне нужно было уйти до возвращения его жены), и я вышла на улицу через кухню, услышав за собой стук двери.
Перед моими глазами стоял образ Джо, безмолвного, с любовью следящего за моим уходом.
Наконец я оказалась на улице. Через тонкую кухонную дверь до меня донесся слабый голос Марии и низкий, усталый тон Джо.
Вероятно, она спрашивала обо мне, а может, она уже забыла о гостье.
Я решила пойти домой. Возвращение заняло у меня полчаса. Подойдя к дому, я обнаружила, что очень растрепана. Но теперь я знала, как поступить, знала вероятную цену этого поступка, знала о его возможных последствиях.
Я приблизилась к парадной двери, открыла ее, вошла в гостиную, в которой сидел и по-прежнему читал Эллиот (он читал весь день по субботам и воскресеньям, это была наименее неприятная из его привычек). Взглянув на него, я почувствовала, как подпрыгнуло мое сердце. Он не знал, какой удар ему грозил… еще не знал. Пока не знал.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Юная грешница - Марк Эдвина

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10Глава 11Глава 12

Ваши комментарии
к роману Юная грешница - Марк Эдвина



Бред!!! Не роман, а записки сумасшедшего 0/10
Юная грешница - Марк ЭдвинаУлена
25.11.2012, 23.47





Записки сумасшедшего и есть, девушка выросла, не чувствуя любви ни матери, ни отчима, вот и результат. Название роману не подходит,и не в любовные его нужно помещать, а в психиатрические задачи...
Юная грешница - Марк Эдвинанастя
7.12.2014, 18.43





Что за концовка! не понятно чем все кончилось!
Юная грешница - Марк ЭдвинаДаша
2.07.2015, 23.11








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100