Читать онлайн Соблазн, автора - Марч Джессика, Раздел - 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Соблазн - Марч Джессика бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.4 (Голосов: 15)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Соблазн - Марч Джессика - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Соблазн - Марч Джессика - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Марч Джессика

Соблазн

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

1

Медицинский центр в Бельвю. Зима 1972 года


Бывает ли на свете что-нибудь хуже, чем это? Ты связана, как животное, тебя кормят против твоей воли, ты ничего не слышишь, кроме звуков смятения и отчаяния час за часом. Стиви возненавидела наркотики, которые ей постоянно вводили как успокоительное средство. Странно, думала она в моменты прояснения; если прежде она продавала свое тело ради этих путешествий в забвение, то теперь ей ничего так не хотелось, как возможности думать, прикидывать, как бы ей, ради всех святых, освободиться.
Я ошибалась, сказала она себе, слушая чей-то бессвязный лепет, произносивший алфавит на фоне приступов маниакального смеха. Я-то думала, что моя жизнь была очень плохой, но ведь здесь хуже, гораздо хуже. Пол бессовестно использовал ее, позволял катиться в пропасть, и она разрешала ему это, пока он снабжал ее наркотиками и спиртным, которые давали ей возможность не встречаться лицом к лицу с некой персоной, от которой она не могла убежать, – со Стиви Найт. И теперь она тосковала по всем тем вещам, которые прежде отбрасывала либо принимала как должное, – свободе двигаться, выбирать, что есть, или же, когда просыпалась, четко мыслить и, самое важное, быть хозяйкой своей жизни. Возможно, в тюрьме было бы лучше, думала она; по крайней мере, в тюрьме ты все-таки можешь свободно пользоваться мозгом, А тут они старались отобрать у нее свободу, вместе с режущими предметами, шнурками от ботинок и всем остальным, что могло способствовать побегу, пусть даже недалеко. И как это случилось со мной? – спрашивала она себя. Как волшебный, невероятный мир Милой Стиви Найт превратился в кошмар, от которого не было пробуждения?
– Ты можешь вспомнить, как ты себя ранила? – спросил молодой психиатр, занимавшийся ее делом, – одним из шестидесяти в его ящике. – Можешь ты мне рассказать, что было у тебя на уме, когда ты ударила кулаками по зеркалу?
– А ты можешь мне сказать, как выбраться отсюда? – резко спросила Стиви, чувствуя себя пленной. – Мне не нужен лекарь. Все, что мне требуется, – это свобода.
– Стиви, – мягко взывал к ней доктор, и его голос был хрипловатым от усталости. – Ты только вредишь себе своей враждебностью. Мы хотим тебе помочь исправиться.
– Я не сумасшедшая, – упрямилась она. – Мне здесь не место.
– Никто и не считает тебя сумасшедшей, – мягко сказал он. – Но что ты устроила – сама порезалась, набрасывалась на людей, пытавшихся остановить тебя, – ты ведь не всегда себя так ведешь, правда?
Стиви хмыкнула:
– Мое обычное поведение, как ты его называешь, было изрядно диким, так что не нужно судить по нему…
Психиатр уставился на Стиви, молча приглашая ее продолжать. Но что еще могла она сказать? Как еще могла она убедить этого незнакомца, что не пыталась убить себя, когда сама почти не могла вспомнить – не говоря уж о том, чтобы объяснить, – что она делала?
– Тогда помоги мне понять, Стиви, – сказал психиатр, когда понял по насупленному виду Стиви, что она не намерена говорить. – Помоги мне поверить, что ты не собираешься снова причинить себе вред – либо кому-нибудь еще.
Его слова дошли до Стиви. Возможность выбраться отсюда зависела от того, сумеет ли она всем доказать, что может вести себя хорошо, не выкидывать никаких фокусов и делать в точности то, что от нее требуют. Что ж, с горечью подумала она, буду паинькой; годы жизни с Адмиралом хорошо подготовили ее к этому.
– Ладно, док, – сказала она со вздохом, – я пила и глотала пилюли. Это было глупо, согласна, но я находилась в депрессии. И в канун Нового года…
Молодой доктор подбадривал ее кивками, и Стиви продолжала свое повествование, глядя в его усталое лицо, ища в нем подтверждения, что она на правильной дороге, на той самой, что ведет через двери с двойным запором в мир, полный жизнью… где она сможет делать все, что ей угодно.


Свет, который просачивался через покрытые грязной коркой окна, был неизменно серым – темным или светлым, в зависимости от времени суток и погоды, но тем не менее серым. Стиви записала об этом в маленький блокнот, который заработала себе десятью днями хорошего поведения. Она сделала это без какой-то особой цели, просто хотела себе напомнить, что нормальная в этом заброшенном месте, где нормальность, душевное здоровье были гораздо более относительными, чем на воле, и измерялись такими стандартами, как чистое лицо, причесанные волосы и способность произнести четко несколько связанных предложений.
Теперь она жила в палате «Б» в ОПО, как его называли обитатели, «Общем психиатрическом отделении». В отличие от «строгой» палаты здесь был более мягкий режим и позволялись такие вольности, как карандаш (хотя, разумеется, под надзором).
Однако Стиви не собиралась ослаблять свою бдительность. Она собственными глазами видела, что ее надзирательницы ни на минуту не переставали верить, что если человек хоть раз как-то оступился, то тут уже не обойдется без последствий. «Они тут применяют всяческие наказания, – писала она в письме к Самсону, увидев, как одну больную накачали уколами торазина просто за то, что она подняла шум из-за украденной у нее коробки печенья. – Они наказывают людей, чье единственное преступление состоит в том, что они больны и напуганы». Писала Самсону она часто, вовсе не надеясь, что он читал хоть одно из ее многочисленных писем, просто ей нужно было ощущать хоть какую-то связь с внешним миром.
Прислушиваясь к тому, что персонал говорил про пациентов так, будто их вовсе и нет рядом, словно у них не было своих имен, а просто диагнозы, вроде «шизофреник» или «маниакально-депрессивный», либо места в палате, вроде «десятая кровь» – она писала: «Им нравится делать вид, что мы больше не люди. Это делает их работу проще, но так делать нехорошо».
Однако, даже понимая все это, Стиви все-таки не могла оставаться равнодушной к окружающей ее жизни. Твердо решив, что она выберется отсюда, она испытывала жалость к тем, у кого не было никакой надежды выйти, и к таким, кто утратил способность заботиться о себе. Даже не сознавая, что она делает что-то особенное, Стиви взяла шефство над женщиной, чья кровать стояла рядом. Ее звали Кейт, и няньки называли ее «кататонической» – вот и все, что было известно Стиви. Хотя в темных волосах Кейт и виднелись седые пряди, лицо у нее было гладким, без морщин, как у подростка. Предоставленная сама себе, она проводила весь день даже лежа в постели, ее пустые голубые глаза глядели в пространство. Когда Стиви проводила расческой по ее густым спутанным волосам и обтирала ее бледное лицо полотенцем, смоченным под краном, Кейт не сопротивлялась. Не изъявляла она протеста и тогда, когда Стиви помогала ей встать с постели и водила ее по палате, ее тонкие ноги неуверенно шаркали в бумажных шлепанцах, словно уже забыли, что должны делать.
Какое ужасное происшествие так искалечило ее? – гадала Стиви. Что унесло прочь ее волю говорить или даже передвигать собственное тело? Какая личность скрывалась когда-то за этими пустыми голубыми глазами, куда она делась? Стиви заметила, что психиатр даже не утруждает себя разговорами с Кейт, когда делает обход, а просто регистрирует у нее признаки жизни и царапает несколько слов в свой блокнот.
Как-то раз, когда доктор уже собрался уходить, Стиви вдруг спросила:
– Что с ней произошло? Почему она такая? Она понимала, что ведет себя нестандартно, но уж больно мучил ее этот вопрос.
Психиатр неопределенно, с некоторой досадой, покачал головой. В конце концов, неуместно было обсуждать одного пациента с другим. Но потом, отвернувшись, взглянул на стопку историй болезни, которые держал в руке, и остановился.
– Видишь ли, Стиви, – ответил он, – Кейт прибыла почти одновременно с тобой. Она находилась в коме… напичканная столькими химикалиями, что мы даже не сумели сделать точный анализ картины отравления. Мы и не ожидали, что она выживет, но она все-таки не умерла. К несчастью, – тихо добавил он, слегка кивнув в сторону Кейт, – и это, кажется, все, на что мы можем надеяться, лучше ей не станет.
– Нет, – заспорила Стиви, – не может этого быть. Ведь должно же быть что-то, что вы можете сделать…
– Все уже сделано, Стиви. Когда поврежден механизм вот тут, – сказал он, постучав по голове, – иногда он бывает способен починить сам себя… а иногда ущерб уже необратим. – Заметив печаль на лице у Стиви, он добавил: – Единственная причина, почему я говорю тебе это, чтобы ты знала, как тебе повезло. Ты получила второй шанс, детка. Используй его, потому что больше ты его уже не получишь.
Повторный шанс, подумала Стиви, когда доктор ушел. Даже в своих самых страстных поисках надежды она не могла считать Бельвю повторным шансом. И все же… она была жива, ее мозг был цел. В отличие от Кейт она могла надеяться на будущее подальше от этого места, хоть и не имела представления, каким оно будет. Впервые за много месяцев она подумала о себе как о везунчике – по крайней мере, по сравнению с Кейт.
Сознание того, что эта женщина скорее всего никогда больше не испытает самых простых удовольствий жизни и свободы, заставило Стиви еще больше заботиться о ней.
– Эй! – закричала она на санитарку, которая столкнула Кейт с кровати, после того как та намочила простыни. – Нельзя так грубо с ней обращаться, черт побери! Ты не имеешь права обращаться с ней так!
В ответ санитарка бросила в нее грязное белье и доложила врачам, что она скандалит.
Заступничество Стиви заработало ей дозу стелазина; она подчинилась спокойно, не желая рисковать снова вернуться в палату буйных. Много часов она чувствовала себя словно зомби. Руки и ноги казались ватными, во рту пересохло, глаза налились кровью, что хуже всего, она не могла сосредоточиться ни на чем, огромные усилия требовались на то, чтобы поставить одну ногу впереди другой или поднести ложку ко рту, не пролив ее на себя.
Но Стиви не жалела, что попыталась помочь Кейт, пусть даже результатом оказалась черная отметка в ее карточке поведения. Она записала себе в блокнот: «Здесь что-то ужасно неправильно. Не знаю, что именно, но ведь невероятно, что люди, которые должны тебе помогать, используют всю свою силу, чтобы сделать тебе больно».


Часы посещений приносили один и тот же усталый парад родственников, нацепивших на лица маску фальшивого веселья или исполненной долгом решимости, они оставляли писчую бумагу и одежду, книги и журналы. Однако редко доводилось Стиви услышать какую-то настоящую беседу. Ей казалось, будто люди с воли приняли как аксиому, что обитатели больницы были чуждыми им созданиями, пугающими и в чем-то даже неприятными.
Она сказала себе, что ей нечего и надеяться, что кто-то из Забегаловки придет в это ужасное место, чтобы навестить ее; все они следовали утверждению Самсона, что лишь удовольствие стоит чего-то в жизни. Но чтобы как-то утолить обиду от сознания того, что ее забросили, она сказала себе, что и сама не хочет, чтобы ее увидели в таком месте.
Как-то раз субботним утром, когда Стиви гуляла с Кейт по холлу, она заметила, как в глазах Кейт что-то промелькнуло, а голова слегка повернулась к телевизору.
– Ты хочешь посмотреть мультики? – спросила Стиви.
Ответа не последовало. Стиви повторила свой вопрос, когда усаживала Кейт на пустой стул перед телевизором.
– Это Булкинкль и Роки, – проговорила она. – Ты слышишь меня, Кейт?.. Ты что-нибудь помнишь?
Кейт не отвечала, но ее глаза устремились на экран, и поэтому Стиви отступила назад, за сдвоенный ряд стульев, чтобы понаблюдать, может, мультик пробудит забытые воспоминания. Внезапно Кейт встала и пошла к экрану с протянутой вперед рукой. Раздался гневный крик протеста; через секунду ее сшибла на пол плотно сложенная женщина, выкрикивавшая проклятья и сопровождая их суровыми пинками. Стиви бросилась на спасение Кейт, загородила Кейт своим телом и изо всех сил толкнула нападавшую. Прозвучал пронзительный свисток, и тут же появились еще две санитарки, но не успели они разъединить дерущихся, как Стиви увидела блеск металлической пилки для ногтей и почувствовала горячую, обжигающую боль на лице.
– Больше не будешь смотреть телевизор, Пат, – сказала одна из санитарок грубо, пока выкручивала запрещенную пилку из руки плотной женщины и оттаскивала ее прочь.
Стиви начала смеяться от абсурдности всего происшествия, хотя глаза ее заполнялись ее собственной кровью. Более бережные руки прижали полотенце к ее лицу, а сильные руки унесли ее из холла.


– Какой стыд, черт возьми, – произнес молодой врач-ординатор, когда накладывал ей на щеку шов.
Анестезия заглушила боль, но Стиви чувствовала, что прокалывают кожу и продевают нитку; она начала считать и поняла, что шов проходил почти через все ее лицо, от брови до подбородка.
– Ей еще повезло, что глаз не потеряла, – пробормотала сиделка.
Повезло, сумрачно подумала Стиви. Может, если, мне везет, они не сочтут это за повод держать меня здесь всю жизнь.


Травма привела Стиви в госпитальную палату, где у нее осторожно проверили следы инъекций. «Заживает неплохо», – говорил ординатор каждый раз, когда делал ей перевязку и накладывал мазь с антибиотиками. Однако он избегал встречаться с ней взглядом, когда делал эти оптимистичные заявления.
А когда бинты сняли, Стиви поняла почему. Я похожа на Франкенштейна, подумала она. Или на чудовище, которое пугает малых детей на День Всех Святых. Всегда ее красота казалась ей чем-то само собой разумеющимся, а теперь, так жестоко изуродованная, она ощутила ужасное чувство потери. Ей казалось, словно Милая Стиви Найт исчезла, оставив вместо себя кого-то другого, еще не вполне проявившегося.


Мужчина, стоявший возле кровати Стиви, выглядел так, будто только что сошел с яхты. У него было обветренное, загорелое лицо, хотя стояла зима. Его густые серебряные волосы были острижены не по-модному коротко, и все-таки этот стиль шел к его энергичным чертам лица – высоким скулам, орлиному носу и поразительно красивым карим глазам. В синем кашемировом блейзере и серых, ладно сидящих брюках он казался здесь пришельцем из другого мира.
– Так какие же черти занесли вас сюда, Стиви Найт? – спросил он сочным баритоном.
– А кто хочет это знать?
– Бенджамин Хокинс, доктор медицины, к вашим услугам.
– Вы не походите на остальных докторов. Он засмеялся:
– Потому что я не такой, как они. Я пластический хирург, Стиви. Я приехал посмотреть, что могу сделать с вашим милым личиком…
– А вы выглядите недешево, – заметила она, не зная, что она может теперь себе позволить, а что уже нет.
– Так оно и есть, – засмеялся он снова, – но для вас это не будет стоить ни цента.
– Благотворительность? – поинтересовалась она с металлом в голосе.
– Вовсе нет. Один день в неделю я работаю бесплатно. Немного в духе Робин Гуда. Вы ведь не захотите лишить меня этого удовольствия, Стиви? Ведь я знаю, как важно для вас ваше лицо.
– Откуда вы знаете? – спросила она. – И не говорите мне, что читаете журналы мод.
– Я их и не читаю, – улыбнулся он, – но я видел ваше прекрасное лицо по меньшей мере на полдюжине обложек. Ведь это моя профессия запоминать красивые лица, Стиви. Особенно когда мои пациенты показывают на них и просят сделать ног или скулы как у вас.
– Правда?.. Мой нос… и скулы?
– Правда. – Кончиками пальцев он коснулся безобразно вздувшегося шрама, который пересекал ее щеку. – Я могу вернуть вам красоту, – просто сказал он.
Хотя Стиви и повидала множество хвастунов и пустомель, почему-то она поверила, что Бен Хокинс был человеком другого сорта, который мог и умел держать свое слово. Она поняла, что он ждет ее ответа.
– В чем дело? – спросил он. – У вас возникают сомнения, Стиви? Я могу объяснить, в чем будет заключаться хирургия, если хотите…
– Нет, – ответила она.
– Так в чем же дело? – осторожно настаивал он. – Вы боитесь?
Она кивнула, признавая свою слабость, простая и уверенная манера держаться пришедшего к ней человека располагала ее к этому.
– Я всегда боялась докторов и больниц. И никогда еще мне не представлялось повода изменить свое мнение.
– Не скажу, что осуждаю вас, – согласился Бен. – И мне очень жаль, что у вас накопился такой печальный опыт.
Стиви заметила, что Бен не обиделся на ее замечания по поводу его профессии, и почувствовала симпатию к нему за это.
– И все же, – добавил он, – если вы справитесь с вашим страхом на некоторое время, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Я хорошо делаю все, за что берусь, Стиви… очень хорошо. И думаю, что вы не пожалеете и будете рады, что воспользовались такой возможностью.
И она решилась довериться ему.
Через несколько дней, в семь утра, ее отвезли на частной санитарной машине в клинику Бена на Парк-авеню. По дороге она увидела голубое небо, почувствовала на лице лучи зимнего солнца. Какими драгоценными были для нее эти моменты, насколько свежими и новыми. Почему никогда раньше она не замечала, как целителен может быть глоток морозного воздуха, как радует и поднимает дух нежное прикосновение солнца?
Ничего подобного Стиви прежде не видела, клиника скорей напоминала роскошный отель, чем госпиталь. Приемная была устлана толстым темно-вишневым ковром из шерсти и обставлена красивой мебелью, представлявшей собой эклектическую смесь из настоящей старины и искусной стилизации. Стены были выкрашены в нежно-розовый цвет и увешаны картинами с идиллическими пейзажами Англии. Персонал Бена – медсестра, занимающаяся приемом пациентов, и сиделки – были привлекательными и вышколенными, словно подчеркивая тему идиллии и красоты. Стиви невольно отметила, насколько по-иному ощущаешь себя в таком окружении, и подумала, почувствовали бы бедные, измученные души из Бельвю какую-то надежду или, по крайней мере, уменьшилась бы их угнетенность, окажись они в таком месте, как это.
Помня о боязни Стиви, Бен махнул сиделке со словами:
– Я приготовлю эту пациентку сам, мисс Эплби.
Вручив Стиви розовое хлопчатобумажное платье и дождавшись, пока она переоденется в небольшой, прекрасно оборудованной гардеробной, он сказал:
– Ну, сейчас мы сделаем вот что, Стиви. Через десять минут вы заснете, я прослежу за тем, чтобы вы не испытывали никаких неудобств. Мне потребуется два часа, чтобы исправить повреждения на этом милом лице… А затем вы насладитесь приятным, долгим сном в одной из моих собственных комнат. Как вы находите такую программу?
Стиви кивнула. Бен ободряюще сжал ее плечи.
– Хорошо. Тогда начнем.
Через несколько минут Стиви лежала на узком столе, окруженная фигурами в масках и балахонах и дожидалась начала операции. Когда появился Бен, он махнул рукой Стиви, словно напоминал о какой-то общей их шутке, и внезапно холодная, стерильная комната потеплела. Однако, когда медсестра начала закреплять ограничители движения, привязывавшие ее руки к столу, Стиви вскрикнула.
– Это делается для вашего же блага, дорогая, – успокоила ее медсестра. – Мы вовсе не хотим, чтобы вы поранили себя, когда доктор Хокинс будет работать.
– Совершенно верно, мисс Эплби, – вмешался Бен, снимая мягкие и удобные полотняные ленты. А Стиви он сказал: – Я понимаю, что вы испытываете, Стиви, но это необходимо. В конце концов, – добавил он шутливым тоном, – мы ведь не хотим, чтобы вы размахнулись и дали мне оплеуху как раз в тот момент, когда я буду выполнять лучшую часть своей работы. Ну, а если мы подождем, пока вы не заснете… Это вас устроит, Стиви?
Стиви согласилась, с каждой минутой доверяя Бену все больше и больше. Она знала, что он знаменитый хирург, и все-таки обращался он с ней с неизменным уважением, щадил ее чувства. Когда анестезиолог вставила ей в руку иглу, она посмотрела в темные глаза Бена; снотворное по капле просачивалось в ее вены, а она была уверена, что он улыбается ей через маску. Последнее, что она слышала, это его звучный, нежный голос, говоривший: «Все будет в порядке, Стиви. Обещаю, что буду очень заботиться о вас…»


Когда Стиви открыла глаза, она находилась в симпатичной комнате, декорированной различными вариациями персикового цвета. На стене висели три натюрморта с цветами; с другой стороны широкое окно обрамляло зимнюю крону тополя.
– Я вижу, что вы вернулись к нам, – сказала сиделка, находившаяся возле кровати Стиви. – Вы, вероятно, какая-то особая персона… Доктор Хокинс сказал, что вас ни на минуту нельзя оставлять одну. – Стиви хотела что-то сказать, но ее лицо, под тяжелыми бинтами, было застывшим и онемевшим. – Не нужно разговаривать, – предостерегла она. – Расслабьтесь как можно больше, отдыхайте, и через некоторое время вы вернетесь к нормальной жизни.
Нормальная жизнь, подумала Стиви, снова закрывая глаза. Какой будет нормальная жизнь для такой, как я?
В следующий раз, когда она проснулась, на ее столике возле кровати стоял большой, яркий букет цветов.
– Я была права, не так ли? – сказала сиделка, взглянув на цветы. – Вы очень особая персона. Доктор Хокинс прислал букет несколько минут назад. – Она протянула ей стакан воды с гибкой соломинкой. – Могу поклясться, что вы уже можете выпить немного этого… – Осторожно она приподняла голову Стиви и помогла ей пить. – Не спешите… понемножку, – предупредила она. – После хирургии такого типа лучше принимать все медленно. Вы чувствуете какую-нибудь боль?
Стиви осторожно помотала головой.
– Хорошо. Доктор Хокинс придет к вам, как только закончит последнюю процедуру.
Осмотрительно, опираясь на руку сиделки, Стиви приподнялась. Поглядев на симпатичный букет, она обратила внимание на карточку, дерзко торчавшую наверху одной из махровых маргариток. На ней была от руки нарисована смеющаяся рожица. Стиви невольно заметила, как ее собственное лицо расплывается в ответной улыбке. Она и в самом деле почувствовала себя какой-то особенной. Да и как могла не почувствовать этого, если такой человек, как Бен, считал, что она заслуживает внимания?
Когда он пришел навестить ее, то уже сменил свой наряд хирурга на узкие брюки и свитер. Присев на постель Стиви, он приветственно сжал ее руку.
– Все прошло гладко, как шелк, – торжественно провозгласил он. – Какое-то время вам придется походить с распущенными волосами, закрывая часть лица. А месяцев через шесть – может, и пораньше – Шрам станет невидимым, почти. Однако, – он заговорщицки ухмыльнулся, – ребятам из Бельвю я сообщил другое. Им, – и его голос перешел на шепот и окрасился заговорщицкими тонами, – я сказал, что у вас… осложнения.
– Но почему же? Ведь вы сказали, что все прошло…
– Я подумал, что вы не станете возражать, если я подержу вас здесь еще несколько дней… под пристальным наблюдением.
– Это здорово! – Придя в восторг от перспективы получить немного больше драгоценной свободы, Стиви постаралась громко выразить свою признательность. Однако ее челюсть была так туго стянута бинтами, что восклицание получилось чуть-чуть громче мычания. – Огромное спасибо, доктор Хокинс…
Он кивнул, затем вытащил цветок из букета и вручил его Стиви.
– Пожалуй, вы зовите меня просто Бен. Моя «докторская» работа уже закончилась, и мне хотелось бы… быть просто Беном, если это вас не затруднит.
Стиви кивнула:
– А у вас не возникнут неприятности, если в госпитале узнают, что у меня не было осложнений?
Бен улыбнулся:
– Ну, уж если речь зайдет об этом, я могу всегда сделать осложнения. А я тем временем воспользуюсь этим шансом. У меня ощущение, что вам лучше побыть вне стен этого заведения, чем снова возвращаться в ОПО, вы согласны со мной?
Уютно устроившись в гнезде из подушек, Стиви полностью с ним согласилась.


Она провела несколько дней, заново открывая для себя роскошь, которую она некогда считала само собой разумеющейся, – удобство хорошей постели, уединенность сверкающей чистотой ванной комнаты, полной таких прекрасных вещей, как французское мыло и толстые, пушистые полотенца, а также вкус хорошей пищи.
А лучше всего этого был Бен, который ухитрялся, несмотря на его напряженный рабочий день, радовать ее уединение своими краткими, но частыми визитами. Даже если у него находилась только одна минута между приемом пациентов, он стучал ей в дверь, улыбался и делал приветственный жест рукой, прежде чем снова убежать.
Вечерами он сам приносил Стиви обед, – специальные блюда, которые доставлялись из соседнего ресторана, из цыплят или рыбы, достаточно нежные, чтобы пережевывать их без усилий. Он сидел рядом с ней, пока она ела, временами разделял с ней еду или читал вслух что-нибудь из книг в кожаных переплетах, стоявших в его кабинете; чаще всего отрывки из Твена или Турбера, заставлявшие ее хихикать или улыбаться под повязкой из белой марли и ваты. А потом аплодировал, словно она делала что-то особенное.
– Молодчина, Стиви. Хороший смех – лучшее природное лекарство, даже в моей работе, – сказал он однажды. – Ты удивишься, сколько народу так и не обретают красивые лица, которые я им делаю, именно потому, что не умеют смеяться – и не намерены учиться этому. Вот почему я люблю работать в свои бесплатные дни. Когда я оперирую ребенка, получившего сильный ожог, который боится, что вся жизнь у него позади, и помогаю ему снова обрести возможность смеяться, тогда я понимаю, что сделал кое-что хорошее… и что он сам и природа завершат мою работу по исцелению.
– Я никогда еще не слышала таких речей от докторов, с которыми сталкивалась, – заметила она.
На этот раз настал черед смеяться Бену.
– Таких, как я, немного. Большинство из моих многоуважаемых коллег настолько серьезно относятся к своей персоне, что теряют всякую связь с тем самым народом, которому они вроде бы призваны помогать. Вы знаете, в чем состоит проблема, Стиви? В ту минуту, когда молодой доктор заканчивает свое обучение, он – или она – становятся часть жрецов от медицины. Это награда за все годы учебы, за все те сорокавосьмичасовые дежурства без сна, всю ту тяжелую работу при менее чем минимальной оплате. И тут неожиданно ты становишься доктором, и считается, что ты знаешь ответы на все вопросы, Стиви. Черт побери, твои пациенты настаивают на этом, требуют, чтобы ты был не иначе как богом. И спустя некоторое время ты уже не можешь сопротивляться и начинаешь подыгрывать им.
– Ну а вы, Бен? – поинтересовалась она. – Вы знаете ответы на все вопросы?
– Нет, черт возьми… Чем дольше я занимаюсь медициной, тем длиннее становится у меня перечень неясных вопросов. Впрочем, вы можете сказать, что я всегда был еретиком в глубине души.
Стиви улыбнулась. Толком не понимая почему, но именно это и было причиной того, что она так хорошо чувствовала себя рядом с Беном.
– Эй, я серьезно говорю, – сказал он. – Если вы поглядите мою библиотеку, то поймете, что я имею в виду. Более двадцати лет я собираю ереси… книги по траволечению, акупунктуре и психотерапии, все они стоят рядом с бюллетенями Американской ассоциации медиков.
Стиви любила слушать разговоры Бена, особенно про то, как помогать попавшим в беду людям. Он никогда не пользовался словами, которых она не могла понять, никогда не делал вид, что он умней и рассудительней ее, хотя она и не сомневалась в этом. И когда приходило время ему уходить, ей всегда было жаль. Интересно, куда он отправляется после того, как пожелает ей спокойной ночи, гадала она.
Она ловила на себе любопытные взгляды персонала Бена, даже чувствовала ревность сиделок. Она узнала – бессовестно подслушав как-то раз чужие разговоры, – что он был вдовцом. И хотя сказала себе, что ее это никак не касается, все-таки не могла не думать, есть ли у него какие-либо отношения, кроме профессиональных, с какой-нибудь из тех прелестных женщин, что ассистируют ему в работе. Или, быть может, кто-то еще ждал его после того, как он поправлял у Стиви одеяло и прощался, уходя.
– Сейчас я снова сниму бинты, – сказал Бен на пятый день после операции, – и на этот раз мы не станем накладывать новые. Сейчас я дам вам зеркало… Я не хочу, чтобы вы почувствовали разочарование… потому что должно пройти еще четыре или пять недель, прежде чем все приобретет тот вид, который удовлетворит вас. А сейчас то, что вы увидите, еще не будет симпатичным… разве что вам нравятся опухшие лица с лиловыми и желтыми пятнами, словно вы выстояли несколько раундов с Мухаммедом Али…
– Да ничего, – сказала Стиви. – Я уже достаточно всего навидалась…
Услышав что-то в ее голосе, Бен прекратил свои объяснения и присел на постель к Стиви.
– А вам не хочется рассказать мне об этом? – спросил он. – Я хороший слушатель, Стиви.
Стиви верила Бену и доверяла ему, однако укоренившаяся привычка затрудняла ей возможность поведать о том, что она так долго прятала и подавляла в себе.
– Длинная история, – вздохнула она. – У вас не найдется времени это выслушать…
– У меня будет столько времени, сколько нужно, – заявил он, снял трубку телефона, стоявшего возле постели Стиви, и велел медсестре, принимавшей пациентов, отменить всё на этот день. После этого стал ждать, терпеливо, без всякой тени торопливости на красивом лице.
– Ну, давайте, наполните мне уши историей про маленькую Стиви Найт, – предложил он. – Она была счастливым ребенком?
– Нет. – И это крошечное слово содержало в себе невероятное количество гнева и горечи.
Бен задумчиво кивнул:
– Дома было плоховато? Расскажите мне про ваших родителей, Стиви… Прошу вас, ничего не утаивайте. Если держать в себе всю боль закупоренной, то от этого все становится еще тяжелей.
Стиви поглядела в окно, туда, за деревья и дома, в собственное прошлое. Она начала говорить, медленно, запинаясь. Однако, проделав первую маленькую дыру в пелене молчания, сплетенной ею самой, слова полились более живо; она описывала свое детство, страх перед Адмиралом, ненависть к нему, ее разочарование и стыд за Ирэн. Не встречаясь взглядом с Беном, рассказывала о своих беспорядочных любовных связях, о том, как она соблазнила Льюка Джеймса, о беременности, ребенке, которого ее лишили.
Тогда Бен взял ее за руку, молчаливо подбадривая. Стиви говорила о первых трудных месяцах в Нью-Йорке, об обретении Пип и Самсона, как они стали для нее семьей, которой у нее раньше никогда не было, а Забегаловка первым ее настоящим домом. Слегка упомянула про успех, который так мало значил для нее, а затем, откровенно и без утайки, не жалея себя, перешла к спускавшейся вниз спирали наркотиков и деградации, которая закончилась Бельвю. Наконец она встретилась взглядом с прекрасными глазами Бена, ища в них следы отвращения и презрения. Но не увидела, как, впрочем, и следов жалости. Лишь тепло и сочувствие, которые замечала, когда Бен говорил о людях, попавших в беду.
– Знаете, что я думаю? – сказал он мягко. – Я думаю, что вы замечательная девушка, Стиви Найт. Что вы совершали ошибки, и тяжелые, но еще я думаю – и знаю, – что у вас есть мужество учиться на них и расти. Сделать так, чтобы все ваши мучительные блуждания для чего-нибудь пригодились.
Она с сомнением покачала головой:
– Все, что я ни делала прежде, оборачивалось сплошным безобразием. У меня уже были и шансы, и друзья, и восхитительная карьера. И я все испортила. Моя подруга убила себя, а я ничего для нее не сделала…
– Вы и не могли, – решительно вмешался Бен. – Вы ведь не Господь Бог, Стиви. Вы были не в состоянии помочь вашей подруге… Вы не могли даже помочь себе. Прежде всего отвечайте за то, что случается с вами. И тогда сможете помогать и людям, которые вам не безразличны.
Но ведь я много лет не обращала на себя внимания, чуть не сказала ему Стиви. Но потом подумала, что эти ее слова прозвучат по-дурацки. Она ничего не сказала, и ее мысли вернулись в настоящее. Пора было возвращаться в Бельвю, она это понимала, покинуть уютную клинику Бена, где она казалась себе маленькой девочкой, расстаться с его заботой, которую он так щедро дарил ей, и возвращаться к реальности. Пора становиться взрослой.
Будто угадав ее мысли, он сказал:
– Санитарная машина приедет сегодня днем. Я буду навещать вас каждый день, но и вы должны мне помогать. Вы живучая натура, Стиви Найт, но мне хочется, чтобы вы сделали что-то большее, чем это. Просто выжить – еще ничего не значит. Мне хочется, чтобы вы начали снова жить.
– В Бельвю? – спросила она едко. – Это мне не по силам, Бен.
– Даже в Бельвю. Знаете, Стиви, я вовсе не претендую на то, что знаю все на свете, однако видел, как люди делают чудеса. Когда я был ординатором в хирургии, один из лечащих терапевтов привел к нам на обследование и диагностическую операцию старика, немецкого сапожника, иммигранта, почти не говорившего по-английски. Выяснилось, что весь желудок у пациента поражен раком, так что хирург просто зашил его, и все. Я присутствовал при том, как он вручал старику его смертный приговор. Однако сапожник не принял его, Стиви, он не принял свой смертный приговор, хоть он и был сделан врачом, долго учившимся и довольно знаменитым к тому времени. Не буду вам говорить, что мужество старика буквально сбило меня с ног. Я просто восхищался им, и мое сердце просто разрывалось от жалости, что он сражается в битве, которую невозможно выиграть.
– Он умер?… – спросила Стиви.
– Об этом я продолжал спрашивать этого врача каждую неделю. Тот уже решил, что я идиот, раз не могу поверить в очевидные вещи. Я снова спросил в конце своей практики. «Послушай, Хокинс, – сказал тот. – Мистер Гофман скорее всего уже умер и похоронен. Так что позаботься лучше о пациентах, которым еще можно помочь». И я не мог не согласиться, что он прав… А старый сапожник, видимо, обратился к другому доктору. И мне хотелось надеяться, что ему повезло и что его последние дни были не слишком мучительными для него…
Стиви вся напряглась, ожидая продолжения рассказа.
Бен улыбнулся.
– Я уже стал специализироваться на пластической хирургии, когда столкнулся со своим бывшим ментором. Увидев меня, он как-то засуетился, а потом спросил, помню ли я такого мистера Гофмана. Как же мог я его забыть! «Случилась невероятнейшая вещь, черт побери, – сказал он. – Старик пришел ко мне на прием и потребовал сделать повторное обследование. К тому времени он уже прожил в три раза больше того срока, который я ему предсказал, и я проверил его. Никакого следа рака, Бен, ни малейшего». Мой наставник не хотел называть это чудом… Он не был верующим, как и я. Но я подумал, если Гофман смог вылечить свое смертельно больное тело без нашей помощи, так почему же люди не могут излечивать и невидимые глазом раны?
– Я поняла, почему вы рассказали мне эту историю, Бен, но ведь я не мистер Гофман. Я просто… не знаю, с чего начинать.
– Начните с того, что у вас в душе, Стиви. Используйте то время, что вы еще будете в Бельвю, для медитации.
– Это что, как «Хара Кришна»? – рассмеялась она.
– Как Стиви Найт. Очистите свой мозг от хаоса. А после этого взгляните по-новому на вашу жизнь с самого детства, на свои поступки, выбор, который вы делали. Простите себе собственные ошибки, и, быть может, вам тогда удастся простить и другим людям их ошибки тоже. Сегодня вы обнаружили передо мной очень много ненависти, Стиви, и хоть я не спорю, у вас есть все основания для нее, все-таки мне хотелось бы, чтобы вы сделали следующий шаг. Представьте себе ненависть в виде темного, ядовитого облака… И постарайтесь удалить его от себя подальше, а не дышать им. Сможете это сделать?
Стиви подумала и честно ответила:
– Не знаю. – Затем, желая сказать на прощание что-нибудь доброе, добавила: – Но я буду стараться.
Ради вас, чуть не прибавила она. Я буду стараться ради вас. Но она уже достаточно хорошо знала Бена и представляла, каким тогда будет его ответ: Нет, делайте это не ради меня, а ради себя.
И она будет. Потому что она готова сделать все что угодно, если он ей это скажет.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Соблазн - Марч Джессика

Разделы:
Пролог12Книга 11234Книга 2123Книга 31234567891011Книга 4123456Книга 51234Книга 612

Ваши комментарии
к роману Соблазн - Марч Джессика



Психологическая книга. Для тех, кто ищет себя.
Соблазн - Марч ДжессикаВалентина
15.03.2013, 10.15





Ставят 10 баллов- комментов нет. Трудный роман. Это вызов. Я его принимаю. Обязательно прочитаю и отвечу.
Соблазн - Марч ДжессикаЛарис
27.05.2013, 13.19





Роман понравился. Очень. Читала взахлёб. Советую.
Соблазн - Марч ДжессикаЁлка
20.04.2015, 16.50








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100