Читать онлайн Чья-то любимая, автора - Макмуртри Лэрри, Раздел - ГЛАВА 10 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Макмуртри Лэрри

Чья-то любимая

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 10

Я проснулась тепленькая, как поджаренный тост. Стоял серый рассвет. Вместо пальто Джо на меня была накинута дубленка Эльмо. В машине никого, кроме меня, не было, но мотор был выключен, а верх – поднят. И то, что мне было так тепло, объяснялось просто – работал обогреватель.
Я выглянула в окно и увидела всех своих трех спутников. Они выстроились в ряд у края очень пустой дороги и писали. Винфильд пил пиво даже писая. Поскольку стояли они ко мне спиной, я вдруг вспомнила трех знаменитых обезьянок. Потом Эльмо и Винфильд почти одновременно сделали такое забавное, чисто интуитивное движение, которое свойственно мужчинам, когда они снова втискиваются в брюки. Джо продолжал стоять. На полу у моих ног валялся пустой шейкер для мартини.
Эльмо заметил, что я за ними наблюдаю и засмущался. Они с Винфильдом стояли возле машины и дрожали от холода, пока к ним не подошел Джо. После чего все трое сели в машину.
– Ну ладно. Мы чуточку разгрузились перед завтраком, – сказал Эльмо.
Винфильд не произнес ни слова; очевидно, настроение у него сейчас было не самое веселое. Джо тоже выглядел далеко не прекрасно, хотя его положение было еще более двусмысленным, чем у Винфильда. А у Винфильда был такой вид, будто его сейчас будет тошнить несколько часов подряд.
– Доброе утро, – сказала я. – Где мы?
– Это Смурр, – ответил Винфильд.
– Не поняла, простите?
– Смурр, – повторил Винфильд. – Долбаный Смурр.
– С Винфильдом так рано разговаривать не стоит, – сказал Эльмо. – Только зря дыхание портить. У него мозги еще три или четыре часа работать не смогут.
– Наглое вранье, – изрек Винфильд. – Она меня спросила, где мы, и я ей ответил. И не моя вина, что она про Смурр в Аризоне ничего не знает.
– Выпустите-ка меня снова, – сказал Джо. – Мне не надо было бы сразу садиться в машину.
Они выпустили Джо, и он завернул за машину, чтобы его вырвало на дорогу.
– Дядюшка Джо еще умеет пить, – сказал Эльмо. – Выпил бы я столько, сколько он, я бы стал импотентом не меньше чем на месяц.
– Ты и станешь импотентом от всех своих крепких напитков, – сказал Винфильд.
Эльмо усмехнулся.
– По утрам он всегда ехида, – сказал Эльмо. Джо вернулся к машине. Выглядел он слабым, но явно лучше. К этому времени серое небо просветлело, пустыня стала видна четче, хотя она все еще оставалась темной. Словно кто-то фокусировал свет над Вселенной: сначала слабое серое мерцание, потом почти мгновенное потемнение земли на фоне неба, а затем над всем возникла восхитительная ясность, которая все увеличивалась по мере того, как свет с неба переливался на землю. Вскоре можно было разглядеть дорогу, простиравшуюся перед нами на много миль вперед по бескрайней пустыне. Из-за отсутствия солнца небо сверкало как ледяное. А потом его нижний край вдруг стал оранжевым.
– Ну что же, – сказал Эльмо. – По крайней мере, никакой полиции не видно.
– Еще не успели, – сказал Винфильд. – Пока еще Эйб не сообразил, что его обокрали. Сейчас только пять утра. Вопрос в другом – где бы нам хотелось быть через четыре-пять часов?
– Плохой вопрос, – сказал Эльмо. – Начиная с этого Смурра, не знаю ни одного места, куда бы можно было добраться за пять часов и где бы мне хотелось быть.
Слушая, как разговаривают между собой Эльмо и Винфильд, невольно начинаешь вспоминать беседы давно женатых стариков. Эти двое дружили так давно, что у них уже выработались свои собственные законы поведения.
– Старина Винфильд – просто параноик, – сказал Эльмо. – Он слишком много написал телесценариев. Он считает, нам следует побыстрее проскочить в Мексику. Я на этой дороге остановился только потому, чтобы здесь вдали от всех можно было поссать, срыгнуть, и все такое прочее. А ведь она ведет прямо в Моногиту, а это одно из тех мест, куда полиция никогда не забирается. Потом мы можем дня три-четыре покрутиться по Соноре и Чиуауа. И если мы не помрем от дизентерии или нас не схватят в сражениях из-за наркотиков, то мы, скажем, смогли бы вернуться в Техас где-нибудь возле Эль-Пасо.
– Мне вовсе не хочется где-то крутиться три или четыре дня, – сказал Джо. – Честно вам говорю. Я готов на что угодно, только не на это.
– Ну ладно, я только подумал, что мы можем делать все, как положено по жанру, – сказал Винфильд. – Я надеялся увидеть пару мексиканских деревень и расширить свои познания, или как там еще говорится.
– Я тебя отсюда выпущу и ты можешь сам по себе бесплатно поездить на попутках, – сказал Эльмо. – Я совсем не горю желанием ехать в Мексику на этой розовой тачке – любой напористый сквалыга нас сразу же заметит и выдаст. А еще тебе взбредет в голову купить наркотики, и тогда нас всех схватят.
– Сидеть в мексиканской тюрьме ничем не хуже, чем работать на Серджио, – произнес Винфильд. – Я этого психованного трахаря просто боюсь. Когда в последний раз мы для него работали, он меня чуть не пристрелил, ты помнишь? Он тогда выхвалялся своим проклятым шестизарядным револьвером.
– Может, нам всем лучше поехать в Италию, – сказал Эльмо. – Джо с Джилл могут выступить как наши посредники. Черт побери, Джо знает стиль Серджио не хуже нас с тобой.
– Могу поспорить, что знаю! – сказал Джо. – Еще как знаю!
Джо взял за привычку повторять каждую свою фразу. Привычка безобидная, но почему-то она меня раздражала. Сама не знаю почему, но после того, как я его столько лет любила, теперь все, что он ни делал, вызывало у меня раздражение. Я сделала его образцом для себя во всем, что касалось силы духа, а он эту силу духа утратил, и я осталась безо всякой модели для подражания, так сказать. Эльмо и Винфильд вели такой нескладный образ жизни, что служить образцом для меня ни тот, ни другой никак не могли. Правда, мне очень нравилось, как они друг друга дополняют. Если один из них срывался, можно было вполне положиться на другого, который оставался на высоте. Иногда они оба были на высоте, но ни разу не срывались одновременно. Вот такими и должны быть настоящие друзья, думала я.
– Ну ладно, – сказал Винфильд. – Если мы не едем в Мексику, давайте, по крайней мере, поедем хоть куда-нибудь, а то мне скоро придется снова вылезать, чтобы пописать.
– Мы могли бы заехать к моему сыну, – сказала я. – Он живет где-то недалеко от Альбукерке.
– Это много севернее, – сказал Эльмо. – И к тому же, зачем вам надо втягивать невинное дитя в авантюру, затеянную бандой международных пиратов – похитителей фильмов?
Мы ехали весь день. Через Тусон и дальше в Нью-Мексико. За рулем мужчины сидели попеременно. Один раз правил даже Джо. Он повязал вокруг шеи маленький клетчатый шарфик и уселся за руль с таким видом, словно гонял «кадиллаки» всю свою жизнь. Хотя в действительности за все долгие годы нашего знакомства Джо ни разу не ездил ни на чем, кроме своего крохотного «моргана».
Весь день Эльмо и Винфильд предавались воспоминаниям о женщинах, которых они когда-то любили и потом потеряли. И все трое моих спутников не переставая пили пиво. Я же большую часть времени молчала и наблюдала, как мимо нас проплывает абсолютно ровная пустыня. Она казалась бесконечной и монотонной. Мои товарищи не обделяли меня заботой и вниманием, но я чувствовала себя вне их компании, почти как человек посторонний, вмешивающийся в их сугубо личные дела. Хотя именно я и была первопричиной всего происходящего. Иногда мне хотелось при всем этом присутствовать, но быть для них невидимой; тогда можно было бы услышать, что же они действительно думают о женщинах. То есть, что бы они сказали о женщинах, если бы рядом с ними никакой женщины не было. Мне казалось, что в таком случае раскрылся бы их страх перед женщинами и даже враждебность по отношению к этим созданиям, обладающим над ними властью.
Но возможно, что у них не было ни страха, ни враждебности – женщины просто как-то их удивляли. День я провела в каком-то странном полудремотном состоянии. Я смотрела на пустыню и настраивалась на разговор своих спутников, но в то же время отстранялась от него. Когда стало очень жарко, Эльмо поднял верх машины, а к полудню его пришлось снова опускать из-за очень яркого солнца. Мы ехали по совершенно голой части Нью-Мексико.
Всю свою жизнь, с самого девичества, я всегда представляла себе собственное будущее, как скульптор лепит из глины черты своего творения. Реальные же события всегда вносили свои изменения в эти очертания будущего, созданные моим воображением, правда, не до конца. Какая-то часть такого воображаемого будущего все же оставалась, и я даже могла его опознать.
А сейчас, совершенно неожиданно, меня со всех сторон окружало время, подобное пустыне и небу. Оно было абсолютно плоским; в нем не существовало ни хребтов, ни гор, ни долин. Я вглядывалась в будущее, но ни одной стоящей мысли мне в голову не приходило.
– Мне кажется, я выбрала неверный путь, – сказала я, удивив всех троих. Я и сама удивилась, что стала рассуждать вслух.
– Точно то же самое кажется и мне, – сказал Винфильд. – Я тоже выбрал не тот путь. В моем случае это произошло в Риме, когда я позволил себе попасть в зависимость от этого дорогого немецкого пива. С тех пор все сильно изменилось.
У Джо был немножко усталый вид. Но поймав на себе мой взгляд, он улыбнулся, и улыбка его была по-настоящему дружеской, а не извиняющейся, как это часто случалось в последнее время.
– Тебе не надо было уходить от твоего настоящего ремесла, – сказал он. – То, что ты так долго крутилась со съемочными группами, еще совсем не означает, что ты и в самом деле знаешь, как делаются фильмы.
– Как делаются фильмы на самом-то деле не знает никто, – сказала я. – Я рисовала много-много лет и все равно совершенства не достигла. Просто рисовала вполне прилично. И каждый раз при виде великого произведения я чувствовала себя неумелой дилетанткой.
– Я сказал – ремесло, – настаивал Джо. – Ремесло, а не искусство. Искусство встречается в жизни редко, как любовь. А ремесло – это лояльность, как в хорошем браке. Здесь необходимо только дно – делать все добросовестно. А больше ничего и не нужно. Может, пару раз за всю жизнь человеку и удастся сделать что-нибудь не просто хорошо, а отлично. Но это уже не важно. Необходима именно лояльность, если человек хочет получить от своей профессии что-нибудь действительно стоящее.
– Тяжелые слова, – сказал Эльмо.
– Я не знаю, о чем ты говоришь, – сказала я.
На самом-то деле я Джо вполне понимала. И Джо вроде был прав. Я смутно помнила то чистое удовлетворение, которое я, бывало, ощущала, когда у меня получались хорошие рисунки. Несколько лет подряд это ощущение было для меня главной опорой всей жизни. И – непонятно почему – меня сейчас очень задело, что Джо решил мне об этом напомнить.
– А может, мне надоело себя ограничивать, – сказала я. – Может быть, мне было необходимо попробовать себя еще в чем-нибудь, чтобы не почувствовать таких ограничений.
Джо ничего мне не ответил. Да и вообще все в машине молчали. Я загрустила, и настроение у меня упало. Отчасти это можно было отнести на счет мелькавшей мимо бесконечной, пыльной, бесцветной земли. Как же это я попалась в такую ловушку? От одного вида этой монотонной пустыни мне хотелось разрыдаться, а к тому же я чувствовала себя такой одинокой и безо всякого будущего. Совершенно беспричинно, совершенно неразумно, но я очень разозлилась на Джо. Он был для меня самым давним и самым близким другом. А я чувствовала, что дружбы между нами больше нет. Эта моя глупейшая история с Оуэном отдалила нас друг от друга. Я считала, что Джо не должен был этого допустить. Это было как предательство. И чем дольше молчали мои спутники, тем больше мне хотелось плакать. Но я изо всех сил сдерживалась, потому что прекрасно знала, как скверно реагируют мужчины на женские слезы. Если я заплачу, они, возможно, просто вышвырнут меня из машины в следующем же городке. Во всяком случае, мне хотелось сдержаться и дать волю слезам только тогда, когда я останусь одна.
Все трое моих спутников всегда были по отношению ко мне чрезвычайно внимательны и щедры. А я все равно чувствовала, что они мне не друзья, а враги. Они не понимали того, что нужно было понимать. И рассчитывать на то, что они такими и будут, я не могла. Мне не хватало Оуэна. Он не был ни внимательным, ни щедрым; и он ничегошеньки ни в чем не понимал, но на него я могла положиться – он был самим собой. Те мужчины, на которых я полагалась в чем-то сложном, сами были слишком сложными. И вот теперь, когда им должно было быть абсолютно ясно, что я несчастна и что мне необходимо, чтобы хоть кто-нибудь со мною поговорил, они молчат, как улитки в раковинах. Мы проехали, наверное, миль тридцать, ни никто не произнес ни единого слова.
В конце концов, я больше сдерживаться не могла. Этот унылый ландшафт и эта гнетущая тишина вызвали у меня отчаянное чувство одиночества. И я начала плакать. Все трое мужчин крайне удивились, как я и ожидала. Чтобы заглушить рыдания, я натянула на голову пальто Джо. Немножко поплакав, я почувствовала себя лучше. Я больше не видела ни этой навевающей такую грусть пустыни, ни этого бездонного неба, и мне сразу же стало спокойнее и легче. Я понимала, что мои спутники страдают из-за того, что я могу слышать их бессмысленный разговор и их неловкие высокопарные замечания. Но они страдают, мне от этого только лучше. Пусть страдают! У всех троих, как я считала, жизнь с женщинами не очень-то удалась: слишком уж спокойно они сидят и заново переживают свои ушедшие в прошлое интрижки. Все это они делают как-то лениво. Из-под пальто я так и не вылезла, отчасти потому, что хотела им отомстить, а отчасти потому, что так мне было очень уютно. Весь день вокруг меня было слишком много пространства. А я выросла среди прекрасных видов на море и невысоких калифорнийских холмов и совсем не привыкла чувствовать себя ничтожной букашкой, заброшенной во вселенную.
Когда минут через двадцать я вылезла из-под пальто, все вокруг стало гораздо приятнее. Солнце уже начало спускаться к горизонту, по краям которого распространялись его яркие лучи, освещавшие землю, наверное, миль на сто вокруг. Все трое постарались сделать вид, что моего пробуждения не заметили. Они словно вовсе и не смотрели в мою сторону, продолжая свой унылый разговор о бейсболе.
– Единственное, что я могу сказать – я очень рада, что никому из вас не жена, – сказала я весело. – До чего же вы примитивны, просто ужас! Больше ни одного слова про бейсбол я слышать не желаю, ясно?
Они так обрадовались, что окончательно перепились, благо пива у нас было много.
– Сидеть в машине с ревущей бабой, – все равно как с шестнадцатью кобрами, которые ползают, где хотят, – произнес Винфильд. – Теперь я понимаю, почему я столько раз сбегал из дому.
А дальше, не успела я опомниться, как они заставили меня сесть за руль. Джо ужасно напился и принялся важно разглагольствовать, повторяя каждую свою высокопарную фразу по два, а то и по три раза. Но я все терпела. Приступ злости у меня прошел. И мне даже было интересно вести этот розовый «кадиллак» и наблюдать за закатом. К тому времени, когда солнце совсем скрылось за горизонтом, а небо стало темнеть, мы уже добрались до окраины Эль-Пасо.
– Вот и Техас. Колыбель моей юности, да и Винфильда тоже, – сказал Эльмо.
Теперь, когда мы спокойно объехали Мексику стороной, не оставалось ничего другого, как поехать именно туда. Я уже собралась было направить «кадиллак» на пограничный мост, как Джо вовремя вспомнил, что в багажнике у нас лежит украденный фильм. Мы все про него совсем позабыли. Немножко поспорив, мы припарковали «кадиллак» и пошли через мост пешком. В реке почти не было воды, только уйма рыжего песка, по которому тянулась серебряная ленточка. Эльмо взобрался на мост и сделал вид, что собирается с него спрыгнуть, чтобы свести счеты с жизнью, хотя до воды было не больше десяти метров. За Эльмо безо всякого интереса следили несколько мексиканских караульных.
– В этой части страны нет должного уважения к человеческой жизни, – заявил Эльмо, – когда мы заставили его спуститься. Он был абсолютно пьян.
– Ух, дьявол! – сказал он. – Эти проклятые караульные не пошевелились бы, если бы я и впрямь прыгнул. Последний раз, когда я попробовал броситься с моста в Тибр, не меньше пяти десятков итальянцев принялись молиться всем святым.
Небо над нашими головами стало темно-багровым. Наконец мы оказались на территории Мексики. Асфальт на улице, по которой мы шли, был весь изрыт выбоинами, как будто кто-то обстрелял его из огромного бумажного дырокола.
Мы нашли какой-то ресторан. Я старалась не пить, потому что было очевидно, что вести машину придется мне. А друзья мои заглатывали крепчайшие мексиканские коктейли, будто содовую с сиропом. Эльмо заявил, что надо обязательно отведать куропаток. И не успела я и слова сказать, как нам подали огромное деревянное блюдо с куропатками. Эльмо заказал аж две дюжины, словно это были крошечные устрицы. Куропатки оказались необычайно вкусными. Но у меня перед глазами все время стояли маленькие птички, весело кружащие по пустыне.
За обедом я твердо решила, что возвращаться в Голливуд не буду. В любом случае мне там больше доверять не станут. Может быть, займусь рисованием, как того хочет Джо. А может быть, уеду в Европу. Если меня туда что-то и влекло, то только одно. Мой второй муж, которого звали Карл, теперь стал продюсером. У него ко мне, по крайней мере, не было никакой ненависти. Он снова женился, и его новая жена была даже моложе меня. И если у него теперь все в полном порядке, он может проявить ко мне щедрость в память о нашей давней дружбе, и дать мне работу в каком-нибудь своем фильме, не важно какую, просто, чтобы я могла прожить. Мне захотелось услышать итальянские голоса – испанская речь официантов пробудила во мне ностальгию по Италии. А может быть, мне удастся поселиться в каком-нибудь доме, окрашенном темной умброй, и я смогу сидеть у себя в комнате и делать наброски с разной одежды, висящей на бельевых веревках, и с серых базарных площадей, и с облаченных в черное старух со сложенными руками.
Конечно, эта наша кража фильма была просто идиотской затеей. И фильм этот можно спокойно вернуть назад, даже если я сама возвращаться не хочу. Уничтожить его до конца Шерри не удалось, так же как и мне не удалось сделать из него шедевр. Если этот фильм выйдет на экраны, то отличную работу Анны и Зека, да и некоторых других, смогут оценить зрители, а их восхищение поможет актерам получить другие роли. И в этом-то и было самое главное. Анне было просто необходимо играть, не останавливаясь, иначе она непременно растолстеет или выйдет замуж за какого-нибудь ужасного идиота. И Зеку тоже было очень важно все время работать, а то он будет болтаться без дела и глотать наркотики.
Мы съели все двадцать четыре куропатки. Эльмо и Винфильд отчалили в поисках ближайшего борделя, а мы с Джо остались в ресторане и начали пререкаться. Почему мы с ним все время пререкаемся, я и сама не знала. Похоже, ничем другим мы теперь заниматься не могли. Возможно, мы слишком уж долго друг друга идеализировали, не знаю. А теперь идеалы разрушены, и потому-то мы и пререкаемся. Джо пил бренди и становился все пьянее. Наконец вернулись Эльмо с Винфильдом. Вид у них был виноватый, хотя я сомневаюсь, чтобы они и впрямь провели время у проституток. Я пошла вперед на мост, а они втроем поплелись за мной.
Эльмо довольно долго не хотел спать и поводил меня по Эль-Пасо. А потом я села за руль машины, в которой спали трое сильно выпивших мужчин, а впереди лежала длинная дорога. Меня позабавила мысль о том, что можно было бы вылезти возле какого-нибудь аэропорта и улететь куда глаза глядят. Но как только мои спутники заснули и перестали подогревать мое раздражение, мне останавливаться расхотелось. Ни разу в жизни я не правила такой мощной машиной, и ощущение скорости и силы просто кружило голову. Вся дорога освещалась красными огоньками от задних фонарей машин, по большей части грузовых. А на небе сверкали миллионы белых звезд. Шоссе было четырехрядным, так что не было никаких проблем с транспортом.
До того места, где, по словам Эльмо, мне надо было повернуть на Остин, было сто двадцать миль. И потому я выбрала быстрый ряд и пустила огромную машину в полет. По сравнению со мной проезжавшие мимо грузовики казались медлительными динозаврами. Один за одним они все оставались позади. К тому времени, как я полностью ощутила наслаждение от скорости и перестала волноваться из-за возможных столкновений и из-за полицейских, я уже проехала сто двадцать миль до того поворота, о котором говорил Эльмо. За поворотом неясно вырисовывалась какая-то гора, а над ее хребтом светила белая луна. Расстилавшаяся передо мной новая дорога показалась мне гораздо еще более длинной и одинокой, чем та, по которой я пронеслась только что. Грузовики на ней даже не фыркали, они лишь тяжело двигались, как слоны на параде в цирке.
Звезды оставались белыми всю ночь. Мне пришлось остановиться всего два раза, чтобы заправиться на круглосуточных стояках в маленьких городках. И оба раза Винфильд ворчал, вываливался из машины пописать и возвращался в машину, так и не открыв глаза. Эльмо и Джо спали беспробудно. У меня устали плечи и шея, но не очень сильно. Я на какое-то время влюбилась в эту ночь и в эту сумасшедшую скорость. По-настоящему темной была только земля рядом с дорогой. Небо же, освещенное лунным светом, было светлым, и далеко впереди можно было разглядеть темные хребты. Несколько раз мимо меня промелькнули олени. Время от времени где-то вдали светился огонек одинокого дома. Как удивительно – жить в такой дали от всего мира! Что делали эти люди в своих домиках, свет в которых горел даже в полночь? Я не имела ни малейшего представления о том, какие именно люди могли жить в таком полном уединении. Может быть, они еще более странные, чем Эльмо и Винфильд, чем Джо, да и сама я.
Я ехала всю ночь. Мотор работал тихо и без сбоев. Мне казалось, что сознание у меня словно выключилось. Я вся сосредоточилась на извивающейся дороге, на бледном свете ночи, и на скорости управляемой мною машины. Иногда кто-нибудь из моих спутников вдруг начинал во сне ворчать, сопеть или слегка похрапывать. Когда начало светать, я огорчилась, потому что самый первый утренний свет был далеко не так прекрасен, как лунный. И земля и небо теперь приобрели цвет серой фланели. Вдруг Эльмо, сидевший рядом со мной на переднем сиденье, стал как-то ерзать. А потом неожиданно попытался открыть окно. И как только это ему удалось, он вывесился наружу, и у него началась рвота. Я мягко притормозила. Но не успела я остановить машину, как рвота у Эльмо кончилась.
– Не сумел переварить этих куропаток, – мрачно сказал он и уставился на разрастающийся рассвет.
Первые лучи солнца как раз начали окрашивать горизонт впереди нас и сгущать синеву на верхних слоях неба. Теперь проснулись все. Мочевые пузыри у всех трех были переполнены, и они начали страдать. Поэтому где-то у небольшого городка, который, согласно дорожному знаку, назывался Рузвельт, я остановилась и пошла прогуляться вдоль речушки, а мужчин оставила одних. Когда через полчаса я медленным шагом вернулась к машине, вид у всех троих был весьма озабоченный.
– Мы подумали, вы нас здесь оставили на милость полиции, – сказал Винфильд, когда я подошла к ним.
– Мы совсем рядом с колыбелью моей молодости, – изрек Эльмо. – Давайте чем-нибудь позавтракаем, чтобы восстановить вес. Меня вроде и ноги не держат после всех этих куропаток.
Мы позавтракали в небольшом кафе. Нас во все глаза разглядывали ковбои, да и все те, кто зашел в кафе в этот час.
– Если это и есть колыбель твоей молодости, то ты, наверняка, незаконнорожденный, – сказал Джо. – На мой взгляд, такие как мы, им не очень-то по душе.
– Меня им лучше не задирать, – сказал Винфильд. – Когда мне во сне снится моя первая жена, я всегда делаюсь злым. И чтобы эту злость из меня выбить, может потребоваться большая потасовка.
После завтрака мы безо всякой цели побродили вокруг и посидели на берегу холодной речки в ожидании, пока откроется почта. Было единодушно решено отослать фильм обратно в Голливуд.
Хозяйка почты была похожа на скелет. Она посмотрела на коробки с пленкой и не проявила ни малейшего к ним интереса.
– У нас здесь никогда никаких фильмов не показывают, – сказала она, листая книжку с инструкциями.
Пролистав еще ряд справочников, она посоветовала нам послать фильм с автобусом. Мы пересекли улицу и подошли к бакалейной лавке, которая одновременно служила и автобусной станцией. Пару часов спустя, где-то за Остином я позвонила на студию и сказала Ванде, секретарше Эйба, в какое время ей надо будет забрать фильм на ближайшей автобусной станции.
– Украденный фильм? – спросила Ванда. – А кто и какой фильм украл? Ничего про это не знаю. Эйб давно уехал, к вашему сведению. Он женился, и сейчас у него медовый месяц. Теперь здесь не так уж много чего и случается. Вы хотите сказать, что этот фильм украли вы сами?
– Самое смешное, что мне довелось услышать за всю мою жизнь! – сказала Ванда, когда я подтвердила, что фильм украла именно я. – Может быть, мы ничего Эйбу вообще не скажем? Мне кажется, не нужно смущать его покой, особенно сразу после свадьбы.
– На ком же женился Эйб? – спросила я.
– Не знаю, кажется, она из Вегаса, – ответила Ванда и сняла другую трубку.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри


Комментарии к роману "Чья-то любимая - Макмуртри Лэрри" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100