Читать онлайн Чья-то любимая, автора - Макмуртри Лэрри, Раздел - ГЛАВА 11 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Макмуртри Лэрри

Чья-то любимая

Читать онлайн


Предыдущая страница

ГЛАВА 11

Когда я вышла из телефонной будки, оказалось, что мои мужчины, не тратя времени зря, уже побывали в винной лавочке. Прямо на капоте «кадиллака» лежали извлеченный из машины холодильник, плоды лайма и бутылки с мексиканской водкой. Мои спутники выжимали лайм в водку, смешивая для себя коктейль «Маргарита». Эльмо купил молоток и сейчас дробил на мелкие кусочки лед, обернутый в полотенце.
– Они там даже не знают, что мы взяли этот фильм, – сказала я.
– Вы хотите сказать, что мы все затеяли зазря? – сказал Винфильд.
– Да, в любом случае, кому нужен какой-то там фильм? – заявил Эльмо. – Нам надо было выкрасть Эйба и пригрозить, что если мы не получим последний монтаж, мы его сбросим с дирижабля «Славный год». Наше время – время насилия, а простые кражи уже больше в счет не идут.
Они сделали коктейли из мексиканских напитков и всю дорогу до Остина пили их, слизывая соль с ладоней. На щеках Джо появилась белая щетина, а под глазами четко обозначились мешки. Солнце просто палило, и вскоре меня стало клонить в сон. При въезде в Остин мои спутники попытались привлечь мое внимание к местным достопримечательностям. Но глаза у меня как бы подернулись дымкой, и в сознании не зафиксировалось ничего, кроме того, что тут было какое-то озеро.
– Я хочу спать, – сказала я. – В конце концов, я вела машину всю ночь. Вы можете просто высадить меня у какого-нибудь мотеля, а потом оттуда заберете.
– Не нужно вам никакого мотеля, – сказал Эльмо. – У нас с Винфильдом в этом городе штук сорок давних подружек. Любая из них на пару часов предоставит вам свою квартиру. Черт побери, они должны будут это сделать! Мы большинству из них помогаем деньгами.
– Это может оказаться делом непростым, – сказал Винфильд. – Как им объяснить, что отношения между нами – чисто платонические?
Я настаивала, что поеду в мотель, и им пришлось высадить меня у гостиницы «Холодей» на берегу озера. Я попыталась убедить Джо пойти со мной и хоть немножко отдохнуть, но он заупрямился.
– Послушай, ты уже не так молод, как они, – сказала я. – Ну разве нельзя хоть один раз в жизни проявить здравый смысл? Тебе вовсе не обязательно хлестать спиртное день и ночь только потому, что так делают они.
Джо уже был наполовину пьян, и когда я ему об этом сказала, в его глазах возник какой-то признак любопытства и обиды. Наверное, это было проявлением чисто мужской потребности вечно оставаться мальчишкой, хотя Джо уже давно перевалило за шестьдесят. И любая моя попытка удержать его от подобного мальчишества вызывала у него только возмущение. Мы чуть не подрались прямо в вестибюле незнакомого нам мотеля, правда, скрестились не кулаки, а взгляды. И только потому, что я вдруг ощутила страшную усталость, наша стычка не приняла более резкой формы.
Мои спутники отправились напиваться дальше. Я же прошла к себе в комнату, разделась и долго стояла под душем. Потом завернулась в полотенце и села у окна, разглядывая голубое озеро. В комнате стоял полумрак, а небо за окном было очень ярким. Затем я отвернула покрывало и легла на прохладные простыни. Я потянулась к телефону, чтобы попросить телефонистку записывать мои звонки, но до меня вдруг дошло, что в этом нет никакой необходимости. Ни одна душа в мире не знала, где я нахожусь, за исключением моих спутников, которые сейчас едут в своем «кадиллаке». А они, вне всякого сомнения, так обрадовались, что избавились от моего присутствия, что вряд ли станут меня тревожить в ближайшее время.
Значит, решила я, полная свобода. Эта кабальная зависимость от телефона, которая в Голливуде важна как воздух, теперь-то кончилась. Мой рекламный агент не знал, где я. Об этом не знал ни один актер, ни один продюсер, ни один сценарист, ни один режиссер. Не знали ни моя мать, ни мой сын, ни мой любовник. И пока я буду спать, никто мне не позвонит; звонков не будет и когда я проснусь. Пока я не захочу позвонить кому-нибудь куда-нибудь сама.
Я так устала, что сразу заснула, но сон мой был некрепким. У меня было такое ощущение, будто я плыву. Казалось, между мной и постелью существует какое-то пространство, а еще больше оно было между постелью и полом. Я чувствовала, что вся горю, меня угнетала какая-то тревога, и я все пыталась опуститься на прохладные простыни и никак этого сделать не могла. Почему-то я постоянно оказывалась на несколько дюймов над ними.
Когда я проснулась, оказалось, что я лежу на простынях, которые уже утратили свою прохладу. У меня дико болела голова из-за того напряжения, с каким я старалась во сне не уплыть из постели.
Небо за окном было по-прежнему очень ярким, по солнце на нем переместилось, и теперь и в комнате стало совсем светло. Оуэн навсегда отбил у меня охоту к мотелям. В моем сознании такие спальни ассоциировались с его телом, опускающемся на мое. Когда мы с ним бывали в таких комнатах, я всегда стремглав мчалась к постели, где уже лежал Оуэн, и голова моя оказывалась у верхнего ее края. Я очень хорошо помнила, как это все было, особенно тот момент, когда голова моя упиралась в спинку кровати, и я начинала ощущать давящее на меня тело Оуэна. И это давление слилось со всеми другими. Это ощущение даже стало своего рода привычным, поскольку оно повторялось очень много раз.
Я встала с постели и попыталась направить свои мысли в более конструктивное русло. Пока я глядела в окно, вдали показался наш розовый «кадиллак». Он съехал на парковочную площадку мотеля. В машине было полно народу, в том числе и особ женского пола. Минуту спустя на небольшой парапет у озера вылез Винфильд. Он держал за руку девицу, которая была раза в два выше его ростом. У девицы были длинные великолепные светлые волосы. И она казалась совсем юной.
Я думала, что вся компания в конце концов пройдет в холл. Но они остались на улице. Поэтому я надела на себя какие-то чистые брюки и голубую майку и спустилась вниз. Все сидели на веранде. Джо пристроился возле другой девицы, тоже крупной и пышущей здоровьем.
У Эльмо вид был весьма невеселый, и никакой девицы при нем не было. Он сидел рядом с загорелым, высохшим и невысоким мужчиной, который при всем при том умудрялся выглядеть как истинный англичанин, возможно, из-за того жеста, каким он поправлял свои седые волосы.
– А вот и сама эта дама, – сказал Эльмо, когда я вышла из здания мотеля. – Можно сказать, это наша совесть.
– Я вовсе не ваша чертова совесть, – сказала я. Мне стало надоедать такое ко мне отношение, да и все подобные восхваления моей персоны. Чем больше мной овладевала усталость, тем менее возвышенной становилась моя речь.
– Это Годвин Ллойд-Джонс, – сказал Эльмо. Мужчина встал, стальным обхватом сжал мне руку и отвесил мне нечто вроде поклона.
– Дорогая моя, я чрезвычайно рад познакомиться с вами, – сказал он. – Хотя, наверное, моя ремарка – самая примитивная из всех, которыми начинаются фильмы. Должен вам сказать, что ваш фильм вызвал у меня огромное восхищение.
– Огромное, – повторил он, выдерживая паузу для большего эффекта. – Этот фильм – не только превосходное кино само по себе, но он помог мне в моей работе. У меня скоро выходит книга, и в ней о вашем фильме есть целая глава.
– Годвин – самый великий из ныне живущих ученых, исследующих этот проклятущий средний класс, – пояснил Эльмо. – Мы его нашли прямо в студенческом городке Оксфорда. Самый великий из ныне живущих исследователей.
– Это верно, – сказал Винфильд. – Если бы ученые могли быть такими же знаменитыми, как сценаристы, то старина Годвин стал бы не менее известным, чем Эльмо и я.
Годвин вздохнул и снова сел.
– Разве не смешно, что эти парни такие богачи? – спросил он. – Я тебе должен сказать только одну вещь, Винфильд.
– Какую?
– Поди-ка ты и утопи свои признания на дне пивной банки, – произнес Годвин.
Одна из девиц хохотнула, но остальные не обратили никакого внимания.
– Когда Годвин трезвый, язык у него очень острый, – сказал Эльмо. – А когда он напивается, то теряет над собой всякий контроль и развратничает с мальчиками-студентами, и все такое прочее. Просто чудо, как это его еще не выдворили из этого прекрасного города.
– Прекрасного города? – спросил Годвин. – Да здесь так же скверно, как в Кабуле. Местная кухня такая же тошнотворная. Но почему это мисс Пил должна выслушивать всю эту нашу пьяную галиматью?
Я и сама этому удивлялась. Мне хотелось, чтобы они все поскорее уехали, кроме Джо. Может быть, тогда мы с ним посидели бы на веранде возле этого тихого озера и снова стали бы такими же близкими друзьями, какими были когда-то. Мне казалось, что именно этого я сейчас жаждала больше всего на свете. Возможно, так бы оно и вышло, если бы только нам с ним удалось остаться наедине где-нибудь в таком месте, где бы он мог уютно попивать свое вино и как следует расслабиться. Девица, сидевшая рядом с Джо, выглядела такой большой, что, казалось, стоит ей только захотеть, она может без всякого труда поднять Джо на руки и бросить его в озеро. У нее было жирное лицо, и она никак и ничем не походила на тех дорогих, с тонкими чертами лица, женщин, которые обычно нравились Джо. Эта девица скорее была во вкусе Винфильда. И в самом деле, Винфильд вроде бы не мог решить, какая из этих двух особ его интересовала больше – он держал за руку одну, но при этом, не переставая, строил глазки другой. Для Эльмо, по-видимому, ни та, ни другая, никакого интереса не представляла, он все время пил.
Я спросила у Годвина, о чем шла речь в его книге. Мой вопрос Бакла и Гохагена явно огорчил.
– Не задавайте Годвину таких вопросов, – сказал Винфильд. – Вам раньше когда-нибудь доводилось слышать какого-нибудь английского социолога? Так вот, он может говорить часов семнадцать подряд.
Годвин слегка улыбнулся. Его некогда голубые глаза уже давно выцвели, а нижние зубы криво выпирали, будто какой-то гигант взял его лицо и выдавил эти зубы из челюсти. Но, вопреки всему, он не был противным.
– Мне нравится думать, что мозги у этих мужчин постепенно уже приняли ту форму, которую имеет местный деликатес под названием жареный куриный бифштекс, – сказал он. – Я хочу сказать – форму такого плоского кусочка мяса. Это интересное явление эволюции. Что же касается моей книги, то про нее особенно сказать нечего, хотя с вашей стороны очень мило, что вы о ней спрашиваете. Я имею несчастье быть социологом в прозаическом стиле. Конечно, стиль этот очень хороший – флоберовский, позволю себе так сказать. Я многие дни корчусь в мучениях на полу своего кабинета в поисках точного смысла для своих слов. У меня иногда даже бывает из-за этого жар.
– Это правда? – спросила одна из девиц. – Хотела бы посмотреть, как это выглядит.
– Единственная для тебя возможность это увидеть может быть только в том случае, если ты в это время будешь корчиться внизу под ним, – сказал Винфильд. – Или поверх него, над ним, это уж как получится.
Внезапно Годвин встал, подошел ко мне и взял меня за руку.
– Вы можете себе представить, как одиноко человеку с ироническим мышлением находиться в такой стране, как эта? – спросил он. – Вы, без сомнения, очень умны: вы – самая умная женщина из всех, кого я встречал за много лет. Может, нам следует пожениться.
Джо Перси начал хохотать, что меня очень разозлило.
– Вполне вероятно, – сказала я.
– Никоим образом не надо его поощрять, – сказал Винфильд. – Годвин готов жениться на чем угодно, лишь бы оно ходило, будь то женщина или мужчина, или даже цыпленок – ему без разницы.
– Давайте погуляем и получше познакомимся, – весело предложила я Годвину. – Я уехала из дому вовсе не для того, чтобы рассиживаться здесь с сумасшедшими. Среди таких сумасшедших я постоянно нахожусь и дома.
Годвин удивился. Он выпустил мою руку и опустошил свой стакан.
– Ваше предложение настолько вежливо, что я просто в замешательстве, – сказал он. – Прогулки не очень-то приняты в этих местах. Однако прекрасного заслуживают лишь храбрецы.
Мы отошли от всех остальных и стали спускаться по тропинке к озеру. На берегу ловили рыбу несколько чернокожих женщин. Окраина Остина была освещена лучами заходящего солнца.
– Мне кажется, этот старик в очень удрученном настроении, – сказал Годвин. – Он что, вас любит?
– Надеюсь, – сказала я. – Мы с ним такие давние друзья, что уже и позабыли, как надо дружить. А может, мы на самом-то деле уже больше и не друзья, а только никак не хотим с этим согласиться.
– Ерунда. Этот старик доживает последние дни; ему ужасно хочется, чтобы вы помогли ему наверстать упущенное, – сказал Годвин. – Все время после обеда он только о вас и говорил. Правда, из его слов я никак не мог взять в толк, то ли вы его дочка, то ли – единственная любовь всей его жизни. Я сам далеко не молод и знаю, что стоит за таким разговором. Я тоже прошел через кое-что, весьма похожее на то, о чем только что упомянули вы. Это было с моей первой женой. А потом еще раз – с моим возлюбленным – он был великим человеком, истинным джентльменом, и намного старше меня. Так человек борется за любовь в самый последний миг, когда его уже настигает смерть. Перестаньте с ним воевать и отдайте ему все, чего он хочет, пока он не свалится на вас мертвым, как это случилось с моим дорогим Аленом и мною. Иначе вы потом будете обо всем ужасно сожалеть.
От его слов у меня зашевелились волосы на голове. И хотя я уже начала ему верить, в моем голосе звучало сомнение.
– Он вовсе не собирается умирать, – сказала я. – Он не настолько стар.
Годвин улыбнулся, обнажив свои искривленные зубы.
– Это совершенно не важно, – сказал он. – Есть люди, которые могут умереть потому, что больше не в состоянии найти весомую причину, побуждающую их жить. Лично со мной все как раз наоборот. Я должен был бы умереть еще во Второй мировой войне, вместе со всеми самыми дорогими мне друзьями. Но тогда я не умер. И вот непонятно почему я, процветая, прожил еще три десятилетия, хотя ничегошеньки в этом мире не значу. Но ваш друг – совсем другой. У него не осталось никаких амбиций. А в его возрасте амбиции – жизненно важная вещь.
Его слова меня ужасно расстроили. Тем не менее, мы продолжали спускаться по коричневой тропке к тихому озеру. Падающее за горизонт солнце посылало свои последние пламенные лучи на далеко простирающуюся водную гладь и золотым светом освещало коричневые здания Остина.
– Как же это вы можете так говорить – что вы ничегошеньки в этом мире не значите? – возмутилась я. – Вы пишете книги.
– Я никогда даже перед самим собой не притворялся, что они чего-нибудь стоят, – сказал Годвин. – Мои анализы никогда не затронут ни одного сердца, ни у единого представителя среднего класса. Они никогда ничего не изменят. Мои творения создают возможности для научных дискуссий; мои книги обеспечивают мне хороший уровень жизни. Но на этом все и кончается. Я живу во имя того, что раньше называли любовью; теперь же, похоже, это называется – связи. К несчастью, именно мои коллеги, да и я сам, больше всех ответственны за эту смену понятий.
– Вы никогда не знали Дэнни Дека? – спросила я. Я вдруг вспомнила свою давнюю любовь. Дэнни говорил мне о профессоре по имени Годвин.
Мой вопрос привел его в полное замешательство.
– Конечно, знал! – сказал он. – Он увел у меня девушку. Она его в конце концов и погубила, или мне просто хочется думать именно так. Совершенно ужасная женщина.
– Мне кажется, я ее тоже один раз видела, – сказала я.
– До чего же необычно, что вы их обоих знали! – воскликнул он. – Ведь Сэлли, знаете, до сих пор еще здесь. Замужем за негром, он законодатель, очень богатый. А на самом деле – торгует наркотиками. Эльмо с этой парочкой знаком. Может, если мне представится случай, я эту бабу еще прикончу. А ребенок Дэниела – очень красивая девочка. Я часто вижу ее в парке возле моего дома. Я даже подумал, что если кто-нибудь, наконец, прикончит эту тварь Сэлли, то я попробую взять над дочкой Дэнни опеку. Такая прелестная девчушка! Очень мне хочется стать ее опекуном.
«И что потом с нею делать?» – подумала я. Выцветшие глаза Годвина блестели. Он проницательно взглянул на меня.
– Я помню Дэнни так живо, словно это было вчера, – сказал он. – Однажды мы с ним чуть не потонули вместе, прямо посреди пустыни. Он был в вас влюблен?
Я кивнула.
– Прекрасно, – сказал Годвин. – Если бы этого парня привезли в пустыню Гоби, он и там бы сумел найти такую женщину, как вы. А потом умудрился бы ее потерять. Но глупо жалеть писателей. Они все долбаные вруны, а от переживаний только жиреют. И кроме того, они постоянно крадут женщин, или мужчин, все равно кого, но только тех, кто кого-нибудь любит.
Мы продолжали прогулку. Мир вокруг предстал перед моими глазами совсем в другом свете. Мимо нас проехали в лодке несколько мексиканцев. Здесь было небо Дэнни, его Холмы. Жаль, что мы с ним никогда не ездили в Техас вместе. Мне больше не хотелось о нем говорить, но Годвина словно завели.
– Несмотря ни на что, у Дэнни было чувствительное сердце, он умел сочувствовать другим, – сказал он. – Этот парень кое-что понимал. Знаете, как-то он сбросил с балкона одного молодого садиста, в которого я тогда был влюблен. А потом, как раз перед тем, как Дэнни исчез, он прислал мне по почте пять тысяч долларов, чтобы я вызволил из тюрьмы одного из его юных приятелей. А стоило это всего каких-нибудь пару сотен. С тех пор ничего от Дэнни слышно не было. И, естественно, я в того паренька влюбился. В полном комфорте содержал его здесь целых три года. А потом этот дурень сбежал и женился. Дорогой мой Пити. Я думаю, теперь он так постарел, что его и не узнать.
– По-видимому, вы влюбляетесь очень часто, – сказала я на обратном пути.
Вода уже начала темнеть, а несущиеся по мосту машины одна за другой включали нижний свет.
– Для меня это модус операнди,
type="note" l:href="#n_9">[9]
– сказал Годвин. – Это у меня в генах. Мне бы не составило никакого труда влюбиться в вас, хотя я и понимаю, что, скорее всего, это было бы глупо.
Я ничего не ответила, потому что подходящие слова в голову не шли. Мне не очень-то хотелось возвращаться к своим спутникам и их девицам. Гораздо приятнее было бы посидеть у темной воды, под шелест волн. Но и говорить о любви мне больше совсем не хотелось. А для Годвина эта тема, видимо, была самой главной. Вскоре мы услышали перезвон бокалов, доносившийся с веранды. Когда мы подошли, вся группа пребывала точно в том же состоянии, в котором мы их оставили, только теперь они были еще пьянее.
– Хо, я победил, – сказал Эльмо, увидев нас. – Я ведь говорил, что она с ним никуда не сбежит.
– А может, она сюда заглянула лишь за тем, чтобы забрать свои вещи, – сказал Винфильд.
– Спасибо, – поблагодарил меня Годвин. – Прогулка была очень приятной. Конечно, она была мало похожа на лодочную прогулку по Темзе. Здесь ведь почти совсем нет листвы.
Эльмо встал во весь рост, потянулся и шагнул на ограду балкона. Похоже, он снова собирался симулировать самоубийство. А, может, на сей раз он вовсе и не притворялся. Теперь до земли было метров пятнадцать, что давало Эльмо своего рода шанс. Меня вдруг потрясло, что в нашей группе ни у кого особой привязанности к жизни не было. А эти две молодые девицы в счет не шли. Они были обыкновенные зануды. Остальные же плавали в каком-то промежуточном пространстве; плавали так, как мне привиделось во время моего короткого сна. Пристрастие Эльмо к раскачиванию на парапетах и мостах только еще больше драматизировало ситуацию.
Клянусь Богом, у меня не было ни единой причины, заставлявшей меня оставаться в Остине, штат Техас, с этими полусумасшедшими мужиками. Однако я была именно здесь и, похоже, именно они и были теми единственными людьми, которые у меня еще оставались в этом мире. По крайней мере, единственными, с кем у меня было что-то общее. Без сомнения, у меня были друзья в других городах, друзья верные, давние, разумные, надежные. Эти люди знали, что надо делать с детьми, заболевшими корью, или как починить водопровод; они знали, что покупать в бакалейной лавке, как обращаться с родителями жены сына и как составлять ипотечную закладную. Не знаю почему, но если такие друзья у меня и были, то я позабыла их имена и их адреса. Даже если бы мне удалось их вспомнить и разыскать, они вряд ли пожелали бы примириться с моей неуклюжестью и моей чрезмерной чувствительностью. Вряд ли им понравилась бы моя склонность к большим и немножко жестоким мужчинам; равно как и моя неистребимая потребность в работе. А заодно и другие мои качества, скажем, нежелание идти на разумные, зрелые компромиссы, на которые так легко идут они сами. И заставить их относиться ко мне по-другому я бы просто не смогла. Да они бы и не согласились. Сейчас не существовало на свете такого мужчины, который бы мог меня настолько обмануть или настолько разволновать, чтобы я отважилась на что-нибудь хоть отдаленно похожее на замужество. Не могли меня на это вдохновить даже осторожные, тщательно выверенные брачные сделки, заключенные между моими «живущими вместе» знакомыми. Мне это стало также ясно, как ясна была луна на небе. Она уже давно взошла и сейчас отбрасывала свой белый свет на расстилавшуюся под ней водную гладь озера.
Я выпила пару коктейлей и последила за луной. Она была похожа на грушу, излучающую чистый свет над холмами Техаса. До меня долетели слова Годвина, с большой элегантностью и знанием дела оскорблявшего Эльмо и Винфильда, их многочисленных и вечно меняющихся жен и подружек. Годвин извергал ругательства в адрес всего Техаса, его университета и всех университетов вместе взятых, в адрес Америки, и Англии, и всего остального, что попадалось на его умственном пути. Меня поразило, что у человека, произносящего столь высокопарные речи, такие скверные зубы, а его чрезмерно изношенная одежда придает ему очень убогий вид. Но, с другой стороны, может быть, это характерно для всего европейского континента: восприимчивость к внешним украшениям настолько утратила свою силу, что теперь эти внешние проявления уже никого больше не волнуют. Возможно, я с возрастом стану такой же: старая дама, неглупая, но ужасно одетая, с отвратительными ювелирными украшениями и кошмарной прической, которая ей совсем не к лицу.
На небе сияла чистая луна, отражаясь в глади озера. Было решено, что настало время уехать отсюда в легендарное место под названием Рио-Чикпея. Мужчины пошли облегчить свои мочевые пузыри, я осталась с их девицами. Их это путешествие, кажется, вовсе не привлекало.
– В последний раз, когда мы туда ездили, мы застряли там на целую неделю, – сказала блондинка. – Черт, у меня ведь экзамены. Мои старики меня убьют, если я чего-нибудь не сдам.
– У меня такое чувство, будто у нас группешник, – сказала ее подруга мрачно. – Конечно, может, я для этого и создана, – добавила она и нервно взглянула на меня. – Если бы я такой не была, чего бы мне здесь делать?
Я ушла, оставив их самих решать свои проблемы. Когда я вошла в дом, Джо стоял в вестибюле напротив питьевого фонтана. Наклоняясь, чтобы взять для себя бокал с водой, он очень сильно надавил на пусковую педаль, и струя воды попала ему прямо в глаза. Джо выглядел очень пьяным и очень старым. Мне вспомнились слова Годвина, и я ощутила, как что-то сдавило мне грудь. Надо было что-то немедленно предпринять. Я три или четыре раза глубоко вздохнула – так учили нас в средней школе, когда мы играли в баскетбол. Перед свободным вбрасыванием надо обязательно сделать три или четыре глубоких вдоха и выдоха.
Джо так и стоял над питьевым фонтанчиком. Он даже не вытер воду с лица, а только моргал, чтобы лучше видеть. Да, в наших с ним отношениях настало время сделать свободное вбрасывание. И хотя мы столько лет были с ним друзьями, эта внезапно возникшая между нами вражда загнала нашу дружбу в глубь и заморозила ее. А времени осталось очень немного. У меня при себе не было ни косметички, ни салфеток «Клинекс», поэтому я подошла к Джо и вытерла ему лицо концом его же рубашки, благо она свисала.
– У меня где-то был платок, – сказал Джо, вынимая его из кармана.
В его глазах сверкнул враждебный огонек. Все получилось так, словно я опять явилась перед ним, чтобы что-то исправить, не имея на то его разрешения.
Когда вы перестаете разговаривать с человеком, которого любите, но перестаете не на словах, а на деле, то возникает такая ситуация, как с поднятием тяжестей – первая попытка срывается, и вы все начинаете снова. Я сделала еще несколько глубоких вздохов и выдохов. Какие-то тяжелые гири тянули те слова, которые мне так хотелось сказать, тянули назад, куда-то на надежную и устоявшуюся глубину, благодаря которой все может по-прежнему оставаться вежливым и обыденным.
– Послушай, – сказала я.
Голос у меня прерывался и задрожал, даже на таком коротком слове. Как может голос сорваться лишь на слове всего из трех слогов?
– Послушай, – повторила я, и снова услышала, как дрожит мой голос. – Я тебя по-прежнему люблю. Ты мне снова очень нужен как друг. Я твои обиды больше выносить не могу.
Джо взглянул на меня и слегка опустил голову. С его ресниц все еще капала вода.
– Давай не поедем с ними, – сказала я. – Нам надо будет где-то выпить. Пусть они себе едут без нас. А мы могли бы снять здесь для себя люкс, такой, какой у нас был в отеле «Шерри», и побыть тут несколько дней, чтобы просто отдохнуть.
Джо упорно смотрел куда-то в конец вестибюля.
– Мне нравится, как разговаривает этот невысокий англичанин, – сказал он. – Он напоминает мне очень многих, с кем я когда-то работал. Знаешь, я ведь работал с Олдосом Хаксли. Я даже встречался с Ивлином Во. Англичане здорово умеют говорить оскорбления. У них это граничит с поэзией. Наверное, это то, что у них осталось. Вдохновенная злоба.
Мне было очень грустно. Джо со мной разговаривать не собирался. Он собирался проскочить мимо меня, в свои воспоминания.
Но тут, к моему удивлению, он меня обнял.
– Не будь такой безропотной, – сказал он. – Значит, какое-то время я вел себя как последнее дерьмо, чего же еще ты можешь ожидать, да?
– Какое это имеет значение?
– Ну, в конце концов, никакой кисочки у меня не завелось, – сказал он с усталой улыбкой.
– Моей вины в этом нет.
– Нет, есть и твоя, – сказал он. – Ты забрала с собой стимул – свое неодобрение. Нам, старикам, нужны все стимулы, все, какие у нас еще остались.
– Абсолютная нелепость, – сказала я.
– Я теперь не могу справиться даже с фонтанами для питья, не говоря уже о женщинах, – весело сказал Джо. – Мне твоя идея насчет люкса нравится. Для ранчо на скалах я сейчас не очень-то гожусь.
Мне кажется, это было лишь временное дипломатическое сближение, но и его оказалось достаточно, чтобы тяжесть свалилась с моей души. Я даже физически почувствовала облегчение и прилив свежих сил. Если бы Джо в данный момент не выглядел таким усталым, я бы с удовольствием пошла с ним поужинать. Джо все также обнимал меня одной рукой, пока мы медленно пересекали вестибюль. В этот момент, когда мы подошли к лифту, из него вылезли Эльмо, Винфильд и Годвин. Увидев, что мы стоим обнявшись, Годвин улыбнулся, показав свои скверные зубы.
– Вот так-то, Винфильд, жирный ты боров, – сказал Годвин. – И ставку в своем споре ты делал не на того, кого надо. Бежать она хочет вовсе не со мной.
– Мать твою, Годвин, ну и что? – ответил Винфильд. – Не будь я тогда в дрезину пьян, я бы вообще ни за что не стал спорить о том, что может взбрести в голову бабе. Я бы лучше поспорил о чем-нибудь попроще, скажем, поставил бы на какую-нибудь лошадку на скачках. Или же, например, сколько времени потребуется Эльмо, чтобы по приезде в Рим влюбиться в итальянскую шлюху.
– Если ты намекаешь, что старушка Антонелла была шлюхой, то тебя нужно как следует отстегать по жопе, – сказал Эльмо, но глаза у него потухли, и слова прозвучали очень вяло.
– Мне очень не хочется лишать себя удовольствия, но мы, наверное, не поедем в Чикпею, – сказал Джо. – Джилл меня убедила, что мне, как всем старикам, пора на покой.
– О, да не о чем жалеть – там все равно никого, кроме торговцев наркотиками, не будет, – сказал Винфильд. – А их вы увидите в огромном количестве, когда приедете в Голливуд.
– Если вы все еще будете здесь, когда мы вернемся, может быть, придете ко мне домой на ужин, – сказал Годвин. – Там у меня собирается весьма забавный сброд.
– Да уж, главным образом, зеки, – сказал Винфильд, когда они уезжали.
Мы с Джо поднялись в мою комнату и немножко посидели на моем балкончике, глядя вниз на озеро и на бегущие по мосту машины, исчезающие в ночи. Мы снова были друзьями, и даже держали друг друга за руки, наблюдая за мчащимися мимо нас машинами.
Но кое-что все-таки изменилось. Раньше мы были друзьями, без устали болтающими. Этому, я думаю, меня научил Джо. Когда мы встречались, я могла без конца обсуждать с ним любой вопрос, который в тот момент был самым важным в моей жизни. А Джо разглагольствовал, исходя из своего большого опыта. Так у нас создавалось хорошее равновесие и получалось нечто вроде диалога. Сейчас ничего подобного больше не было. Я, наконец-то, стала совсем взрослой, и мне уже не хотелось говорить о своих проблемах. А Джо слишком устал, и на разглагольствования у него просто не было сил. Так мы и сидели, глядя на озеро и на мост, молча наслаждаясь прохладной и безмятежной ночью. Единственное, о чем мы могли теперь поспорить, заключалось в простом выборе – стоит ли заказать люкс прямо сейчас или лучше подождать до завтра. Джо хотел это сделать сейчас же, я – завтра.
– Я тебя не понимаю, – сказала я. – Мы почти год не были вместе, а теперь, когда мы почти помирились, ты думаешь лишь об одном – как еще больше увеличить это разделяющее нас пространство. У меня здесь кровать размером в гостиную. Половину кровати займу я, другую – ты. В люксах мне как-то не по себе.
– Но постановщики фильмов обожают люксы, – сказал Джо. – Думаю, я сам люблю их только из зависти. Если бы мне хоть чуточку повезло, я бы стал постановщиком фильмов. В мое время почти любой мог к концу своей карьеры добраться до постановки фильмов.
Немного погодя я поняла, почему мы так долго молчим – одна из причин заключалась в том, что Джо хотелось спать. Конечно, он продолжал потягивать свой коктейль. А потом я уже перестала слышать, как о стенки бокала ударяются кусочки льда. Я взглянула на Джо. Голова его склонилась на одно плечо. Я его растормошила, чтобы он сам дошел до кровати. Потом сняла с него ботинки, брюки. Но снимать рубашку не стала – она была из шелка и вполне сошла бы за пижаму. После этого я вернулась на балкон и немножко там посидела, пока постоянно доносящийся с шоссе гул моторов не убаюкал и меня.
На этот раз я спала как камень. Где-то ближе к рассвету я проснулась, почувствовав, что Джо в постели нет. Он медленно шел через всю комнату в ванную. Для такого полного человека, каким был Джо, ноги у него были худые, да и задница тоже. Я опять задремала. Когда же я проснулась снова, комната была слегка освещена солнцем, а снизу доносился гул машин.
Джо сидел в постели, оперевшись на подушки. Настроен он был меланхолически. На щеках у него выросла белая щетина, которая казалась совсем неуместной рядом с его прекрасно подстриженными усами. Джо тепло улыбнулся.
– Ты всегда носишь эти ночные рубашки? – спросил он.
– Что значит «эти»? – спросила я. – Это самая обыкновенная рубашка.
Рубашка была из простого хлопка. Ее одну я захватила с собой, когда мы уезжали.
– Чего ты ожидал – что-нибудь разэтакое с блестками?
– Да нет, что-нибудь не столь строгое, – сказал Джо. – Не надо спрашивать, почему мне так больше нравится. Знаешь, что на самом деле так удручает в старости?
– У тебя больше нет твоих кошечек, – сказала я.
– О, совсем не это! – улыбнулся Джо. – Кошечки – это своего рода случайно свалившийся с неба подарок. Я всегда так считал. Самое большое для меня огорчение это то, что по утрам у меня больше не бывает эрекций. Это по-настоящему ужасно.
– Я понимаю, наверняка кажется странным, что я веду этот разговор в то самое утро, когда мы с тобой в первый раз снова вместе в постели, – добавил он и быстро взглянул на меня, чтобы убедиться, что я не рассержусь.
Я не рассердилась и не особенно застыдилась – мне было всегда любопытно, что же на самом деле происходит с мужчинами. Пожалуй, единственный мужчина, который мог бы мне помочь найти ответ, был Джо.
– А у нас с тобой разговоры всегда странные, – сказала я. – Почему же отсутствие эрекции по утрам огорчает тебя больше, чем их отсутствие по вечерам или после обеда?
– У меня они по утрам были всегда, пока не случился удар, – сказал Джо. – По крайней мере, когда я не болел, не впадал в депрессию, или когда не было больших неприятностей. Когда просыпаешься, а пенис твердый и стоит крепко, это как бы задает бодрый тон на весь день. Это вызывает оптимизм. Даже если у тебя сто эрекций, а никакой кошечки рядом. Нет, все равно ты настроен оптимистично. Даже если ты в постели со своей собственной женой, а ей по утрам трахаться не нравится, а может, она с тобой какое-то время не трахается вообще, все равно – твердый пенис напоминает тебе, что у тебя всегда есть надежды на будущее.
– Возможно, это как-то было связано с работой над сценариями, – добавил Джо и нахмурился.
– У тебя больше нет эрекции? – спросила я. – Ты считаешь, из-за того, что ты больше не пишешь сценариев?
– Да нет! Я виню в этом только свою старость, – ответил Джо. – А про сценарии я сказал только потому, что, когда их у меня больше не стало, изменилось все. Просто я думал вслух. Я привык думать, что за все в жизни надо расплачиваться. Жизнь сама должна быть как хороший сценарий. Все события в ней должны следовать одно за другим, а действующие лица должны друг друга дополнять. Сюжетная линия должна быть абсолютно ясной. А после того, как вы достигаете кульминационного пункта, вы непременно должны почувствовать, что все в вашей жизни было сделано не зря. Однако посмотри на мою жизнь, для примера, – я свою кульминацию пропустил, даже не заметив, когда и как. И я уже сейчас не помню и половины действующих лиц. В моей жизни никогда не было никакой четкой сюжетной линии, а события были просто случайностью. Моя жизнь была бы куда гармоничней, если бы я застрелился сразу же – тогда, когда Клаудия начала мне изменять. Я очень часто об этом думал.
– И все это тебе пришло в голову теперь, потому что у тебя больше не бывает по утрам эрекций? – спросила я. – Лично мне кажется, это просто жалобы на судьбу, свойственные абсолютно всем.
– Именно к этому и приводит отсутствие эрекций, – сказал Джо. – Вчера, когда я встретил ту большую девицу, я подумал, может, это для меня еще один шанс. Но, боюсь, ничего у меня не получилось бы. В наши дни у людей со старым телом, как говорят, никогда не стареет воображение. А у меня, кажется, даже воображение, и то уже состарилось. Оно на ту девицу никак не среагировало, просто ее не заметило.
– Ты хочешь сказать, что все это время ты такой мрачный только потому, что у тебя больше не стоит пенис? – спросила я.
– Отчасти потому, – кивнул Джо. – Отчасти. Честно говоря, хотя в тот вечер какой-то барьер между нами и был сломан, мое давнее чувство любви к Джо так во мне и не проснулось. Потому что сам Джо уже больше не был тем веселым ниспровергателем авторитетов, каким я его знала всегда. В нем превалировал дух поражения, сменивший когда-то столь характерный для него дух протеста и отваги. А мне такая отвага была очень нужна!
Было еще одно обстоятельство: мне надоело, что моими поступками командуют идеи. Идеи сдерживали меня всю мою жизнь. В основном, это были мои собственные идеи, что было хуже всего. Сейчас я придвинулась к Джо чуть поближе. В его взгляде сквозил вопрос и, к счастью, – никакой враждебности, иначе бы я сразу же и отвернулась, это мне свойственно. Но в глазах Джо было только недоумение. Мы какое-то время держались за руки. Мне не хотелось, чтобы Джо подумал, будто я желаю заняться сексом, потому что такого желания у меня как раз и не было.
– Не очень-то слушается, да? – сказал Джо. Именно так он бы пошутил и раньше, когда я пыталась делать что-нибудь, не очень мне свойственное.
– Замолчи, – сказала я. – Если хочешь помочь, почему бы тебе не вспомнить всех тех девиц, которых ты раньше трахал? Они тебя очень-очень стимулировали.
– Не помню никого, кроме Пейдж, – сказал Джо. – Память у меня тоже атрофировалась.
Я, не переставая, теребила головку его пениса, а она, похоже, только все больше погружалась в свое гнездышко. В конце концов, я довела себя до весьма плачевного состояния. Начав то, что начала, я не могла позволить себе не добиться поставленной мною цели. Но у меня ровно ничего не получалось. Опыта с импотентами у меня было мало, да и то – с мужчинами молодыми, которые в такие моменты просто нервничали. Мне никогда не приходилось иметь дело со стариками, у которых уже не было физических сил. Я знала, что, согласно теории, мне надо было взять пенис Джо в рот и возбудить его таким образом. Но пойти на это я никак не могла. Даже со своими любовниками я неохотно на это соглашалась, да и сама процедура лично меня возбуждала мало. Сейчас мне очень не хотелось думать, как расстроится и застесняется Джо, если у меня ничего не получится после всех этих моих настойчивых усилий. Меня очень злило, что его пенис почти совсем скрылся в волосах на лобке. Не столько его упрямый пенис, сколько моя собственная неуклюжесть. Бабе тридцать восемь лет, а она до сих пор так и не знает, что и как надо делать.
– Такие глупости случаются со мной в Техасе часто, – сказал Джо. – Как-то я спал с одной женщиной в Хьюстоне. Так она умудрялась весь процесс без перерыва расспрашивать меня про Грегори Пека.
– Ты кажешься такой серьезной, когда лежишь вот так, – добавил он. – И твой серьезный вид всегда был одной из причин твоих трудностей. Ну скажи, как он может у меня встать, если у тебя такой серьезный вид?
– Не могу же я выглядеть, как дебютанточка, по крайней мере – не в этой рубашке! – сказала я. – И уж если ты хочешь знать правду, то я настроена сейчас весьма и весьма серьезно.
Джо весело хихикнул.
– О, солнышко мое! – сказал он. – Да не нужна мне никакая эрекция. В конце концов, их у меня было не меньше миллиона, а то и двух.
Я больше его не слушала и молча теребила его яички. Кроме них, теребить было нечего. Совершенно неожиданно Джо вдруг ударился в разговоры. Он начал рассказывать длинную историю о Бене Хехте и каком-то борделе в Бербенке. Слава Богу, что он снова заговорил. Я, на самом-то деле, не очень вслушивалась в его слова. Я думала о своем сыне. Последнее время я почему-то стала по нему очень скучать, но не из-за комплекса вины. Просто мне ужасно нужно было его увидеть. Мне так хотелось его разыскать, проскользнуть к нему в комнату, пока он спит и лишь немножко на него посмотреть. И еще мне хотелось услышать, как он со мной заговорит. Правда, во время наших с ним разговоров мой мозг всегда как бы отсутствовал, поскольку сын говорил со мной только о гитарах. Моя полная безграмотность в этой области его раздражала. Тем не менее, я очень четко представила его себе, пока мы были в Нью-Мексико. И если мы с Джо когда-нибудь выберемся из этой постели и вернемся к нормальной жизни, именно в Нью-Мексико я намеревалась поехать, чтобы там повидать Джонни.
Пока я обо всем этом размышляла, комната озарилась солнечным светом; солнце добралось до постели. Оно согрело мне ноги. И тут я заметила, что пенис Джо чуть-чуть вылез из своего гнездышка. Тверже он не стал, но все-таки увеличился. Теперь было видно не только его головку. А Джо не смолкая болтал про шлюх из Бербенка. Я когда-то жила в Бербенке, но не имела ни малейшего представления о том, что там есть проститутки. Равно как и ни о чем другом, кроме того, что в этом городе находится киностудия «Уорнерз бразерз». Солнце еще больше согревало нам ноги. Я играла с пенисом Джо так нежно, как только могла. Мне не хотелось, чтобы он опять исчез именно сейчас.
– О проститутках много знал Флобер, – сказал Джо. – Какие-то свои мысли он выразил в своих письмах. Раньше я лучшие части в этих письмах знал наизусть.
И тут, к моей радости, пенис Джо перестал быть таким безразличным и вялым червячком и превратился в тот самый предмет мужской гордости. Я почувствовала, как пульсирует кровь в вене.
– Пожалуйста, – сказала я. – Это тебе на завтрак.
Джо пришел в восторг. Немножко стесняясь, он уставился на свой пенис. Мне самой смотреть не хотелось. Мне это зрелище особенно привлекательным не показалось, хотя некоторые мужчины так не думают. Оуэн мог в таком виде стоять перед зеркалом по несколько минут кряду.
Когда Джо надоело собою восхищаться, я снова положила руку ему на пенис – будет неплохо, если этот момент продлится подольше.
Я легла на теплую простыню лицом. Джо нежно перебирал мне волосы и гладил меня по щеке.
– Ты с этим отлично справилась, – сказал он. – И, действительно, подарила мне утро.
– Я не уверена, что причина во мне, – сказала я. – Скорее всего, за это надо благодарить твои воспоминания о проститутках из Бербенка. Я не очень-то уверена, Джо, что мне бы когда-нибудь захотелось быть твоей женой.
– Ты совсем особенная, – сказал Джо, продолжая перебирать мои волосы. – Знаешь, ты и в самом деле как-то абсолютно не похожа на всех остальных.
И мы оба засмеялись над этими его словами, над тем, как они неадекватны данному моменту. Этот смех отозвался колокольчиками и в моем сердце, и в сердце Джо и вернул нам нашу дружбу. Как будто мы вновь начинаем все с самого начала, в студийном буфете на студии «Уорнерз бразерз». Только сейчас все было гораздо лучше, потому что в те давние дни я вызывала слишком сильное благоговение и была такой недоступной, что со мной можно было только шутить. И, вне сомнения, в те далекие дни, после такого обожания, невзирая на всю его земную мудрость и все прочитанные им книги, Джо, вероятно, вынужден был прямо от меня пойти и трахнуться с какой-нибудь бербенской проституткой.
Я почувствовала, что мы с Джо снова связаны дружбой, хотя благодаря юмору, с каким мы оба относились к нашим далеко не безгрешным жизням. Я пододвинулась к Джо еще поближе и уютно свернулась в клубок у него под мышкой. Через пару минут Джо уже задремал, а его пенис выскользнул у меня из пальцев. Я тоже задремала. Проснулась я от того, что простыни стали очень горячими. Джо заворчал, встал с постели и опустил жалюзи.


Мы с Джо извлекли хороший урок, хотя ни он, ни я не могли бы его пересказать. После этого мы были друг к другу очень добры. Именно в этом одном обстоятельстве наши привычки не изменились.
Прошло года три. Я вернулась домой, сделав фильм в Европе, у Карла. И застала Джо мертвым. Он умер, сидя в кресле, держа на коленях раскрытый женский журнал. Он скончался в ту самую ночь, когда я приехала домой. Это могло бы показаться трагическим совпадением времени, но в действительности все было не так. За день до его смерти я звонила Джо из Лондона. Мне показалось, что он был спокоен. Он даже сказал, что у него появилась подружка, еще более красивая, чем Пейдж и еще более богатая. Я никогда не искала подтверждений этой его информации. Скорее всего, эту свою последнюю дебютанточку он просто придумал, чтобы хоть как-то подразнить меня во время международного телефонного разговора. В ту ночь, когда я приехала, я не пошла к Джо, потому что за мной увязался бы мой тогдашний любовник – инструктор по лыжам. Он был из Миссисипи и снимался у Карла в какой-то мелкой роли. Звали его Джексон и оставаться в Иране он не хотел. Джексон был изумительным, изящным юношей, воплощение нежности, хороших манер и полнейшей неуверенности в себе. Я ответила ему «да», потому что ужасно устала говорить только «нет». Позднее, после кончины Джо, Джексон пришел к выводу, что голубые ему ближе, чем женщины, и кончил тем, что стал продавать нижнее белье где-то в Сан-Диего.
Я испытывала чувство вины за то, что не увезла Джексона от прекрасных снегов. Но никакой вины перед Джо я не чувствовала. Я полагала, что он не бросился бы ко мне, если бы вернулся из Европы с какой-нибудь крупной, но не очень надежной, дебютанточкой.
Тем не менее, я сразу же убрала с колен Джо журнал с девицами. Потом я позвонила в полицию. Пока полицейские стояли в комнате и разглядывали цветочные горшки Джо, я начала плакать. Наверное, я заплакала, чтобы не рассмеяться при виде этих полицейских. Они были такие большие, такие нескладные, такие добродушные и тупые. Не надо было в столь деликатной ситуации, как кончина Джо Перси, присылать именно этих ребят. Они не выпускали из рук своих касок, не сводили с меня глаз и переминались с ноги на ногу.
– Чем он занимался? – спросил один из них.
– Писал для кино, – сказала я.
И тут один из полицейских – офицер Гаррисон, – подошел к кушетке, на которой тихо плакала я. Он сел со мною рядом и покраснел, еще не успев заговорить. Он был такой огромный, что я испугалась, как бы кушетка не провалилась под его весом. Но она выдержала.
– Извините, мадам. А как с покойным были связаны вы? – запинаясь спросил он.
Этот вопрос обязательно заставил бы нас с Джо расхохотаться. Как мы хохотали с ним в то утро в Остине. Наверное, урок, который мы получили тогда, состоял именно в том, что мы научились смеяться над всем важным, но не имеющим смысла, а это и есть почти самое главное в жизни. Судя по широкому, торжественно-взволнованному лицу офицера Гаррисона, он такого урока из жизни еще не извлек.
– Не знаю, сэр, – сказала я. – Я не знаю. Этого я так и не поняла.


Предыдущая страница

Ваши комментарии
к роману Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри


Комментарии к роману "Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100