Читать онлайн Выше неба, автора - Манфреди Рене, Раздел - Глава III в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Выше неба - Манфреди Рене бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 10)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Выше неба - Манфреди Рене - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Выше неба - Манфреди Рене - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Манфреди Рене

Выше неба

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава III
Волшебство – дитя веры

Анна проснулась намного раньше будильника, поставленного на шесть, и отправилась на кухню приготовить кофе. За месяц, прошедший со дня рождения, она ни разу не выспалась нормально. Проще было не бороться с бессонницей, а просто начинать день тогда, когда он начинается сам.
Было четыре тридцать, достаточно далеко до восхода, даже летнего, достаточно времени для того, чтобы провести несколько часов за инструментом. На следующий день была назначена первая репетиция, а через две недели должен был состояться первый летний концерт. Анна все еще не могла одолеть Рахманинова, его вечно ускользающую Пятую, казавшуюся хаотическим нагромождением звуков, которые просто отказывались собираться в мелодию. Ноты, словно маленькие зверьки, разбредались по уголкам ее мозга, соскальзывали ненадолго в кисти, но прежде чем смычку удавалось извлечь звук, все семь в ужасе уносились прочь.
Позанимавшись почти час, Анна отложила виолончель и подошла к окну. Машина Майка стояла на улице – хороший знак, – наверно, он припарковал ее прошлым вечером. Неделю или две назад Грета перестала звонить по вечерам, и Анна пришла к выводу, что Майк наконец-то начал приезжать домой вовремя.
Она бегло просмотрела газету, вымыла оставшуюся с вечера посуду, пролистала несколько студенческих работ по бактериальным инфекциям и протерла кухонный пол. В восемь часов, когда она наконец снова взяла виолончель, зазвонил телефон.
– Это я, – сказала Грета.
– Вот так номер! Какие новости на этот час? – Анна смотрела на фиолетовые отпечатки пальцев на нотном листе. Это красящее вещество, которое использовалось для медицинских слайдов, казалось, въедалось в кожу. Она осмотрела виолончель, чтобы убедиться, что не оставила отпечатков на дереве. Инструмент был очень дорог Анне, его подарил Хью, когда она снова начала играть. Он купил ей виолончель на сороковой день рождения. Это был инструмент из Австрии с очень красивым, грустным и ярким звуком, ноты скользили, словно золотые отсветы заката на гладкой озерной воде.
– Ты сейчас очень занята? – спросила Грета.
– Собираюсь раздвинуть ноги для Сергея, этого мрачного сукиного сына.
– Для кого?
– Для мистера Рахманинова. Я хочу позаниматься.
– Тогда ладно. Возвращайся к своему занятию.
– Нет, подожди. Я уже отвлеклась. Что случилось?
– Майк собирается в офис, мне нужно ехать на репетицию. – Группа Греты «Без звука» открывала летний симфонический сезон. – А моя машина снова в автомастерской. Не одолжишь свою?
– Конечно. Если вернешь ее к двум часам. – Анна нашла студентку для присмотра за группой поддержки пациентов, больных СПИДом, и договорилась с ней о встрече у Ника Мозеса во второй половине дня. – Нет, знаешь что, я отвезу тебя в город, а потом заберу. Мне все равно нужно в госпиталь.
– Ты уверена? – спросила Грета. Анна ответила, что вполне.
Репетиции Греты проходили в Кембридже, на старом складе около Гарвардской площади. В оркестре было, насколько Анна могла предположить, двадцать или тридцать детей в возрасте от шести до десяти лет. Анна села в одно из откидных кресел, собираясь посмотреть часть репетиции. Родители сидели в стороне, некоторые вставили в уши затычки – когда заиграла музыка, она поняла почему: басы были включены на полную громкость, чтобы дети могли чувствовать вибрацию. Грета сказала, что это только на репетициях, во время представления низкие частоты уравновешиваются, и дети будут полагаться на счет, а не на ритм.
– Так, родители! – возгласила Грета на весь зал. – Мы начинаем репетиции в костюмах, надеюсь, что они уже куплены. Да! И не забудьте начесать седые парики для тех, кто играет Бетховена. Представьте себе что-то большое – птичье гнездо, например. Представьте полусумасшедшего гения. – Грета подняла вверх портрет Бетховена с всклокоченными, стоящими дыбом волосами. – Нам нужен именно такой внешний вид.
Она повернулась к детям, которые выходили на сцену. Старшие надели костюмы в виде гигантских поролоновых ушей, их лица были раскрашены в черный цвет и обрамлены «испанским мхом», чтобы изобразить отверстие слухового канала и волоски внутри него. Маленькие дети были одеты как кукурузные початки.
Музыка звучала так громко, что у Анны заболели барабанные перепонки.
Глядя на сцену, Анна представила себе кукурузное поле, по которому гулял ветер. Дети пели громко, как их учила Грета: почувствовать звук в своих диафрагмах прежде, чем послать вибрацию и воспроизвести его в связках. Анна была поражена: голоса звучали на удивление гармонично, учитывая, что ни один ребенок не слышал голосов хора.
Дети пели: «Мы кукуруза, и мы умеем слышать. Мы слышим початки, которые рядом с нами».
Старшие дети, изображавшие человеческие уши, стояли позади и пели в контрапункте с кукурузными початками. Грета рассказывала Анне, что эта часть была особенно сложной, – ведь стоящие сзади дети не могли определить по губам, что поют стоящие спереди. Но Грете чудесным образом удалось справиться с задачей. Анна поняла, что все это – просто демонстрация и переживание веры. Каждый ребенок верит в то, что звуки, которые они издают, сольются в единое целое.
Девочка, изображающая ветер, в длинных воздушных лентах, сплетенных в прозрачную мантию, носилась по сцене и притворялась, что шепчет в кукурузные початки. Затем дети начали петь и танцевать, на этот раз без музыки. Основная сюжетная линия заключалась в том, что молчание для растений и животных было способом, посредством которого мудрость направлялась с небес на землю. Создания, которые пользовались языком, слышали только немое бормотание.
В финале появились три Бетховена, которые вошли на сцену слева, – один с альтом и двое со скрипками. Трио играло первую часть из Пятой симфонии, без нот и без ошибок, насколько Анна могла слышать. Представление закончилось тем, что вернулась девочка-ветер и объявила: «Волшебство – это дитя веры».
– Хорошо! – Грета захлопала, выражая признательность всем детям. – Очень, очень хорошо. Бетховены – просто чудо. Давайте прогоним все еще разок.
Анна поймала Грету, когда та перематывала кассету:
– Я приеду за тобой до пяти.
– Здорово, а? – Грета кивнула в сторону сцены и улыбнулась.
– Это неописуемо прекрасно.
До встречи в больнице оставалось еще два часа. Бессонница всегда будто придавала ей ускорение: она неслась сквозь мир, и все получалось у нее намного быстрее, чем в обычном состоянии. Выпив кофе, она пошла в огромный книжный магазин и почти час бесцельно бродила между стеллажами, пока не задержалась у секции «Путешествия. Приключения». На глаза ей попалась книга очерков, написанная женщинами-охотницами. На обложке дамочка среднего возраста держала голову убитого бизона, словно ожидая, что тот улыбнется в камеру. Анна бегло просмотрела книгу, положила обратно, а затем снова взяла и сунула под мышку. Затем сняла с полки еще одну – о женщине, которая охотилась в Африке на антилоп. Эту она тоже купит. Анна никогда не интересовалась охотой, даже мясо ела очень редко, так что она и сама не могла понять, зачем покупает эти две – нет, уже три книги (она взяла еще автобиографию охотницы на оленей) и зачем кладет в карман рекламную листовку женской охотничьей группы. Дети из оркестра Греты каким-то образом выбили ее из колеи. Особенно восхитительные Бетховены.
Когда Анне было двадцать три года, она находилась на пике своей музыкальной карьеры, но тогда она об этом не подозревала. В то время она была на пике своих исполнительских возможностей – несмотря на то, что с годами она отточила приемы и стала мудрее. В молодости она время от времени играла Рахманинова, а еще – Сен-Санса, которого очень любила. Но сейчас, через тридцать лет, Анна даже не вспоминала о его музыке. Наверное, думала она, это каким-то образом связано с эмоциональностью. Когда она была молодой, его произведения казались ей переполненными эмоциями, а потому – более понятными. Тогда Анна даже не думала, что со временем мрачная выразительность поздних произведений Бетховена или размеренная скорбь сюит для виолончели Баха станут ей ближе.
Анна вспомнила, как одним поздним вечером, сбежав из-за внезапного приступа меланхолии с занятий, играла она Сен-Санса – давным-давно, когда еще училась в колледже. Она стояла тогда у окна и смотрела на косые лучи октябрьского солнца, скользящие по брусчатке двора. В то время она чувствовала каждую ноту и могла погружаться в музыку до самого ее дна.
Она направилась к машине. А что если на самом деле она – одна из тех женщин, которым нравится охотиться на львов в Африке? Независимая и дикая, не озабоченная правилами поведения и утонченными манерами. Женщина, не имеющая понятия о том, что такое личный или профессиональный крах, сосредоточенная на волнении и опасности сумерек, опускающихся на Серенгети. Невозможная версия ее самой: Анна, которая любит человечество и читает книги о сафари, и знает, как выследить оленя. Может быть, мужчина рядом, тот, с которым можно встретить старость. Спокойные дни и поездки за город. Анна уравновешенная, Анна благоразумная, с хорошим аппетитом и здоровым сном. «Я не принц Гамлет и не был им никогда – строка, отбившаяся от забытого стихотворения, услышанного когда-то на занятиях по литературе, все вертящаяся в голове. – Я не пара лап, скребущая по дну океана».
Анна обнаружила Эми и Ника в самом углу больничного кафетерия.
Эми как будто вполне соответствовала условиям Ника – хорошие знания в области иммунологии, сострадательность и ум. Но здесь, в госпитале, где пахнет болезнью, бетадином и формальдегидом, Анна почувствовала сомнение в своем выборе. Эми была совсем юной, но дело было даже вовсе не в этом. Она слишком хотела помочь. Сострадание, необходимое для работы с больными СПИДом, возможно, ничего общего не имеет с самопожертвованием как стилем жизни или поглощенностью чужими страданиями. Скорее, оно означает – понимать, что это никогда никому не поможет, и все равно продолжать делать свое дело.
– Анна! – Ник помахал ей рукой.
– Привет! – Анна села рядом. – Вы рано. Ник постучал по часам:
– На самом деле это ты опоздала. Мы договаривались встретиться в час.
Анна редко путала время назначенных встреч, но возможно, в этот раз ошиблась она.
– Извините.
– Все в порядке. Мы с Эми решали, какова же будет ее роль.
Анна повернулась к улыбающейся, аккуратной студентке:
– Тебе это подходит? Ты на самом деле считаешь, что можешь справиться?
Эми кивнула:
– Думаю, да. В смысле – смогу, конечно.
Следующие полчаса Анна слушала, как Ник объяснял Эми задачи группы поддержки и обязанности руководителя группы: как слушать, как изменить направление дискуссии, если это необходимо.
– Ты справишься. Время от времени пациенты могут попросить у тебя медицинского совета, но почаще напоминай им, что ты не практикующий врач. Внимание должно быть сосредоточено на том, как жить со СПИДом, а не на том, как умереть. Хроническое заболевание, даже такое тяжелое, – это еще не смертный приговор.
Эми сказала, что все поняла.
– Запомни, на самом деле это просто сверхурочная встреча по просьбе пациентов. Поэтому твоя основная задача – остановить случайные всплески эмоций. Большинство представителей этой группы знают друг друга уже много лет. Если случится что-нибудь непредвиденное, позвони одному из нас.
Эми кивнула. Анна посмотрела на Ника:
– Нас? Кого ты имеешь в виду?
– Меня, доктора Кляйна – местного психолога, и тебя.
– Меня? Зачем? Чем я смогу помочь?
– Ну, ты же ее руководитель, – сказал Ник.
Анна почувствовала, что закипает понемногу. Она с самого начала сказала Нику, что у нее нет ни интереса, ни веры в эту затею. Но все-таки она сказала, повернувшись к Эми:
– Хорошо. Я уверена, что ты идеально справишься, но, если будет нужна моя помощь, ты всегда можешь позвонить.
– Кстати, Анна, я надеялся, что ты сможешь посетить самое первое собрание группы, которое начнется сегодня в три часа. Я арендовал конференц-зал на третьем этаже.
Следующее место встречи еще не определено – может быть, здесь, а может, и нет. Я сообщу позднее. – Ник посмотрел на часы. – Ладно, Эми, если хочешь, можешь подняться наверх, Анна подойдет через несколько минут. Девушка встала, собирая бумажки:
– Спасибо вам большое, миссис Бринкман, за то что согласились помогать мне первые несколько недель.
Не раздумывая ни минуты, Анна ответила:
– С большим удовольствием. Это очень хорошая возможность для тебя. – Она улыбнулась, подождала пока Эми уйдет, а затем повернулась к Нику: – Ты шакал.
– Анна!..
– Я не соглашалась ни на что, кроме как порекомендовать тебе студентку, которая, судя по всему, будет просто почетной сиделкой.
– Ну, Анна…
– Мой муж был врачом. Я знаю, как работают больницы. Отдел управления рисками не выделит вам дополнительного времени, пока вы не обеспечите группу номинальным координатором.
– Это не так…
– Уборщик тоже подошел бы. Или продавец из местного киоска.
– Анна!
Она остановилась.
– Я ведь тебе говорил, что твоя студентка не будет выполнять официальных лечебных функций. Больница действительно требует назначения координатора для любого мероприятия, но, клянусь тебе, я не использую ее как почетную сиделку.
Анна глубоко вздохнула:
– Такая же правда, как и то, что я буду присутствовать на этих собраниях первые несколько недель?
– Да, действительно нечестно было не предупредить тебя об этом. Прости меня. Но ты же слышала, что по субботам я занят. Мне пришлось прийти на эту встречу, кроме того, я сегодня замещаю коллегу на больничном обходе. На который, – он посмотрел на часы, – я уже опаздываю. И потом, я вправду думаю, что Эми поделится своими проблемами скорее с тобой, а не со мной или доктором Кляйном. – Ник сделал паузу. – Решай сама.
– Да? И что ты можешь мне предложить?
– Ужин? Анна фыркнула:
– Принято. Но я не откажусь от пяти или шести новеньких микроскопов «Бош и Ломб» для лаборатории или от пакета слайдов с редкими образцами.
– Договорились, – сказал Ник. Анна собралась уходить.
– Эй, Анна! – Ник протянул книжку, которую она забыла на столе, и нахмурился, посмотрев на название: «Рычащая женщина: Прайд африканской охотницы». Она выхватила книгу и пошла наверх.
Это была катастрофа! Анне захотелось бросить все и уйти из конференц-зала через пятнадцать минут после начала встречи, как это сделала Эми.
К такому она оказалась не готова. Большую часть своей жизни Анна была близка к медицине, помогала людям, больным и умирающим, включая собственного мужа. Она пыталась смягчить реакцию на плохие новости и помогала выздоравливающим, но эта болезнь, несомненно, не смиряла большинство людей, как это делал рак. Анна ожидала увидеть измученных пациентов, растекающихся на стульях, и их не менее измученных сиделок. Но уже подходя к залу, она услышала громкие голоса: в комнате было полным-полно необузданных крикунов, переполненных энергией, словно группа детского сада.
Как только они вошли, Эми просияла и представилась:
– Здравствуйте, меня зовут Эми.
Несколько человек откликнулось в унисон: «Здравствуйте, Эми!» – будто это было собрание анонимных алкоголиков. После этого все пошло наперекосяк: они перебивали, спорили, игнорировали ее, когда девушка пыталась направить разговор. Анна не вмешивалась: она не хотела, чтобы Эми почувствовала, будто руководитель считает ее беспомощной.
Через пятнадцать минут после начала встречи Эми встала и вышла из комнаты. Анна села на ее место и руководила дискуссией следующие сорок пять минут. Потом она завершила встречу, попрощалась с группой, и немедленно пошла искать Ника.
– Привет, – сказал он, заполняя какую-то таблицу. – Как все прошло? Где Кэти?
– Эми. У нее были все основания уйти.
– Вот дерьмо! – сказал он и резко закрыл папку. – Что, было так плохо?
– Еще хуже.
– Извини. Да, они живенькие, это правда. Мне казалось, я сказал Элли об этом.
– Эми. Ты сказал, но эта работа ей не по зубам.
– Наверное, надо было подготовить ее получше. – Он помахал рукой группе врачей-ординаторов, которые стояли у стола старшей сестры. – Мне нужно закончить обход, поговорим об этом позже? Созвонимся вечером, хорошо? Мы затратим на подготовку следующего студента несколько часов. И мне, конечно, следовало обратить ее внимание на важную особенность этой болезни: эти задницы становятся окончательными задницами, когда заболевают. Это наиболее сложная проблема, с которой сталкиваются те, кто с ними работает. А их партнеры, и без того чересчур требовательные и навязчивые, вовсе выходят из-под контроля. Я позвоню тебе.
– Нет, – отрезала Анна. – Извини, но я не думаю, что кто-нибудь из моих студентов психологически готов к такой работе. Почему бы тебе не попросить одного из своих студентов?
Ник посмотрел через ее плечо:
– Доктор Ли, начинайте обход без меня. Палата четыреста пять, белый мужчина, шестьдесят лет, жалобы на боли в животе. Гипертоник, перенес инфаркт миокарда. – Ник подождал, пока врачи пройдут мимо. – Анна, мои ординаторы безумно перегружены, и я не могу просить их взять на себя еще больше работы. И вообще-то я просил, только никто не согласился. Если ты не подберешь мне другого студента, я просто скажу своим пациентам, что субботние встречи отменяются, пока я не найду им руководителя. Им нужно будет приспособиться. Извини, что впутал тебя во все это.
– Хорошо, – ответила Анна. – Удачи тебе с заменой. Между прочим, почему в первую очередь ты пришел именно ко мне?
Ник пожал плечами:
– Хью всегда говорил, что ты замечательный человек, безумно любишь медицину и разбираешься в людях.
У Анны внезапно перехватило дыхание.
– Ты знал моего мужа?
– Мы часто дежурили вместе, когда были ординаторами. Он все время говорил о тебе, а мы завидовали. Завидовали, как ему повезло, что у него такая жена, которая понимает все сложности нашей работы.
Она прислонилась к двери кладовой. Изнутри сильно пахло ксиленом – химикатом, который используют для мытья микроскопов и слайдов. Хью обычно дразнил ее из-за того, что ей нравился этот запах.
– Позволь мне все обдумать. Хотя я ничего не обещаю. Но знай, если я дам тебе другого студента, это будет лев, а не ягненок.
Ник посмотрел на нее поверх очков:
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, что тебе не нужен человек с избытком сострадания, тебе нужен человек острый на язык, способный парировать нападки. Сильный характер, точно. Я и сама никогда не была склонна к обидчивости и слезам.
– Может быть, ты и права. – Ник замялся. – Кстати, а в том, что Эми ушла, виноват кто-то конкретно?
– Можно и так сказать. Двое. Они поссорились из-за голубых носков.
– Алан и Майкл, я так и думал. Придется поговорить с обоими, они почти всегда очень взвинчены.
– Хорошо. Потому что, если я кого-то подыщу, тебе придется вышвырнуть эту парочку сразу же, как только они опять начнут бурно выяснять отношения.
– Заметано, – сказал Ник.
Эти двое пациентов доминировали над остальными первые пятнадцать минут собрания. Один партнер обвинил другого в том, что тот умышленно потерял его любимую пару носков. Результатом стали три бессонные ночи, до тех пор, пока носки не были найдены. Он заявил, что бессонница ослабила его иммунную систему. У Анны начала кружиться голова, когда она попыталась понять логику его рассуждений.
– В первую очередь я заболел из-за твоей безответственности! – вопил мужчина. – Из-за твоего безрассудства! Ты либо следишь за тем, что для тебя важно, либо нет. Ты не следил, поэтому мы здесь.
Как раз в этот момент Эми вмешалась:
– Давайте будем говорить все по очереди.
– Мы как раз так и говорим, сестренка. Все идет как положено. Это то, что тебе нужно понять, но ты этого никогда не поймешь. – Эми залилась слезами и встала, чтобы уйти. – Правильно, уходи, возвращайся в скаутский лагерь и жарь травяные котлетки со своими маленькими подружками. Ты даже можешь рассказать им, как сегодня большой серый волк дунул и снес твой домик.
– Достаточно! – сказала Анна. – Немедленно прекратите!
Мужчина замолчал. Воздух, казалось, вибрировал от его ярости. Анна понимала, что этот пациент в чем-то был прав. Как могла она, или Эми, или – если уж на то пошло – любой обычный человек понять, каково это – болеть СПИДом? Конечно, он был груб, но Анне казалось, что за его словами скрывалось что-то еще. Может, это была раздражительность, которая приходит с осознанием того, что все действительно кончено, что дорог каждый миг. Социальные условности становятся бессмысленными, когда уходит твоя драгоценная жизнь. Жаль тратить даже несколько секунд на то, чтобы-представиться новым знакомым.
Анна повернулась к Нику:
– Мне пора. Поговорим на следующей неделе.
– Хорошо, – сказал он, – спасибо.
Анна уже почти дошла до дверей, когда Ник окликнул ее: «Вот, ты уронила», – он протянул ей ключи от машины. Нужно было как можно скорее зашить карман пальто.
До встречи с Гретой еще оставалось время, и Анна направилась в свой кабинет. Она любила работать по выходным. Отсутствие других преподавателей, почти абсолютная тишина и одиночество вызывали в памяти Анны библейские истории, которые ей когда-то давно рассказывала бабушка. В них праведники всегда попадали в рай, а грешники оставались на опустевшей земле. Вера бабушки была немного наивной, но для Анны она была тесно связана с ощущением тепла и надежности, которые царили в бабушкином доме в Ланкастере. Анна часами могла гулять по полям, наслаждаясь видом окрестностей.
Родители Анны всегда отличались эклектичностью взглядов. Ее отец, еврей, обратившийся в буддизм, преподавал историю культуры в Нью-Йоркском университете. Мама преклонялась только перед своей карьерой физика. Однажды отец взял ее на Седер к своим родителям, жившим в Манхэттене. Ей запомнилось огромное количество женщин, хотя, конечно, там были и мужчины. Анне было лет десять или одиннадцать, и она была просто очарована женщинами в черных платьях и кружевных мантильях, которые подавали на стол яйца, сваренные вкрутую, и соленую воду. Отец относился ко всему с ироничной насмешкой – надев ермолку, он скосил глаза и показал дочери язык. Они ушли оттуда пораньше, чтобы успеть на бруклинский поезд, и по дороге он выбросил ермолку в мусорный бачок.
– Прости, милая. Я становлюсь старым и сентиментальным. – Отец пожал плечами и улыбнулся. – Думаю, мне просто захотелось вернуться в детство.
Они с Анной рассмеялись. Анна так и не призналась ему, что была восхищена – Седер показался ей прекрасным, и какая-то ее частичка никогда не оправится от разочарования в отце за то, что тот скрывал от нее этот благоговейный праздник, часть наследия ее семьи.
Она позвонила домой, чтобы проверить сообщения на автоответчике. Одно было от Греты – подруга сообщала, что уже дома и Анне не нужно ее забирать. Еще два сообщения были от дочери. Анна подумала, что надо бы перезвонить Поппи сегодня вечером, раз уж та, несмотря на заявление, что молчание будет расценено как «нет», звонила после этого уже три раза.
Должно быть, Поппи думала, что Анна все еще пытается принять решение, хотя для Анны все давным-давно было ясно. Она больше никогда не хотела встречаться с дочерью. Такие вещи не прощают.
Анна включила микроскоп, положила один из студенческих слайдов на предметное стекло. Стекло было покрыто жирными пятнами и совершенно непрозрачно. Как и остальные пять. Ничего не рассмотреть. Надо будет повторить эту тему в понедельник. Анна вытащила из коробки с образцами слайд СПИДа, настроила резкость. Она подумала о том, что сказал сегодня Ник насчет усугубления отрицательных черт в характере больных. В глубине души Анне хотелось отбросить психологию, этику, вообще все то, что родилось в человеческих душах, пораженных страхом вируса, и разобраться с проблемой вот так – на клеточном уровне. Было что-то страшное в ретровирусах, подобных СПИДу, в том, что ДНК человека таяла, словно мороженое, заменяясь кодом болезни. Что-то невыразимо завораживающее было в мысли о том, что во всех тех людях, которых она видела сегодня на встрече в больнице, происходит скрытый от глаз процесс вирусного кодирования, что все они медленно, но неотвратимо, как в плохом фантастическом фильме, лишаются индивидуальности и становятся одним человеком. Если бы люди могли видеть этот процесс разрушения, развернувшийся сейчас на предметном стекле, это героическое сражение каждой клетки организма, они бы гораздо легче мирились с приступами гнева и капризами больных.
Дома ее ждала Грета. Когда-то Анна дала подруге ключи и сказала, что та может воспользоваться ими в любое время. Но Анна почувствовала себя сбитой с толку, обнаружив дома новую мебель, – Грета купила наконец диван и стол, – диск Джимми Хендрикса в новом плеере, свечи в подсвечниках и огромные вазы, наполненные цветами. Теперь в гостиной было аж шесть предметов.
Грета вышла из кухни, держа в руках два бокала вина. Из открывшейся двери потянуло розмарином, лаймом и густым запахом осенних специй.
– Ты хочешь соблазнить меня, дорогая? – Улыбаясь, Анна кивком показала на цветы на кофейном столике.
– У меня в доме уже нет места, все забито букетами.
– Майк все еще приносит тебе цветы? – спросила Анна.
– Он приносит цветы домой. – Грета села на диван рядом с Анной. – На самом деле даже не дарит их мне, они просто как-то тайно появляются.
– Насколько я знаю, Майк приходит теперь вовремя. Я вижу его машину по вечерам.
Грета пожала плечами.
– Знаешь, сегодня кое-что произошло. – Она взяла с дивана несколько папок. – Сегодня после репетиции мама одного из «Бетховенов» рассказала мне об агентстве по усыновлению, специализирующемся на распределении детей с нарушением слуха. Вот здесь пятеро из них. Старшему восемь лет, младшему – три. – Грета открыла одну папку. – Посмотри. Ее зовут Лили, она глухая с самого рождения, биологические родители девочки скончались. Ближайшие родственники не заботятся о ней, и с самого рождения она кочует по детским домам.
Анна быстро прочла черно-белую глянцевую страницу, а затем перевела взгляд на подругу, и ее сердце забилось сильнее: Грета с любовью смотрела на фотографию. Анну всегда поражала импульсивность Греты: утром она услышала о группе глухих детей, не имеющих родителей, и уже к концу дня у нее было восемь досье, при том что ее брак мог в любой момент разрушиться и что она сама плохо представляла себе бремя и страдания материнства.
– Хорошо, – сказала Анна, – но ты должна серьезно подумать, прежде чем решать.
– Я уже все решила. Я хочу ребенка, и кому как не мне знать, что значит воспитываться в тишине?
– А что Майк думает по этому поводу?
– Меня не волнует, что он думает. Я заведу ребенка в любом случае, с ним или без него.
Анна покачала головой и отпила из бокала:
– Все же подумай хорошенько – ты берешь не щенка из приюта для собак.
Грета резко подняла голову:
– В жизни нет ничего, чего бы я желала больше, чем стать матерью, и я обязательно ею стану, так или иначе.
– Извини. Я знаю. – Анна почувствовала себя неловко и отвернулась. Она подумала о своем собственном теле и его непомерном плодородии. Как все-таки несправедлива жизнь: ее яичники были полны яйцеклеток, бесцельно выбрасываемых все эти годы, как бусы, осыпающиеся с ни разу не использованной выходной сумочки. Вскоре после того как она забеременела, гинеколог легко пробежался пальцами по ее животу и сказал: «Девушка, вы в высшей степени плодовиты и можете рожать детей до старости». Анна в ярости отвернулась. И после того как она родила, доктор сделал несколько отвратительных замечаний – во всяком случае, Анне так показалось – о ее изящной внутренней архитектуре, словно предназначенной для легкого вынашивания ребенка и родов. Анна вспомнила, как спросила тогда: «Ну и какая же изящная архитектура поможет мне вырастить этого ребенка?»
Анна посмотрела на фотографию маленькой девочки со светлыми вьющимися волосами и круглым ангельским личиком. Затем пролистала другие папки. Среди детей не было ни одного мальчика.
– Ты хочешь девочку, или мальчиков просто не было?
– Я хочу дочку.
Анна кивнула. Наибольшим разочарованием после обнаружения беременности стало то, что она родила девочку. Если бы родился сын, ее жизнь была бы счастливее и даже в каком-то смысле более открытой – в этом Анна была убеждена. В некотором смысле дочери, в отличие от сыновей, обречены. Женщина никогда не получает всего, чего она хочет. Так или иначе в ее жизнь постоянно вмешивается семья и дети. Как может мать смотреть на новорожденную дочь и не думать о разочарованиях своей собственной жизни? Хотя, возможно, вопрос в личном предпочтении – кто-то любит процесс покоя, а кто-то – бесконечный поиск. Сыновья живут с тобой, а потом уходят и занимаются своей собственной жизнью. Быть может, неожиданно подумала Анна, именно это и заставляет матерей любить их, пока они еще маленькие. Дочери, по крайней мере большинство дочерей, в действительности никогда никуда не уходят. Дочери одинаковы, как поле с зебрами, где одну невозможно отличить от другой. Анна слышала, как другие матери говорили, что иногда не знают, где заканчиваются они и начинается дочь. Что до Поппи, та никогда не была действительной частью Анны. Разве что частью ее жизненного пейзажа. Какое-то время жили в одном доме, потом разъехались. Присутствие не ощутимо, отсутствие не замечено.
– Ты считаешь, мне нужно подумать о мальчике?
– Да, – сказала Анна. – Я имею в виду, не стоит руководствоваться только полом ребенка.
Повисла неловкая тишина, и Анна поняла, что Грета ждет рассказа о Поппи. Когда они впервые встретились, Анна немного рассказала о дочери и теперь не знала, что именно Грета помнит, и помнит ли хоть что-то. Но по выражению лица подруги, поджавшей губы, было понятно: конечно же, она помнит.
– Если говорить откровенно, я хотела сына. Мы с дочерью были чужими почти что с самого начала.
Анна пожала плечами и налила себе еще вина.
– Некоторые женщины не предназначены для материнства. Я принадлежу к их числу.
– Но ты ее любишь, ведь так?
– Конечно.
Анна подумала, было ли это правдой. Она порылась в папке и достала фотографию, которая ей больше всего понравилась. Девочка была, кажется, мулаткой, ее живой ум пробивался сквозь небрежность фотографа и застывшую обложечную улыбку. Все эти лица с вымученными улыбками на всё лицо выглядели так, будто дети только что соскочили с колен Санта-Клауса.
– Мне нравится вот эта, – сказала Анна, – Рашида Мак-Нил. Она умничка, это можно прочитать в ее глазах.
– Я думала о ней. Ей пришлось несладко, и у нее могут быть проблемы с поведением.
– В любом случае, этот вариант надо хорошенько обдумать.
Анну тяготил этот разговор. Она надеялась, что со временем Грета откажется от идеи усыновления ребенка. Даже когда у тебя есть девять месяцев, чтобы подготовиться к материнству, мысль о нем вызывает стрессовое состояние. Невозможно представить, что кто-то может решиться на роль матери в течение вечера. А что если ребенок окажется неполноценным? Какой удар ожидает Грету, если придется вернуть его? Но, конечно же, она этого никогда не сделает. Анна придвинула вазу с гиацинтами и вдохнула их сладкий и опьяняющий аромат. Это был ее самый любимый запах, никакое другое благоухание не напоминало о прошлом так сильно – поблекшие дни ее молодости, когда все было возможно и так многообещающе. Она поставила цветы на место и заметила взгляд подруги. Ясно было, что Грете это внимание к цветам показалось слишком подчеркнутым, таящим упрек – загадочные букеты от отсутствующего мужа, лица осиротевших детей, светящиеся мягким светом на диване между ними.
– Я буду очень рада, если ты останешься подольше, – сказала Анна тихо. – Так долго, как тебе захочется.
– Спасибо. Это то, что мне сейчас надо.
Анна вздохнула, чувствуя благодарность к Грете, принимающей вещи такими, как они есть.
– Я помню, каково ждать, пока муж придет домой, чтобы можно было закончить ссору. – Она засмеялась. – У нас как-то утром произошла небольшая размолвка, он ушел на работу, а я целый день кипела от злости. Он не отвечал на мои звонки, что злило меня еще больше. Когда Хью вернулся, я уже была одержима мыслью о человекоубийстве. Легкое раздражение переросло в ярость из-за пустяка. – Анна на секунду замолчала. – Я бы все сделала, чтобы вернуть его.
Глаза Греты наполнились слезами.
– Что я должна делать? Что я делаю не так?
– Ничего. Вот мое мнение – ничего. Я подозреваю, что Майк сейчас переживает что-то, чему причиной не ты.
– Откуда ты знаешь?
– Это просто интуиция.
Анна вспомнила, как они с Хью ездили по стране. Она всегда чувствовала себя спокойно, когда была с ним рядом, даже в самом начале их совместной жизни. Когда муж вел машину, он всегда держал ее за руку. Анна до сих пор замирала, вспоминая о северном сиянии и о том, как выглядела кожа Хью в этом свете. Не было ничего лучше такого счастья. Ссорились они очень редко, но если такое случалось, Анна сходила с ума от страха, опасаясь, что из-за размолвки он уедет от нее навсегда.
– Я сочувствую тебе, – сказала Анна. – Замужество – это что-то вроде прекрасного ада. Думаю, я бы отдала все годы, которые мне остались, чтобы прожить хотя бы один из тех дней, которые я провела с Хью. Один из хороших дней.
Грета кивнула:
– Ладно, давай поедим. Знаешь, поведение Майка утомляет меня все больше и больше. Он ходит кругами и ничего не объясняет, но, думаю, скоро я смогу разобраться, что происходит. Может, удастся поймать его на слове.
– Прекрасный план. – Анна пошла на кухню.
От еды и вина Анне хотелось спать, но она все равно взяла виолончель, хотя и понимала, что серьезно заниматься не сможет. Но и говорить с Гретой ей не хотелось. Она поставила вазу с гиацинтами поближе, закрыла глаза и начала играть по памяти Бранденбургский концерт. Под воздействием строгой музыки Баха и аромата цветов ее мысли уносились к лету, которое она провела на ферме у бабушки и дедушки. Анна снова слышала крики сов и цокот цикад, чувствовала запах остывающих на подоконнике пирожков и влажный ночной воздух.
Усилием воли она заставила себя вернуться в настоящее. К Рахманинову. Почему в наши дни оркестры так редко выбирают для выступлений Баха? Анна открыла ноты и нашла середину третьей части, которая давалась ей труднее всего. Все дело было в том, что Анна не могла растянуть ладонь так, чтобы охватить сразу все струны. Из-за этого она воспринимала музыку Рахманинова физически, чувствуя боль в пальцах, которые дрожали от напряжения, когда она пыталась дотянуться до ноты «ре».
Телефон зазвонил, когда Анна уже исполнила несколько тактов. Она засомневалась, брать ли ей трубку или предоставить право разбираться автоответчику.
– Может, ты хочешь, чтобы я взяла трубку? – крикнула из гостиной Грета.
– Валяй. – Анна убрала виолончель в сторону и пошла в гостиную.
Подруга разговаривала по телефону:
– О, здравствуйте. Одну минутку Она протянула трубку Анне: – Это Поппи.
– Что? Кто? – спросила Анна.
– Твоя дочь.
Что теперь делать? Она совершенно не хотела разговаривать с Поппи, но еще меньше хотела обсуждать причины своего нежелания с Гретой. Анна глубоко вздохнула.
– Алло.
– Это Поппи.
– Да. – Анна услышала потрескивание и слабое эхо, характерные для междугородных звонков. – Так плохо слышно, словно ты звонишь с Юпитера.
– Ближе. Я на Аляске.
– О! – только и ответила Анна.
Грета сидела на диване и смотрела какой-то эпический военный фильм, взятый напрокат. Но Анна знала, что подруга только притворялась, что поглощена происходящим на экране: настоящая драма разворачивалась на другом конце дивана. В спальне была беспроводная трубка, но прежде, чем Анна смогла попросить дочь подождать, пока она перейдет к другому телефону, Поппи быстро заговорила:
– Полагаю, поскольку ты так и не ответила на звонок, ты не хочешь, чтобы мы приехали. Я звоню просто, чтобы уточнить.
– Нет, – сказала Анна, – не совсем так. Я еще не решила. Что именно ты хотела? – Грета посмотрела на нее, вопросительно подняв брови. – То есть, что конкретно ты хотела обсудить?
– Я не хотела бы говорить об этом по телефону. Я надеялась, ты согласишься на наш приезд. Хотя бы ненадолго.
На другом конце провода Анна услышала детский голосок. Ее внучка.
– Тебе нужны деньги? – На Поппи был оформлен доверительный фонд: деньги, размещенные Хью на управляемом депоненте. Поппи к ним никогда не прикасалась.
– Нет, все немного сложнее.
Анна замолчала, слушая, как дочь дышит в трубку, глянула на телевизор, где показывали панораму сражения: солдаты выглядели крошечными, этаким слаженным зоопарком микробов.
– Хорошо.
– То есть мы можем приехать?
Анна проклинала себя за то, что не взяла трубку в спальне. Там можно было настоять, по крайней мере, чтобы Поппи сначала все объяснила, и Анна могла бы дать волю своей злости. Это был не тот гость, которому можно сказать «Добро пожаловать». Есть вещи, которые нельзя простить.
– Мама?
– Когда?
– Две недели? Через две недели?
– Хорошо. Вы успеете доехать из Аляски за две недели?
– О да, – сказала Поппи. – Мы поторопимся. Я позвоню, когда мы будем близко, ладно?
Анна согласилась и повесила трубку. Мужчины на экране были, судя по виду, гладиаторами. «Вот так вот». Грета посмотрела на нее:
– Все в порядке?
– Нет, не в порядке. Поппи собирается приехать в гости.
– Это плохо?
Анна покачала головой:
– Не в этом дело. Что-то случилось. Я это чувствую. – Она налила стакан воды – голова была легкой и немного кружилась, по телу прокатилась волна холодной адреналиновой дрожи.
Еще в детстве Анна ощущала какое-то знание, умение предвидеть. Оно проявлялось так же, как сейчас, с точно таким же ощущением колотящегося сердца и горящих ушей, дрожащих коленок и зудящей кожи головы. Но у нее были разумные родители и набожные бабушка с дедушкой, и она выбросила все это из головы, ее смущали знания, полученные не посредством одного из пяти чувств. Анна давным-давно научилась подавлять в себе это умение. Хотя иногда ее интуиция каким-то образом прорывалась: например, когда пятилетняя Поппи пошла на вечеринку у бассейна к соседям и Анна через две стены услышала, как дочь позвала ее. В любом случае, ей показалось, что она слышала голос Поппи, несмотря на жужжание телевизора – в эти дни он ни на секунду не утихал – и шум проезжающих машин. Перед ее мысленным взором на секунду возник образ дочери, лежащей в воде лицом вниз.
Прибежав к соседям, Анна увидела группу детей, сидящих за столом на лужайке в пятидесяти футах от бассейна. Они смотрели кукольное представление, которое разыгрывал странный человек – на лбу у него был нарисован черный крест. Присмотревшись, Анна поняла, что он разыгрывает библейские истории. У кукловода было две куклы: безголовый Иоанн Креститель на одной руке и агрессивный ветхозаветный Бог с бородавчатым лицом и редкими волосами – на другой. Среди перепачканных шоколадом детей, увлеченно смотревших представление, Поппи не было. Анна бросилась к бассейну, где ее дочь была уже почти без сознания. Она не знала, откуда пришло знание того, что Поппи в опасности, важно было лишь то, что оно пришло. Анна всегда настороженно относилась к Миллерам, с их верой в то, что Христос – это просто огромная нянька, которая никогда не допустит, чтобы что-нибудь плохое случилось с ее драгоценным стадом.
– Анна! – окликнула Грета, и Анна вздрогнула, возвращаясь к реальности.
– У Поппи все в порядке? Анна пожала плечами:
– Увидим.
Она отпила глоток вина:
– Она хочет приехать в гости. – О!
Анна скосила взгляд в сторону телевизора:
– О чем фильм?
– И это все? Все что я услышу? «Увидим»?
– Я не знаю, что сказать. Мы с дочерью никогда не были подругами. Вопреки тому, во что заставляют нас верить кино и книги, материнская любовь не слепа. Не бывает отношений без оговорок. – Она потянулась за бутылкой вина, стоявшей на столике.
– Но она же твоя дочь.
– Ну да. Дочь, совершившая непростительный поступок.
– Анна, это твой ребенок. Не может быть ничего, что нельзя простить.
Анна спокойно посмотрела на подругу. Ей очень хотелось сказать: «Откуда ты это можешь знать? Ведь своих детей у тебя нет». Но вместо этого сказала:
– Я думаю, может. Нельзя простить невыполненное обещание, данное умирающему отцу. Отцу, который обожал ее и звал до самого последнего вздоха. Нельзя простить того, кто причинил такую боль. Хью так ее ждал! Его глаза, этот взгляд, полный надежды, который появлялся каждый раз, когда звонил телефон. Непростительно было просто не прилететь.
Грета сжала ее руку:
– Я надеюсь, ты справишься. Утром Анна проснулась от запаха жареного бекона и голоса Греты, которая разговаривала по телефону в гостиной. Подруга провела ночь на диване. Часы показывали восемь тридцать. Анна сознательно пропустила репетицию, назначенную на девять. Бессонница снова поймала ее в свою ловушку, и играть сейчас Рахманинова было так же невозможно, как бежать марафон. Анна потянулась и закуталась в одеяло. По голосу Греты она поняла, что та говорила со своим мужем. Анна стала думать о Поппи: что же могло случиться такого важного, что дочь хотела проехать тысячи миль, чтобы повидаться с ней? Надвигалось что-то ужасное, она была уверена в этом.
Вошла Грета с двумя кружками кофе в руках. Анна села:
I – Ну, чего хорошего скажешь? – Я только что разговаривала с Майком. – Где он? – Сейчас дома. – Грета присела на край кровати. Анна отпила кофе, ничего не сказав больше. Выражение лица Греты было мягким, и Анна поняла, что о чем-то они с Майком договорились. И тут Анну пронзило знание: Грета скоро станет матерью, а потом ее сердце будет разбито так, как никто сейчас и представить себе не мог. Перед мысленным взором Анны появилась Грета, одетая в широкое платье. Ее волосы были заплетены в две косы. Грета подняла руки и дернула себя за косы, которые тут же превратились в двух детей. Девочек. У Греты будет две дочери. Анна смотрела на подругу: нежная кожа, рассыпавшиеся волосы, мечтательные глаза. Она отдала бы все, чтобы получить хоть немножко великодушия Греты, ее желания верить в божественное в человеке. Анна включила Си-эн-эн, чтобы выкинуть из головы остатки сна и видений. Грета обернулась на звук телевизора:
– Я сделаю яичницу с колбасой и французские тосты.
– Я потолстею. Ты меня так кормишь, что я скоро превращусь в автобус.
– Как же! По правде говоря, я думаю, что ты слишком худая.
Анна пожала плечами:
– Ты не собираешься встретиться с Майком?
– Позже. Я сказала, что он может пригласить меня на ужин.
– Можешь вернуться ко мне, если все опять пойдет не так. Если не захочешь оставаться с ним. Ты же знаешь.
– Ты уверена?
– Считай этот дом местом своего отпуска. Личной землей чудес и приключений.
Грета собрала волосы в небрежный конский хвост:
– Иди поешь. Тебе придется съесть все, что я наготовила, – меня что-то мутит.
Анна смотрела новости. Нападения с целью грабежа, бомбежки и история женского монастыря на юге Франции, который был расформирован – она подумала, что лучше всего подойдет слово «распущен», – из-за недостатков новых послушниц. Прошлой ночью ей приснился сон, даже два. Первый был про внучку. У девочки совсем не было кожи, то есть была – только черная и гнилая.
Анна взяла ее за руку и повела к себе домой. Но девочка не двинулась с места, а ее рука вдруг начала вытягиваться, как огромная змея. Анна шла, пытаясь тащить Флинн за собой. Та выглядела совсем не как ребенок, у нее было ужасное, злобное лицо. И Анна уходила все дальше и дальше, связывая людей липкими, как паутина, полупрозрачными руками своей внучки.
– Прошлой ночью я видела самый странный сон в жизни, – начала Анна, переключая телевизор на местный канал, чтобы узнать погоду. Наверное; все это приснилось ей оттого, что вечером она читала роман П. Д. Джеймс о вымирании человеческой расы. – Мне снилось, что я была последним человеком на Земле, и Бог разговаривал со мной, а я отказалась отвечать. Я в тот момент была чем-то очень занята.
Грета встала:
– Пойди и съешь свой гигантский завтрак.
– Ладно, уже иду.
Анна совсем без аппетита запихнула в себя еду. Она была так переполнена ужасом, что в ней не оставалось места ни на что другое.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Выше неба - Манфреди Рене



Поразительно трогательный роман.
Выше неба - Манфреди РенеСветлана
14.08.2013, 14.43








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100