Читать онлайн Чья-то любимая, автора - Макмуртри Лэрри, Раздел - ГЛАВА 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Макмуртри Лэрри

Чья-то любимая

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 6

Джилл и в самом деле купила себе белый брючный костюм. Я никак не мог этому поверить и так ей об этом и сказал.
– Не могу поверить, что ты купила этот брючный костюм, – сказал я.
– Замолчи, даже не хочу об этом говорить, – разозлилась Джилл.
Она стояла на тротуаре и с каким-то отчаянием смотрела на свое бунгало, как будто никогда его больше не увидит. У большого белого лимузина ждал шофер, держа для нас дверь нараспашку. Джилл заглянула внутрь автомобиля с таким видом, с каким смотрят в бездну. И впрямь, внутри этот лимузин был не намного меньше бездны. В таком лимузине чувствуешь себя все равно как в кожаной синей пещере.
Сразу бросилось в глаза, что Джилл очень нервничает.
– Твой брючный костюм очень привлекателен, – сказал я со значением.
– Я тебе велела про это заткнуться, – сказала Джилл. – Ненавижу обсуждать тряпки.
Джилл была слишком возбуждена, и задирать ее я не стал. Но ничего серьезного мне в голову не шло. Поэтому мы молчали. Нас везли в аэропорт. Напряжение Джилл передалось и мне, и я тоже стал нервничать. Я вдруг решил, что совсем некстати надел это свое спортивное охотничье пальто, да и новый красный галстук тоже.
После долгого молчания мы в конце концов поднялись в Боинг-747. Места у нас были в первом классе, а это все равно, что попасть в элегантную гостиную, где грациозные горничные подают тебе разные напитки и соленый миндаль. Через какое-то время эта элегантная гостиная вдруг взревела и поднялась в небо, оставив под собой слой смога. Под нами расстилался голубой Тихий океан. Джилл сжала мне руку.
– Я всегда жду, что самолет вот-вот рухнет, – сказала она. – И именно тут это и бывает, если уж бывает.
– Раз, уж мы не стали говорить про тряпки, давай не будем говорить о катастрофах, – попросил я.
Я не очень-то привык путешествовать в первом классе огромных самолетов, или, коли на то пошло, в любом классе любых самолетов, потому что последние несколько лет никуда из Голливуда вообще не выезжал. На мое счастье, я всегда быстро приспосабливаюсь к почти любой роскоши. До того, как мы пролетели через Большой каньон, я выпил три рюмки водки с мартини, а после этого настроение у меня стало таким, что я готов был приветствовать все, что бы со мной ни случилось.
Оглянувшись вокруг, я сказал:
– С этого самолета мало кто пошлет свои фамилии в конвертики этого журнала «Разнообразие».
Остальные посетители этой гостиной были просторно размещены по ее периметру. Как я заметил, единственной личностью, имевшей отношение к кино, здесь была бывшая жена менеджера Мерилин Монро.
– Много ты знаешь, – произнесла Джилл. – Позади нас сидит Бертолуччи.
На самолете Джилл вновь приобрела какую-то уверенность, как мне показалось. По крайней мере, она начала перелистывать журналы. В данный момент у нее в руках лежал «Спортс иллюстрейтед», который я купил в газетном киоске аэропорта. У меня в небольшом саквояже было с собой немало книг, но читать не хотелось. Я попивал водку с мартини и смотрел, как подо мной проносится Америка.
– Мне кажется, это не Бертолуччи, – сказал я, искоса бросив взгляд на человека, сидевшего позади нас; на нем забавно смотрелись джинсы фирмы «Левис». – Я думаю, это какой-нибудь остолоп юрист.
– Много ты знаешь, – повторила Джилл. – Ты хоть что-нибудь знаешь про спортсменов?
– Был женат на спортсменке, – ответил я. – И в конечном счете, немножечко ее узнал. Почему ты спрашиваешь?
– Наверняка, они очень отличаются от меня, – сказала Джилл. – У них на первом месте тело, а не ум. Что видно уже по этим фотографиям.
Вскоре я погрузился в процесс поедания удивительно вкусного обеда. Пищу нам принесли, когда мы летели над штатом Аризона, и подавали почти до самого штата Огайо. Икра – над Каньоном, утка с апельсинами – над Скалистыми горами, мясо, запеченное по-алясски, – где-то к востоку от реки Миссисипи. Я без особого успеха попытался вспомнить, что было главным у Клаудии, – тело или ум. И то и другое всегда одерживали верх надо мной, так что я не знаю, какое это могло иметь значение.
– Конечно, ты слишком много думаешь, – заметил я, наслаждаясь десертом.
– Предполагается, что эта ремарка должна помочь? – спросила Джилл.
К этому времени земля под нами стала совсем темной, и замигали огоньки, как я подумал, там, где должны были находиться небольшие городки по берегам Аллегейни. Джилл теперь расслабилась, а я стал нервничать, как-то помрачнел, невзирая на все, что выпил и съел, и даже на бренди, который потягивал в этот самый момент.
Чувство жалости к себе самому, свойственное мне в обычных условиях, как-то всегда становится сильнее в сумерках. Иногда, безо всякой на то причины, я вдруг погружаюсь в это чувство, как-будто жалость к себе – это плавательный бассейн или же бегущая верховая волна.
Мое состояние жалости к себе было немедленно зарегистрировано на чутком радаре Джилл. Она тут же пробудилась из своего крепкого сна и спросила:
– Что с тобой?
– Продолжай спать, – сказал я, встряхивая в бокале бренди. Мне показалось, я произнес эти слова весьма весело и даже загадочно.
– Не трать на меня зря эти твои касабланковские жесты, – сказала Джилл. – В любом случае, на меня Хэмфри Бонарт никогда не действовал. Ты жалеешь, что не остался дома со своей девицей, да?
– Не так, чтобы уж очень с моей, – сказал я. – В конце концов, моя девица здесь при мне. У меня такое чувство, будто бы я слишком много раз побывал в гостях на этой вечеринке.
– Но ведь это м-о-я вечеринка, – сказала Джилл, и вид у нее был слегка обиженный. – Я имею основания позволить себе думать, что прийти в гости ко мне на вечеринку тебе было бы приятно.
– О, конечно же, приятно, – сказал я. – Иногда меня просто удивляет, почему это я сам никогда таких вечеринок не устраиваю.
– Когда ты пьешь бренди, то всегда несешь дерьмовую чушь, – сказала Джилл. – Всего-то два глотка бренди, а ты уже начинаешь строить какие-то теории и сам себя под них подгоняешь. Ты допустил только одну ошибку – ты слишком давно хандришь в этом Голливуде, и превратил его для себя в целый мир. Да и я тоже. Такая поездка должна была состояться намного раньше, и у тебя, и у меня. Когда мы приземлимся, я буду очень рада, – добавила Джилл. – Может быть, ты сойдешь с трапа и встретишь какую-нибудь дебютанточку. По мне – будь что угодно, только бы не видеть твоей хандры.
Вскоре ночь под нами еще более сгустилась. Мы с Джилл прекратили перебранку и стали ждать прибытия в Нью-Йорк. Мы перевалили через невидимые холмы и спустились еще до того, как показались огни Джерси. А я еще не очень-то восстановил свое обычное хладнокровие.
– Видишь, мы потеряли большую часть дня, – сказал я. – Мы вылетели в полдень, а теперь уже ночь. Нас надули минимум часов на семь.
– Я могу без этих семи часов обойтись, – сказала Джилл. – Они стоят того, чтобы увидеть тебя в галстуке, пусть хоть разок.
Тут наша гостиная совершила посадку. Нас очень вежливо высадили. Того малого, которого Джилл приняла за Бертолуччи, встречала целая группа миниатюрных итальянцев. Наверное, половину людей из нашего первого класса ожидали шоферы, включая и нас с Джилл. Не успели мы сойти с трапа, как перед нами неожиданно возник шофер.
– Мисс Пил, – произнес он. – Меня зовут Сэм. Пожалуйста, идите за мной. Я мгновенно доставлю вас в ваш отель.
Сэм забрал у нас багажные бирки и с поразительной быстротой получил наш багаж. Наши вещи оказались на багажном круге первыми, как будто Сэм все это устроил заранее. Несколько отлично одетых пассажиров, вне сомнения, куда важнее нас с Джилл, недовольно нахмурились, увидев, что их багаж поставили после нашего.
Мы прошли с Сэмом к стоявшему рядом лимузину и сели в него, как послушные дети садятся в школьный автобус. Не успел Сэм чуть-чуть отъехать, как со всех сторон нам начали сигналить водители такси. Сэм не обращал на них никакого внимания, в полной уверенности, что его лимузин был для них неуязвим. Мы двинулись вдоль автострады и переехали через какой-то мост. Перед нами сиял огнями Манхэттен, как сиял он много раз в фильмах.
Джилл молчала, но чувствовалось, что она волнуется. Манхеттен был для нее чем-то совсем новым, она мало что о нем знала. Это был некий фантастический мир. Глаза у Джилл излучали свет, как у Пейдж после секса.
– Посмотри-ка, – сказала она. – Давай останемся здесь на месяц.
Я изо всех сил старался не показать виду, каким провинциалом я чувствовал себя в этот момент. В конце концов, большую часть своей жизни я притворялся и держался как человек, объехавший весь мир. Я вел себя как человек, всюду побывавший и все повидавший. А поскольку во мне все-таки достаточно много от писателя, чтобы убедить себя в правоте собственных вымыслов, я без особого труда с ними сжился. И стал взаправду считать себя человеком, знающим весь мир. И нужно было испытать такое потрясение, как великолепный вид Манхэттена, чтобы вспомнить, что я всего-навсего – обыкновенный представитель среднего класса, живущий на Голливудских холмах. Что в дневное время я – простой обитатель Бербенка, а по ночам обыкновенный посетитель двух-трех знакомых баров. В Европе я не был со времен Второй мировой войны, в Нью-Йорке – тоже примерно с тех самых пор. А воспоминания о еще более ранних вояжах в моей памяти, в лучшем случае, были весьма смутными.
Для меня вся сложность заключалась в том, что мне ежедневно приходилось контактировать с людьми, которые много путешествовали. Поэтому, вполне естественно, я начал думать, что и я тоже повидал много разных мест. Те, с кем я работал, все время летели – кто в Париж, кто в Лондон, кто в Нью-Йорк или в Рим, иногда даже в Лиссабон или Марокко, а то и в Копенгаген. До меня доходил поток воздуха от их самолетов, а сам я летел по большей части лишь до Лас-Вегаса. Раз или два мне довелось побывать в Хьюстоне, в Омахе, Спокане, Пойнте-Бэрроу на Аляске и в некоторых уже совсем непотребных местах. Однако мой космополитизм, в основном, создавался при помощи тех, кто даже и не подозревал, что он свойствен им самим и что они передавали свое знание мира другим. Они и не догадывались, что я ничегошеньки за пределами Америки не знал. В этом отношении я одурачил даже Джилл. Она, честно говоря, даже и не подозревала, что я никогда не покидал своего города, но я ее убедил, что знаю весь мир как свои пять пальцев.
Чтобы это ее впечатление обо мне продержалось как можно дольше, теперь, когда мы ехали по Нью-Йорку, я придал своему лицу выражение всезнающего человека. Мне даже удалось указать Джилл на Парк-авеню, когда мы промчались по ней.
– О, – сказала Джилл. – Парк-авеню!
На какой-то миг у нее самой, вероятно, возникла иллюзия, будто она тоже знает весь мир. Ведь в Голливуде полно людей с иностранным акцентом, а когда ты говоришь с такими людьми, легче всего убедить себя, что и ты сам – человек умудренный и бывалый.
Тем не менее, персонал нашего отеля, вне всяких сомнений, мир знал хорошо. У всех его сотрудников была железная выучка. Швейцар оказался у дверцы нашего лимузина еще до того, как из него вышел Сэм, что выдавало в нем настоящего профессионала. Все-таки я предложил Сэму чаевые, но он так жестко на меня посмотрел, что я отступил. Потом я забыл предложить чаевые швейцару, который тоже посмотрел на меня весьма сурово. Джилл ухватила свой чемодан и хотела его внести, что было явным нарушением протокола. Мгновенно возник посыльный и забрал у нее багаж.
К тому времени, когда мы подошли к столу регистратора, мы совсем позабыли, зачем это надо. Регистратору пришлось нам напомнить, что необходимо записаться в журнале для приезжающих. Потом нас подхватил эскалатор, и мы оказались в люксе. Посыльный быстро проинструктировал нас, как включать кондиционер, нагреватель и телевизор. По-видимому, он решил, что с водопроводными кранами мы сумеем справиться и без его помощи. Я дал ему чаевые.
Не прошло и двух минут, как раздался звонок в дверь. Это был посыльный.
– Мадам не взяла своей корреспонденции, – сказал он, протягивая мне конверт из коричневой манильской бумаги.
Я еще раз предложил ему чаевые, но он отказался.
– Это была наша оплошность, простите ради Бога, – сказал он.
– Я думала, ты хотя бы знаешь, когда давать чаевые, – сказала Джилл. Она взгромоздилась на подоконник и смотрела из окна в парк.
– Обвиняешь меня в недостатке воспитания? – спросил я. – Читай-ка свои письма. Вдруг ты уже сейчас пропускаешь какую-нибудь важную встречу.
Джилл встряхнула конверт, и на ковер полетело писем тридцать. В большинстве своем это были просьбы от журналов или телестудий, которые хотели взять у Джилл интервью. Кроме того, выпал листок с перечнем мест, где ей надлежало быть на следующий день.
– Не хочу смотреть на все это сейчас, – сказала Джилл. – Мы только потеряем время и не увидим Нью-Йорка. Нам нельзя поехать в какое-нибудь ночное местечко?
– Не понял.
– В какое-нибудь впечатляющее место, – сказала Джилл. – Или же просто пойдем прогуляемся.
Я прошел в ванную и проверил, в каком состоянии у меня галстук. Насколько я мог судить, он был завязан как надо.
– Я подумала, ты пошел спать, – сказала Джилл, когда я вернулся.
Мы выяснили, что далеко искать ночное местечко нет необходимости, потому что одно такое, и при том достаточно привлекательное, было прямо у нас в отеле. Я выпил двойной скотч. Джилл заказала себе кампари с содовой, что, по ее представлениям, было верхом непринужденности. Глаза у Джилл все еще светились – она пила на сцене. Это ночное местечко, а точнее сказать, гостиничный бар, было битком набито отлично одетыми посетителями. Все они оживленно разговаривали друг с другом. Я был счастлив, зная, что галстук у меня завязан как надо.
– Похоже, Нью-Йорк лишил тебя обычной для тебя безмятежности, – проговорила Джилл.
Я не стал защищаться. За несколько столиков от нас сидел Джек Леммон. Он разговаривал с сыном О. Б. О'Коннора. В мое время О.Б. был необычайно толковым продюсером. Но у его сына такого редкого нюха не было. Чуть подальше, за угловым столиком я заметил Максину Ньютип. Это, несомненно, одна из самых скромных женщин во всем мире. В свое время она была настоящим рекламным агентом – если бы не Максина, никакой Лулу Дикки, или таким, как она, никогда бы не состояться. Но время Максины ушло, и она вернулась в Нью-Йорк, где занималась всякой мелочевкой с теми, кто был связан с Бродвеем. Мне лично никогда не приходилось иметь с ней дело самому, но я знал о ней немало историй. Сейчас рядом с нею сидела парочка младших агентов, одетых в синие костюмы. В профиль Максина напоминала пилу.
– Вон там сидит Максина Ньютип, – сказал я. Увидеть Максину удавалось куда реже, нежели, скажем, Джека Леммона.
Джилл взглянула на указанный мною столик.
– Я тебе доверяю, ты умеешь сразу распознавать старичков, – сказала она. – Как ты думаешь, что они все здесь делают?
– Они создают экономику всего мира, скажем так.
– Я в этом не очень-то уверена, – сказала Джилл. – Пойдем прогуляемся, пока ты еще больше не напился.
Мы расплатились и довольно медленным шагом направились вниз по Пятой авеню. Мы шли зигзагами, то вперед, то назад, через всю улицу, чтобы Джилл могла заглядывать в витрины. Где-то после четвертой витрины мое терпение иссякло. Я стал замерзать, а для моего терпения это всегда скверно.
– Ну это же абсурд! – сказал я. – Ты могла бы всю эту ерунду увидеть у себя на Беверли-хилз. – Не могу поверить, что мы пересекли весь этот затраханный континент только для того, чтобы глазеть на витрины в Бонвите.
– Я не очень-то часто выбираюсь на Беверли-хилз, – сказала Джилл. – Ты ведь знаешь, какие там дорогие вещи.
Вместо того чтобы уйти от нее, я решил позволить Джилл отвести душу. Волей-неволей мы проделали долгий путь до самого Рокфеллеровского центра. Я потащил Джилл вниз, чтобы посмотреть, не катается ли там кто-нибудь на катке. Лед был белый, и на нем никого не было. Поднялся ветер, с каждой минутой становилось все холодней. Джилл выглядела очень броско-модной в своем брючном костюме, и я решил, что на нас вполне могут напасть грабители. Когда мы шли вниз по авеню, я про грабителей совсем забыл, но как только мы двинулись в сторону Бродвея, улица стала темнее, и я вдруг отчетливо вспомнил все, что мы когда-то про них читали.
– В этом городе высокий уровень преступности, – сказал я. Джилл двигалась чуть впереди меня.
– Когда попадешь в Рим… – произнесла Джилл, видимо, желая сказать, что нам следует радоваться, если появятся грабители. Без них, вероятно, наше представление о Нью-Йорке не сможет быть достаточно полным. Невзирая на полную беззаботность Джилл, я все-таки внимательно вглядывался в прохожих. Мы встретили несколько парней, которые, на мой взгляд, вполне походили на грабителей, но, к счастью, они нас не ограбили. Может быть, они, как львы, уже достаточно насытились за этот вечер и пребывали в апатии. Я же испытывал что угодно, кроме апатии. В конце концов мы выбрались на Бродвей, и нас тут же засосал людской водоворот. Я бы почувствовал себя куда комфортнее в Африке, но Джилл совершенно утратила всякое чувство опасности. Она даже отважилась войти за один цент в какой-то пассаж с магазинчиками. Там парни с оспинами на лицах без устали играли на каких-то странных громких машинах самого разного вида. Обстановка напоминала сценки на автобусных остановках где-нибудь на окраине Лос-Анджелеса. Правда, здесь все надо было бы помножить, скажем, тысяч на десять.
– Теперь я понимаю, какая у меня затворническая жизнь, – сказал я.
– Верно, у тебя, вместе с твоими богатыми девицами, – сказала Джилл.
Мы пошли дальше, вверх по Грейт-Уайт-Уэй, и миновали район театров. Вдруг перед Джилл совершенно неожиданно возник какой-то чернокожий. Он захлопал в ладоши и исполнил для Джилл небольшой танец. На чернокожем был почти такой же брючный белый костюм, как на Джилл.
– Приветик! Здорово скроено! – произнес он и пошел своей дорогой.
По мере того как мы продвигались вверх по Бродвею, толпы народа постепенно редели. Большинство витрин, как нам показалось, были забиты фото– и кинокамерами или дешевыми дорожными вещами. Я снова насторожился насчет возможных грабителей, особенно после того, как мы оказались на улице совсем одни. Вдали, на 59-й улице, замаячили огнями ярко освещенные подъезды отелей, вытянувшихся в одну линию. Они как будто обещали нам безопасность. Однако моя спутница упрямо взирала на темный и сулящий опасности парк.
– Может, пойдем прямо через этот парк? – спросила она. – Ведь правда, ты еще не устал?
– Нет, еще не устал, да к тому же, пока еще не рехнулся, – сказал я. – Мне еще надо подумать о будущем. А если я допущу, чтобы тебя убили до того, как покажут твой фильм, старик Аарон меня убьет.
Я довел Джилл до конца улицы, почти до самого нашего отеля. Не успел я чуть-чуть ослабить свою бдительность, как Джилл вскочила в какой-то кабриолет и заставила меня сесть рядом. Вскоре мы уже ехали через парк под цоканье нашей лошадки. Извозчик наш выглядел весьма угрюмо. Он начал рассказывать Джилл, насколько хуже стал Нью-Йорк по сравнению с прошлыми временами. Мы поняли, что он уже давно потерял всякую надежду на лучшее и потому-то и осмеливается ездить по этому парку по ночам. Пока мы приближались к Вестсайд, над большими, темными, похожими на соборы зданиями можно было видеть бледноватую луну, напоминавшую грушу.
Позже, наслаждаясь полной безопасностью гостиничного бара, я очень быстро напился, просто оттого, что избавился от чувства страха. Джека Леммона уже не было, не было и Максины Ньютип. Я попытался внушить Джилл, что Нью-Йорк – город опасный, где непредсказуемо господствует насилие. Однако Джилл моим внушениям не поддавалась.
– Единственно действительно скверное, что со мной может случиться, это если я проживу дольше всех, кого знаю, – сказала она, зевая.
– Ага, а как же я? – спросил я. – Я ведь один из тех, кого ты явно переживешь. Тебе надо, чтобы меня убили в Центральном парке, и тогда ты спокойно начнешь испытывать свою судьбу?
Когда мы вернулись в наш люкс, Джилл потратила довольно много времени на то, чтобы проверить матрацы. Я устроился спать в кресле, а Джилл все еще выбирала, куда ей лечь. И ей пришлось довольно долго меня расталкивать, чтобы я встал с кресла и пошел спать в предназначенную для меня кровать. Насколько я помню, на Джилл был велюровый купальный халат персикового цвета. Она выглядела очень сладострастно. Это настолько не ассоциировалось с моим представлением о ней, что на какой-то миг я даже подумал, будто передо мною Пейдж или еще какая-нибудь другая женщина.
– Как хорошо, что я тебя знаю так давно, – сказала Джилл, пытаясь снять с меня брюки.
Я ведь свалился в кровать прямо в них, этот грех за мной водится. Джилл так настойчиво старалась привести меня в надлежащий для сна вид, что заснуть снова мне удалось с большим трудом. Мимо меня двигался по комнате велюровый купальный халат персикового цвета. Халат развешивал на вешалке разные вещи, вынимал из карманов мелочь. А может, все происходило совсем не в том порядке. Потом халат выключил свет, но почему-то из комнаты уходить отказался. Какое-то время персиковый халат посидел на краю моей кровати. Женщина внутри этого халата – ее звали Джилл – стала смотреть из моего окна на Нью-Йорк, и смотрела на него очень долго, насколько я могу помнить, а может, еще дольше. Перед рассветом, когда меня на короткое время вынудил встать мочевой пузырь, ее там уже не было.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри


Комментарии к роману "Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100