Читать онлайн Символ веры третьего тысячелетия, автора - Маккалоу Колин, Раздел - Глава III в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Символ веры третьего тысячелетия - Маккалоу Колин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.33 (Голосов: 3)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Символ веры третьего тысячелетия - Маккалоу Колин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Символ веры третьего тысячелетия - Маккалоу Колин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Маккалоу Колин

Символ веры третьего тысячелетия

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава III

В конце января город окутывался туманом и тайной. Двое могли пройти в метре друг от друга, друг друга не заметив. Следы на снегу свивались в замысловатую вязь, складывались в бессмысленный шифр. Вздохи восторга и предсмертные вздохи парили над землей, как облачка влажного дыхания. Туман оседал на тротуары устало, бессмысленно, будто под тяжестью отлетевших и слившихся с ним человеческих душ. Умирали многие.
Одним из тех, кто умер в эти дни, был Гарри Бартоломью. Его застрелили. Он был беден и постоянно страдал от холода. Может, он хуже переносил холод, чем другие. Или просто был слабее. Если бы ему дали возможность выбрать, он отправился бы в Каролину или в Техас, но его жена не могла бросить свою матушку, а та не желала уезжать из Коннектикута. «Янки не должны жить южнее линии Мейсона – Диксона. Так повелось со времен Гражданской войны» – твердила старуха. Он не работал уже с конца ноября и получил бы работу не раньше 1 апреля, Дня Дураков, а приходилось остаться здесь, в холоде. Сварливая, противная старуха, приходилось делиться с ней драгоценными крохами тепла. Ничего не поделаешь: у старухи водились деньжата.
А в результате Гарри сделался преступником: он жег дрова.
Печью Бартоломью обзавелись еще несколько десятилетий назад, когда все без опаски и без сомнения вырубали и жгли леса. Потом власти – сначала федеральные, а затем и местные – наложили запрет. Во-первых, леса быстро редели и исчезали. А во-вторых, холодный влажный воздух так насыщался углекислотой, что превращался в смог, густой, как кисель. Холодный кисель лип к коже, студил кровь в жилах, и люди топили печи все больше и больше, и туман становился все гуще и гуще…
Сначала топить печи запретили в городах и пригородах. Гарри жил в сельской глубинке, в краю холмов и лесов. Уже тогда древесина шла лишь на изготовление бумаги и на строительство. Расход нефти тоже был сведен до минимума, шире пользовались газом. Постепенно новые и новые области объявляли «бездымными». Дрова еще жгли, но все меньше: слишком досаждали защитники природы. Нарушителей беспощадно штрафовали, а то вовсе лишали имущества. И все-таки Гарри продолжал топить печь. Дрожа, прячась – но топил, не в силах расстаться с привычкой.
Теперь туманы окутывали землю уже не всю зиму напролет, как бывало до запрета на печи. И все-таки электростанции и заводы выбрасывали в атмосферу еще много углекислого газа, и порой смог снова сгущался. Для таких, как Гарри Бартоломью, смог был прямо-таки подарком: его тактика умыкания дров была рассчитана именно на такую погоду.
Низкая каменная ограда отделяла участок Гарри от соседнего, которым владела семья Маркусов. Участок Эдди Маркуса был куда больше и весь зарос деревьями: Эдди свои земли не распахивал. Пока вырубку деревьев не запретили, рощи сильно поредели, но потом злоумышленники стали обходить стороной владения главы местного «Комитета бдительности» (Эдди, как и его отец, был активистом движения зеленых). Только не Гарри.
Там, на границе участков, он припрятывал в дыру в стене моток веревки. Там веревка и хранилась до поры до времени. А когда опускались туманы, Гарри пробирался к стене, надежно привязывал веревку и, держа ее свободный конец, крался в рощу. Для скорости он обычно пользовался электропилой, а не топором или ножовкой. Все равно до дома Маркусов было далеко, да и туман приглушал звук пилы. А если Эдди все же что-нибудь услышит, можно быстро унести ноги, – дорогу к забору укажет веревка. К тому же он поставил на пилу глушитель, да еще обматывал ее одеялом. Хороший механик, Гарри всегда имел при себе запчасти и в случае чего быстро отремонтировал бы свое орудие.
Пять лет он безнаказанно пилил деревья на участке соседа. Конечно, Эдди, пусть с опозданием, но обнаруживал пропажу, однако винил в этом другого соседа, с которым был в ссоре вот уже почти два десятилетия. Гарри с удовольствием следил за их все разгорающейся враждой, которая позволяла ему безнаказанно обворовывать Маркуса.
К концу января 2032 года с крыш закапало. Капель обещала раннюю весну, а с нею и спасительные туманы, которых с таким нетерпением ждал Гарри.
Он уходил все глубже и глубже в чащу, разматывая веревку и завязывая на ней узелки, чтобы приблизительно отметить расстояние. Но на этот раз отработанный метод дал осечку: Гарри подошел слишком близко к дому Марков, и Эдди даже через забитые окна услышал звуки пилы.
Эдди схватил старенький карабин и выскочил за порог…
Потом, на суде, Маркус утверждал, что хотел только задержать вора. Он был немногословен, дескать, крикнул невидимке, чтобы оставался на месте, если не хочет, чтобы его подстрелили; потом вроде бы услышал слева от себя осторожные шаги; поднял ружье и…
Гарри был сражен наповал.
Этот случай вызвал много кривотолков в округе, а потом стал известен и на всю страну. Адвокаты, выступавшие на процессе, были великолепными ораторами и искушенными законниками да еще и старыми соперниками. Судья славился остроумием. В присяжные попали самые консервативные янки – из тех, кто упорно отказывался зимой уезжать туда, где теплее. Зал суда заполнили люди, безвыездно жившие в Коннектикуте, страдавшие от холода и упорно не понимавшие, почему правительство не разрешает им погреться у печей.


– Хочу побывать на судебном заседании по делу Маркуса, – сказал доктор Кристиан в один из последних февральских дней за традиционным семейным кофе.
– Джошуа, на улице так холодно, а суд так далеко, – забеспокоилась Мама, не любившая, когда он отлучается из дому, особенно зимой: она не могла забыть о несчастьи с Джоном.
– Мелочи, – бросил Джошуа. Он понимал, что волнует Маму, но решил пойти в суд во что бы то ни стало.
– Я должен быть там, Мама. Да, на дворе холодно, но уже слышна капель – значит, зима к концу. Не думаю, чтобы я попал в пургу.
– Там, в Хатфорде, минимум на десять градусов холоднее, чем у нас в Холломане, – настаивала она.
Он вздохнул:
– Мама, мне необходимо пойти. Такого накала страстей не было давно. Этот случай всколыхнул людей, вынес на поверхность горести и обиды, которые они таили в глубине души. Не забудь: это дело об убийстве. Значит, оно напрямую связано с «неврозами тысячелетия».
– Хотел бы я пойти с тобой, – задумчиво проговорил Джеймс.
– Почему бы и нет?
– Остановить клинику? Нет уж, Джошуа, иди один. Потом расскажешь…
– Собираешься поговорить с Маркусом? – спросил Эндрю.
– Конечно. Если разрешат. И если он захочет. Хотя… Он захочет, я уверен: сейчас он готов ухватиться за любую соломинку, лишь бы выбраться из передряги, в которую попал.
– Ему предъявят обвинение в убийстве, – сказала Мириам. – И наверняка признают виновным.
– Скорее всего. Хотя все зависит от того, как суд истолкует мотивы его действий.
– А как думаешь ты, Джош? Он убил преднамеренно?
– Трудно сказать, не видев человека. Во всяком случае, многие в этом убеждены. Да Маркус и сам признал, что целился из ружья, точно зная, что на мушке – человек. Но я, честно говоря, не знаю. Не уверен, что человек вроде Маркуса может жаждать чьей-то смерти. Конечно, выскочив из дома, он был зол. И – одинок. Один, в тумане… Туман обостряет чувство заброшенности, ощущение тревоги. Нет, я не знаю, Мирри.
– Если не хочешь брать с собой Джеймса, возьми хотя бы меня, – сказала Мэри.
– Нет, я пойду один.
Никому из Кристианов и в голову не приходило, что в мечтах она то и дело уезжает из этого дома, уносится далеко-далеко туда, где потребуются нерастраченная ею способность любить, где нет семейной тирании. Прояви она побольше настойчивости, захлопай радостно в ладоши, как ребенок, которому обещана прогулка, – конечно же, Джошуа взял бы ее с собой. Она же, натолкнувшись на отказ, замолчала и ушла в себя. Пусть, пусть! Вокруг нее тупые, бесчувственные люди, совсем не думающие о Мэри. Бог с ними. Она освободится от них, обязательно освободится.


Автобус тащился долго: водителю то и дело приходилось сворачивать на обочину, чтобы высадить пассажиров, а обочины давно не чистились и заросли сугробами: сил хватало только-только на то, чтобы поддерживать порядок на магистралях между крупными городами да на городских мостовых.
Начнись слушание дела на неделю раньше, дорога была бы в более приличном состоянии. Но оттепель оказалась недолгой: пошел снег, подморозило. Снегопад застал их в Миддлауне и сопровождал до самого Хатфорда. Это тоже не прибавило автобусу скорости. Джошуа удалось снять номер в мотеле неподалеку от суда. Как и в большинстве гостиниц, здесь едва-едва топили и в номерах ртуть термометра поднималась не выше семнадцати градусов, да и то с шести утра до десяти вечера; зато столовую украшал электрический камин с фальшивым поленом. Спустившись в столовую, Кристиан удивился, что здесь так людно, и тут же догадался, что все эти люди приехали в Хатфорд, как и он, из-за суда над Маркусом. Это могли быть журналисты. Он узнал Бенджамина Стайнфельда: маэстро одиноко ужинал за столиком в углу. За другим сидел мэр Детройта Доминик д'Эсте, рядом с ним – бледнокожая брюнетка, лицо которой показалось ему вроде бы знакомым. Идя через зал, он оглянулся на нее. Удивительно: женщина ответила ему приветливой улыбкой и легким поклоном, в которых угадывались готовность и желание познакомиться. Нет, это не ведущая какой-нибудь популярной телепрограммы. Но где-то он ее видел. Вот только где?
Он сел за столик по соседству с д'Эсте и его спутницей. Официантка, явно уже уставшая, с горестной миной подала Кристиану меню. Доктор Кристиан улыбнулся – и лицо ее озарилось радостью. «Какая все же сила заключена в человеческой улыбке! – подумал он. – Но почему тогда, используя улыбку и смех, чтобы исцелить человека, рискуешь навлечь на себя презрение высокоученых психотерапевтов?»
Выбор блюд в мотеле оказался неплох. Как ни странно, доктор Кристиан, остававшийся равнодушный к кулинарным шедеврам Мамы, за пределами родного дома делался почти гастрономом. Особенно в деловой поездке. Все с той же улыбкой он заказал похлебку по-новоанглийски, жареного цыпленка и салат по-русски.
Маэстро Стайнфельд уже пробирался к выходу, на прощание раскланиваясь со знакомыми, но остановился у стола детройского мэра. Мэр представил ему свою спутницу, и маэстро склонился к ее руке. При этом волосы упали ему на глаза. Выглядело это несколько театрально. Особенно когда он резко вскинул голову и роскошная грива вернулась в исходное положение, будто прическа конструировалась искусными парикмахерами специально ради таких впечатляющих дивертисментов. Доктор Кристиан краешком глаза наблюдал за соседями и посмеивался про себя. Принесли похлебку, и он сосредоточился на дымящейся тарелке. От десерта доктор отказался: и без того сытно и вкусно.
– Пожалуйста, только кофе и двойной коньяк, – попросил он и кивнул на заполненные столики. – Многовато сегодня народу у вас.
– Это все из-за Маркуса, – охотно откликнулась официантка.
Хозяйка была безусловно права, когда шепнула, что ей выпало обслуживать самого приятного из постояльцев. Маэстро Стайнфельд был великолепен, но слишком недоступен; мэр д'Эсте напоминал статуэтку – красивую, но неживую; и только этот господин был просто милым человеком. Его улыбка свидетельствовала, что он находит девушку приятной и привлекательной, но на уме у него нет ничего эдакого…
– Им даже меня пришлось кликнуть на помощь, – продолжала она. – Обычно-то я по вторникам выходная.
«Девочка из глуши, – решил доктор. – Этакая простодушная пастушка…»
– Надо же – столько внимания какому-то процессу, – поддержал он разговор.
– Про это напечатают во всех газетах! – заявила она торжественно. – Бедняга! Ему и нужно было всего-то несколько поленьев…
– Но он преступил закон, – в его голосе официантка не услышала осуждения.
– У закона-то сердца нету, мистер.
– Да, это верно. – Он взглянул на ее левую руку. – Вижу, вы замужем. Но работаете?
– Деньги нужны всем, мистер.
– А дети есть? – спросил он, поскольку большинство женщин, имеющих детей, продолжали, как правило, работать.
– Нет. Джонни, мой муж, говорит, что надо погодить. Вот переберемся на юг…
– Что ж, он прав. И когда вы туда собираетесь?
Она вздохнула:
– Не знаю, мистер. Видите ли, Джонни сначала должен подыскать там работу да жилье… Но мы уже подали заявление. Остается ждать.
– А Джонни – он по профессии кто?
– Сантехник. Кристиан рассмеялся:
– Тогда волноваться нечего, ему работа всюду найдется! Машины где только не заменили человека, а вот в канализационных трубах до сих пор мало что смыслят.
Она расцвела в ответ. И долго еще потом рассказывала родным и знакомым, какого милого человека довелось ей встретить однажды в столовой мотеля.
Кофе был великолепен, как, впрочем, и коньяк, и доктор Кристиан повторил заказ. Давно он не испытывал такого удовольствия от обеда – и, соответственно, столь сильного желания увенчать это пиршество доброй сигаретой. Однако курить в зале было запрещено, выходить же на улицу не улыбалось: не лето… Что ж, он вне дома, вне клиники – и это уже само по себе роскошь. На всевозможные симпозиумы он отправлялся нечасто: мало приятного оказаться среди коллег, которые смотрят на тебя пренебрежительно.
Он оставил щедрые чаевые и медленно пошел к выходу, не забыв, впрочем, еще раз взглянуть на брюнетку. Нет, он точно уже встречал ее где-то!
Соседка мэра д'Эсте – доктор Джудит Карриол – размышляла о только что нечаянно подслушанном ею разговоре. Как разговаривал с официанткой этот Кристиан! Обычный набор любезностей – но он умудрился вернуть словам их истинный смысл, и официантка переменилась на глазах. Искра божия? То самое, о чем толковал Моше?
Доминик д'Эсте как раз дошел до кульминационного момента своей речи о программе миграции населения и отстаивал необходимость продолжать государственные разработки программы сезонных перемещений работников… Поскольку от нее требовалось лишь время от времени одобрительно кивать оратору, ничто не мешало размышлениям. Искра божия? Ну, у мэра-то икры этой определенно не водилось. Любезный, обаятельный джентльмен, он делался докучлив и утомителен, оседлав своего конька. Как сейчас, например. Спасибо, что хотя бы не проверяет, слушают ли его!
Сенатор Хиллер понравился ей больше. При помощи вашингтонских знакомых не составляло труда добиться встречи с ним.
Как и ожидалось, сенатор произвел на нее впечатление: энергичный, интеллигентный, предупредительный. Рожденный, что называется, в рубашке, с детства воспитывался в доброй американской традиции бескорыстного служения обществу. И все же, приятно проведя время в его обществе, доктор Карриол вернулась домой с убеждением, что сенатор Дэвид Симз Хиллер-седьмой обожает власть. Его не интересовали деньги – только власть над людьми. Власть ради власти – опасная страсть. И тут прав был Моше: искры божией сенатор был начисто лишен. Казалось, что слышишь напряженный скрип шестеренок в его мозгу: арифмометр, просчитывающий каждый шаг и жест, каждое слово. Не человек, а механизм. О, искра божия – это совсем, совсем другое. Поездкой в Хатфорд она, похоже, убила сразу двух зайцев. Редкое везение – встретиться с доктором Кристианом на нейтральном поле. Хорошо, что Джон Уэйн вовремя организовал слежку за доктором. Стоило тому купить билет на автобус и заказать номер в хатфордском мотеле, как Карриол отправилась туда же.
А вот на встречу с д'Эсте она не рассчитывала. Хотя могла бы сразу догадаться, что процесс Маркуса не, обойдется без мэра: ведь он – ведущий телепередачи «Северный город», а Хатфорд – как раз один из северных городов. Свой первый день здесь она решила посвятить разговору с мэром, с которым ее познакомил его близкий друг Сэм Абрахам. Мэр не имел ничего против: его заинтересовала доктор Карриол. Или, во всяком случае, ее связи в столице.
Ну что ж, теперь с мэром покончено. О мэре можно забыть. До первого мая она может полностью сконцентрироваться на докторе Джошуа Кристиане – последнем и единственном отныне объекте исследований.


На следующее утро доктор Кристиан отправился в суд. Всю дорогу Джудит следовала за ним, сохраняя дистанцию. Подождав, пока он выберет место в зале, села в том же ряду, третьем от конца, только у самого прохода. Народу в зале прибывало, и она потихоньку передвигалась с кресла на кресло – все ближе к своей добыче. Кристиан беседовал с двумя сидевшими перед ним женщинами. Она прислушалась: это были вдова и теща убитого. Только когда публике велели встать, приветствуя суд, он прервал разговор. К этому времени Карриол оказалась уже в соседнем с ним кресле.
Зал был маленький, с хорошей акустикой. Старинная лепнина на балконах, низко висящие люстры, пилястры и ниши в стенах… Великолепная декорация для словесных баталий, яростных и изящных. Но утреннее заседание вышло нудным. Весь вчерашний день сторона ответчика отмалчивалась, а сегодня разразилась потоком незначительных подробностей. Обвинение пробубнило вступительное слово, ужасно длинное и скучное; и зачитал-то его не главный обвинитель, а какой-то мелкий крючкотвор. Публику разморило в тепле, многие начали подремывать. Но доктор Кристиан бодрствовал, внимательно разглядывая лица вокруг. Не обращал он внимания только на свою соседку.
Объявили перерыв. Доктор Карриол повернулась к своему соседу, как по нотам разыграв совершенно правдоподобную сценку: дама собирается отправиться перекусить и хочет узнать, не намерен ли и джентльмен подкрепиться. Дама удивилась и даже слегка вскрикнула, вглядываясь в соседа; на ее лице – то же вчерашнее выражение готовности к знакомству.
– Доктор… Кристиан? Он кивнул.
– Вы меня не помните? Господи, неужели это действительно вы?
Ее глаза… Они напомнили доктору Кристиану пруд в парке Западного Холломана: темные, с янтарным отблеском воды в оправе из зеленой листвы; в глубине вод могло таиться что угодно: затопленные руины дворца… или изголодавшийся крокодил. Он настороженно улыбнулся в ответ, чувствуя, что имеет дело с коллегой.
– Где-то я вас видел, – выговорил он с усилием.
– Батон Руж, два года назад, – напомнила она.
Его лицо прояснилось:
– Конечно! Вы делали доклад, верно? Доктор… доктор Карриол?
– Совершенно верно.
– Хороший был доклад, помню. Социальные проблемы городов зоны С. Помнится, я еще подумал, что у вас великолепная способность трезво оценивать ситуацию, а вот на проблемы духовные вы обращаете внимания меньше… вам не хватает проницательности.
Такая прямота ошеломила ее. На мгновение Джудит даже прикрыла глаза, как от слишком яркого света. Не удивительно, что коллеги не благоволят к этому человеку! А может ли тот, кто одарен искрой божией, быть так резок, если не сказать – груб?
– О, проницательность! Да разве только я лишена этого дара… – заметила она как ни в чем не бывало. – А у вас ее достаточно?
– Думаю, да, – сказал он без тени заносчивости, лишь констатируя факт.
– Ну, тогда, доктор Кристиан, вы просто не можете отказаться перекусить вместе со мной, и за ланчем разъяснить мне, что вам кажется неверным в моем взгляде на проблемы городов зоны С.
И он не отказался.
– Ситуация в этих городах – лишь одно из проявлений того, что я называю неврозами тысячелетия. Но здесь эти проблемы еще острее, чем в зоне В, где люди вынуждены каждую весну переселяться на север, хотя по-прежнему сохраняют любовь к родной земле и отчему дому и изо всех сил стараются продлить их век. Конечно, миграция – производственная необходимость. Не думайте, будто я вас поучаю. Но задумывались ли вы о духовном оскудении жителей этой зоны? Ни духовных связей, которыми сильны жители зоны D, ни чувства национальной общности, как у обитателей канадской зоны Е. В долгие месяцы зимнего безделья разнообразие вносят лишь футбол да хоккей. И еще – право пользоваться машиной во время месячного отпуска на юге. Хлеб, зрелища и право не работать – все, чего требовали древние римляне. И Рим, напомню, погиб. Наши пролетарии более развиты и образованы, чем когда-либо в истории. Им нужна цель в жизни. Но чтобы иметь стремления – необходимы чувства. Окружающая действительность лишает их способности чего-то страстного желать. Они бедны, как церковная мышь, но большинство из них не жаждет коммунистического равенства; это настоящие американцы. Именно по их гордости Делийское соглашение нанесло самый сильный удар. А какие лишения они терпят в быту?! Они чувствуют себя обманутыми, их не радуют даже удобные жилища, выстроенные для них властями: это не подлинная забота о людях, а просто кость, брошенная голодной собаке.
– И в чем же вы видите выход?
– В Боге, – просто ответил он.
– В Боге, – повторила Джудит.
– Судите сами – Последние сто лет люди постепенно теряли веру в Бога. Церкви закрывались – люди перестали считать их местом, где Бог общается с человеком. То одно, то другое вероучение возносилось и расширяло свое влияние, но – ненадолго. Вера все угасала и угасала. Лишь самые крупные Церкви и самые маленькие секты умудряются еще существовать. Они клянут всеобщее образование, растущее благосостояние масс, телевидение и подорванную мораль. Хотя прежде всего Церковь должна была бы сама покаяться – в своей пассивности, в запоздалых попытках обновиться, да и то чисто внешне. Смешно порицать то, в чем люди видят залог своего благополучия. Они не желают слышать обвинения во всех смертных грехах, не желают слышать, что бедным и несчастным остается лишь надеяться на райское отдохновение. Чем больше они имеют, тем больше хотят иметь. И чувствуют, что вправе желать этого. И – в этой жизни. В этой, а не в загробной. Все обманывали их. Церковь, не пытавшаяся даже вникнуть в их нужды и стремления. Правительство, которое ограничивало их свободу и инициативу, запугивало кошмарными картинами ядерной войны. Да, люди должны обратиться к Богу. Но не из страха. А так, как ребенок тянется к матери.
Он тяжело вздохнул.
Угроза ядерной войны исчезла вместе с безответственными правителями. Множество кошмаров, испокон веков довлевших над человечеством, развеялось. Люди хотят жить, а не готовиться к погибели. Мир третьего тысячелетия – мир совершенно новый. В нем не осталось места ни гедонизму, ни нигилизму Мы же пытаемся заставить людей смотреть на мир сквозь призму старых, вышедших из употребления ценностей. Мы зовем их в прошлое, а не в будущее, доктор Карриол.
– То, о чем вы говорите, доктор Кристиан, имеет слишком мало общего с проблемами зоны С. Вы говорите скорее о проблемах общечеловеческих.
– Зона С – это и есть все человечество.
– Но вы – не психолог. Вы – философ.
– Все это – лишь слова, ярлыки. Жаль что слово, ярлык заменяют нам порой истинное понимание. Даже Бога заменяют. Посмотрите: человечество не понимает, почему оно должно поступать так, а не иначе; оно блуждает в духовной пустыне, и нет звезды, которая указала бы ему верный путь.
Она почувствовала радостный озноб. Будто пенная, вольная волна перехлестнула через дамбу, которой разум перекрыл ее душу. Совершенно новое ощущение! Так вот что он делает со своими пациентами… Но как? Его идеи любопытны, но действуют не идеи. Слово? Или взгляд, голос, жест, весь облик Кристиана?.. Когда он говорит, ему веришь. Он заставляет верить в себя. Смотришь ему в глаза, слушаешь его речи – и веришь. Будто он властен над тобой, над твоей жизнью.
– Ладно, вернемся к поколению в зоне С, – сказала она, стараясь сохранять спокойствие, хотя это стоило немалых усилий. – Хотелось бы знать, что думает об этом человек проницательный. Меня серьезно интересуют проблемы миграции населения…
– Хорошо, давайте вернемся к зоне С. Во-первых, переселение людей необходимо организовать иначе.
Она рассмеялась.
– Ну, об этом говорят давно. И все, кому не лень.
– И правильно делают, что говорят. Массовые миграции жителей северных и северо-западных местностей происходили и до того, как власти взялись руководить этим процессом. Началось все еще около 1970 года, когда стало дорожать топливо. Промышленные предприятия возводили все ближе к югу – в Каролине, Джорджии… Возьмем, к примеру, мой родной Холломан. Его погубило не похолодание, не Делийское соглашение и не миграция. Он был мертв уже в начале третьего тысячелетия – за исключением университетского городка. Просто все производства перебрались южней. Промышленные и деловые кварталы опустели еще лет за десять до моего рождения, а я появился на свет в конце 2000-го. Первыми откочевали – вслед за заводами и фабриками – черные и пуэрториканцы. Потом – белые работяги. А за ними – и среднее сословие, американцы итальянского, польского, еврейского происхождения. Большинство направилось во Флориду, часть – в Аризону. Переселенцы помоложе, которые дома не могли пристроиться даже кассирами в супермаркетах, – там нашли работу. Был у меня пациент, старик из Восточного Холломана. Я сам предложил ему подлечиться. Однако со временем, он стал для меня не просто больным, а почти что членом семьи: я не тороплюсь выписывать пациентов из клиники, даже если они уже вполне здоровы, но нуждаются в участии и поддержке. Старик был совсем одинок, вместо сведений о семье в медицинской карточке – одни прочерки. На протяжении пяти поколений его предки жили и работали в Холломане. Он родился году в 50-м, в семье было пятеро детей. В 85-м его отец умер, мать переехала во Флориду, брат – в Джорджинию, одна из сестер живет в Калифорнии, другая – в Южной Африке, третья – в Австралии. Он говорил, что в конце XX века это считалось нормой, и я ему верю.
– Ну и какое же отношение это имеет к проблемам отселения из зоны С?
– Самое прямое. Разъезжаясь по своей воле, люди не видели в миграции ничего противоестественного. Но с планомерным отселением под чутким руководством чиновников они смириться не могут: их лишают возможности выбрать новое место. В прежние времена они просто не подчинились бы такому насилию. Это холода помогают правительству согнать их с насиженных мест. Лишенные выбора, они забывают вкус свободы.
– Но мы вовсе не стремимся ограничить их свободу! – горячо возразила Джудит. – Просто пока это не реально. Вот в будущем…
– Вы меня не поняли. Я вовсе не обвиняю Вашингтон или кого-то еще в жестокости. Понимаю, что это совсем непросто. План переселения неплох – в теории. Но представьте себе, каково это – снова переезжать в апреле обратно на север, если твой сосед северянин, прочно обосновавшийся на новом месте, остается на юге. Самая большая беда жителей зоны С – отсутствие дома. Дом – что это? Где он, если с ноября до апреля я проживаю здесь, а с апреля до ноября – там? У кочевника нет дома… нет, я думаю, что следует просто поставить крест на тех районах, где слишком холодно, закрыть Детройт, Бостон, Чикаго, Буффало… И в короткие сроки переселить людей – прежде всего горожан, крепко привязанных к промышленным предприятиям – на юг, подготовив для них места, где они могли бы пустить корни. И при этом смешать этакий коктейль из жителей разных зон. Когда старые соседи поселяются рядом на новом месте, они вместе с домашним скарбом перевозят сюда и старые раздоры. Глядя на старого знакомца, вспоминаешь о местах, откуда пришлось уехать. Пусть люди начнут все с начала. Они смогут друг друга понять – по всей стране, во всех ее зонах граждане, независимо от положения в обществе, знают, что такое проигрыш в лотерее Бюро, что такое дефицит угля и отсутствие транспорта.
– Тут вы, пожалуй, не избежали кое-каких натяжек… Но мне нравится ваш план, – улыбнулась Карриол.
Он не ответил на улыбку. «Может, у него просто неладно с чувством юмора?» – подумала она. И решила: вряд ли.
– Это не все. Нет, это еще не все, – тихо, как бы сам себе, сказал он. – В некотором смысле коммунисты, пожалуй, сильнее нас: они поклоняются Государственной Власти. Мы свою родину страстно любим, но… не поклоняемся ей. Мы должны обрести Бога, и в нем – центр мироздания. Только не Бога иудеев, лик которого изъеден ветром времени. Одни мыслители развенчивали его, другие возвеличивали вновь, но совершенно напрасно. Это неправильный Бог. Фальшивый. Фальшивая нота появилась давно, еще на стыке еврейской и римской культур. Человек сумел вообразить себе только такого Бога, который на человека же и похож. В Богу же нет ничего человеческого. Бог – это Бог. Я говорю своим пациентам: веруйте! И если не можете верить ни в одну из придуманных до нас концепций, создайте собственного Бога. Главное – поверить уверовать! Если не сможете – не излечитесь.
Доктор Карриол затаила дыхание: перед ней распахнулась ясная, волнующая панорама нового мира. Сам того не зная, Кристиан подсказал ей, что нужно сделать.
– Браво! – она захлопала в ладоши и – непроизвольно – коснулась его рук. – Я буду счастлива, если у вас появится возможность проверить свои выводы на практике, Джошуа Кристиан.
Его поразил этот всплеск эмоций.
– Спасибо, – сказал он неуверенно.
И осторожно освободил запястье от цепких пальцев собеседницы.
В мотеле переставали топить в десять часов вечера. Предполагалось, что в это время постояльцам следует уже быть под одеялами. А если не спят – пусть терпят.
Доктор Карриол расхаживала по своему номеру из угла в угол. Она совершила ужасную ошибку, коснувшись его руки. Она спугнула Кристиана. Он оказался не из тех мужчин, что попадаются на эту маленькую женскую хитрость. «Да он вообще не мужчина!» – думала она раздраженно.
Но к утру раздражение прошло. Если он смог увлечь ее, значит, сможет увлечь и миллионы. Она даже не рассчитывала на такие феноменальные данные кандидата. Конечный результат казался ей теперь непредсказуемым. Кардинальная перестройка всей системы миграции? Какая мелочь! Важен сам Кристиан. В нем – ответы на все вопросы тысячелетия. Он может исцелить людей, избавить их от страданий. И она подарит людям Избавителя. Именно она.
«Надо же было встретить эту женщину, которая умудрилась так безнадежно испортить весь день!» – думал доктор Кристиан, лежа в постели. Поток мыслей то уносил его на стремнину и затягивал в глубину, то выталкивал, задыхающегося, на поверхность, бурля как всегда, помимо его воли. С любопытством и страхом Джошуа снова и снова спрашивал себя: он ли дает жизнь этому бурному потоку? Или тот своими водами спасает его от духовной жажды? А может, и не спасает даже; может, неведомая сила, порождающая поток, лишь использует Джошуа Кристиана как русло?
Он чувствовал, что должен сделать нечто такое… Но что? Целую зиму он посвятил размышлениям о своем предназначении – и безрезультатно.
И вот – эта женщина. Глаза, как жемчужины: красивые, но непрозрачные. Какая загадка и какие разгадки таятся в них? Леонардо да Винчи мог бы писать с нее Джоконду. Впрочем, мы и так видим портрет: портрет Джудит Карриол. Не саму Джудит Карриол, а ее портрет, написанный Джудит Карриол. Продуманы поза и жест (прикосновение тонких пальцев к запястью собеседника), антураж и красочная гамма (фиолетовый костюм, который так не идет к ее глазам, но так удачно оттеняет лицо и руки, придавая коже изысканный опаловый отсвет, а волосам – космическую черноту).
Когда она коснулась его запястья, его охватило смутное предчувствие. Нет, не плотское возбуждение; скорее духовное. Его пронзила (да, пронзила; он чувствовал боль) догадка: эта женщина знает… Он испугался. И теперь не мог заснуть. Почему эта женщина явилась именно нынешней зимой, когда в душе его наметился разлад, когда он был одинок, как никогда? Без сомнений, это Бог подает ему знак…
Немолода – около сорока; он умел различить истинный возраст людей, несмотря на все их ухищрения. Лучше бы она была моложе. Молодость легче отвергнуть, отпугнуть. Неуверенная в собственных силах, молодость ищет в себе самой причины неприязни. Джудит же не проведешь. А он чувствовал: следует бежать, спасаться. Вернуться в Холломан и там ждать, когда его призовут. Может ли судьба явиться к мужчине в женском обличье?
Мама. Хочу к Маме. Хочу к своим. Почему я не взял с собой Джеймса? Или хотя бы Мэри? Одиночество ужасно. Зачем я так радовался, убегая от их любви и преданности?
Дрема туманила глаза, веки сами собой смыкались. Сон, великий целитель, избавь меня от страданий, верни мне покой! И сон смилостивился. Последнее, о чем он успел подумать: я не дам ей похитить мою душу. Любой ценой надо остаться самим собой.
Утреннее судебное заседание оба проспали. Но встречи избежать не смогли, столкнулись около мотеля: он – возвращаясь с прогулки; она – выходя из дверей гостиницы. И замерли: в ее глазах – блеск молодой энергии; в его – тревога, усталость, старость.
– Мне кажется, – сказала она, – вы кое-что забыли. Вы забыли свое сердце – там, в Холломане.
Она начинала тщательно продуманную ею атаку. Этого он и опасался.
– Я бываю счастлив только там, доктор Карриол.
– Трудно в это поверить после того, что вы говорили вчера. Тот, кого волнуют дела всего мира, вряд ли может обрести покой в Холломане.
– Нет! Мне не нужно ни другого дома, ни другой работы.
Она кивнула. Фиолетовый цвет придавал ей загадочность: царица холодного, ясного утра.
– Наверно, это так. И все же я хочу, чтобы вы отправились со мной в Вашингтон. Сегодня же.
– В Вашингтон?
– Я работаю там, Джошуа. В Департаменте окружающей среды. Руковожу Сектором № 4. Хотя это, вероятно, вам ни о чем не говорит.
– Ни о чем.
– Сектор № 4 – мозговой центр Департамента.
– Значит, вы – большой человек, – сказал он, чтобы сказать хоть что-нибудь.
– Так оно и есть. И я очень увлечена своей работой, доктор Кристиан.
Казалось, она даже не заметила, что минуту назад назвала его по имени.
– Слишком увлечена, чтобы принять ваш отказ. Вы ведь хотите отказаться, правда?
– Да.
– Я знаю: вы не женаты, любите одиночество. У вас хорошая клиника, хоть и небольшая; вы – отличный специалист. Я вовсе не пытаюсь лишить вас того, что вы любите. Поверьте. И не собираюсь предлагать вам работу в Вашингтоне, если вас настораживает это.
Глубокий, немного тягучий, спокойный голос – слушая его, доктор Кристиан начал успокаиваться. Страхи минувшей ночи показались ему вздором. Она вовсе не хочет выкрасть его из Холломана!
– Просто я хочу, чтобы вы поехали со мной в Вашингтон и встретились там с одним из моих наиболее уважаемых коллег, Моше Чейзеном. Вы его не знаете да и не слышали о нем – Моше занимается совсем другими, нежели мы с вами, проблемами. Он – аналитик статистических данных, работает в моем Секторе. Изучает особенности миграции. Надо, чтобы вы встретились с Чейзеном, прежде, чем он приступит к новым исследованиям. Понимаете, недавно я поручила ему подумать над тем, как следует реорганизовать переселение граждан. Ваши идеи позволят ему взглянуть на весь круг проблем по-новому. Поедем?
– У меня так много дел в Холломане…
– Но едва ли их нельзя отложить на недельку – иначе вы не выбрались бы в Хатфорд.
– На неделю?
– Всего на неделю.
– Хорошо, доктор Карриол. На неделю согласен. Но – ни минуты больше!
– Благодарю вас! Меня зовут Джудит – я ведь еще не представилась? Пожалуйста, зовите меня по имени. Да и я предпочла бы звать вас – Джошуа.
Они вернулись в мотель.
– Но сначала я должен заехать домой, – сказал он, желая поиграть на ее нервах и, может быть, заставить отступиться от затеи.
– Пожалуйста! Кстати, могу отправиться с вами вместе, – она взяла его под руку. – А потом сядем на ночной поезд до Вашингтона. Ведь Холломан – как раз на той ветке.
– Я не заказывал билет, мест может и не оказаться.
Она рассмеялась:
– Ну, что вы! Для меня билеты всегда найдутся.
Выхода не оставалось, пришлось согласиться.


В автобусе на Холломан доктор Карриол не отрываясь смотрела в окно, скрывая бурную радость победительницы, а доктор Кристиан размышлял о том, что заставило его поддаться на уговоры.
Он терпеть не мог отлучаться из клиники, хотя ничто не требовало его постоянного присутствия там. Она подловила его: почему нельзя смотаться в Вашингтон, если можно выехать на суд в Хатфорд? Не мог же он признаться, что суд над Маркусом – при всей драматичности – был для него чем-то вроде небольших каникул. А вот поездка в столицу, да еще с какими-то научными беседами, никак не похожа на пикничок. Теперь поздно менять решение, она уже не отступиться. Его не покидало ощущение, что эта женщина манипулирует им. Предчувствия никогда не обманывали его: нет, надо во что бы то ни стало избежать поездки в Вашингтон.
Ждать автобуса, чтобы доехать до Оук-стрит, она не захотела, предпочла идти пешком. Но отдать ему свою сумку отказалась:
– Я всегда путешествую налегке. Чтобы не торчать потом в ожидании джентльмена, который поможет даме: напрасная трата времени!
У самого дома он снова заколебался: вечный страх холостяка перед любопытством, с каким Мама встретит гостью. Поэтому привел Карриол в 1045-й, оставил вещи, свои и ее, на черной лестнице, осторожно приоткрыл дверь.
Раньше здесь была кухня, потом ее переоборудовали в приемную… Пусто. Слава Богу! Можно незамеченным пробраться в кабинет.
Но в холле они столкнулись с Эндрю.
– Ты уже вернулся? Что так быстро? – изумился брат.
Тут он заметил женщину за спиной Джошуа. В Холломане женщины так вызывающе не одеваются. Надо полагать, эта леди – из большого и процветающего города.
– Джудит – мой младший брат Эндрю. Дрю, позволь представить тебе доктора Джудит Карриол. Мы вместе были на суде. Доктор Карриол считает, что мне полезней съездить в Вашингтон, чем заниматься делом Маркуса. Она вроде бы хочет подбросить мне небольшую работенку – так, на неделю…
– Доктор Карриол! Я так рад! – красивый молодой человек (не то, что его брат) шагнул к ней с протянутой рукой. – Я вас знаю. Вернее, читал ваши работы. Джеймс, Джеймс!
Шквал приветствий, комплиментов, расспросов. Семья, которая так занимала ее во время чтения досье на доктора Кристиана, была в сборе. Такой удачи она даже не ожидала. Пожалуй, теперь ей удастся выяснить, что связывает Джошуа с домочадцами. Сразу видно: перед ним благоговеют. Как ему удалось не превратиться в законченного эгоиста в такой обстановке? А ведь смог… Вскоре она поняла: он просто не понимает, как всякое его слово, всякий жест воздействуют на окружающих. Его слушают? Да ведь так заведено в доме: Мама возложила на него отцовские обязанности. Мама… Обязательно увидеть эту женщину, о которой довелось столько читать в материалах из папки Чейзена!
Но встретились они лишь через несколько часов, заполненных осмотром пациентов, экскурсией по 1045-му дому, в том числе по кабинету трудотерапии, занимавшему весь верхний этаж.
Карриол сочла клинику Кристианов лучшей из всех, что видела. Дело, которое держится на общесемейной любви к работе и на непререкаемом авторитете главы семейства, обречено на процветание. Поприсутствовав на осмотре пациента, она окончательно убедилась, что в этом доме царит нечто вроде культа, причем больные поклоняются тому же божеству. Все, ради чего специалисты часами просиживают над книгами, доктор Кристиан угадывал сам, интуитивно. И пациенты чувствовали это. Они получали от своего доктора мощный заряд духовной энергии. Даже спустя много лет (убедилась она, побеседовав с его давними клиентами), они не теряют духовной близости с исцелителем. Психолог высшей пробы – тот, кто интуитивно находит дорогу к чужому сердцу и уму. Кристиан умел ощущать всю глубину чужих страданий. Несчастные домочадцы – им доставалось куда меньше, чем посторонним.
«Он без труда покорил бы мир», – думала она, следуя за ним по галерее между домами. – «Если бы захотел. Но он никогда не задумывался, что этот мир принадлежит ему. Может, мир даже создан для него».
Мама пребывала в хлопотах и смятении. Мэри сразу сообщила ей о гостье; сообщила с радостью – и не без преувеличений. Поэтому Мама, обрадованная тем, что сын наконец-то привел в дом избранницу, да еще и коллегу, засуетилась. Карриол поняла, откуда это оживление. Пока ждали обеда (Мама настояла, чтобы они задержались и отобедали), она наблюдала за Мэри. Единственная сестра доктора Кристиана держалась наособицу, в стороне от остальных, и на мамину суету взирала весьма холодно… Осуждая? Стыдясь? «Лицо ее светло – душа ее темна», – подумала Джудит. Не адская тьма, не черная злоба – просто сумерки, в доме, где не зажгли свечу.
И еще Джудит обнаружила, что в досье на Кристиана есть пробелы. Например, там ничего не говорилось о внешнем облике членов семьи. Она смотрела на большую фотографию Джо Кристиана в пластмассовой рамке, светло-зеленой с золотыми крапинками. Эндрю и Джошуа не похожи. Джошуа – копия отца, а не матери. Интересно, интересно…
Оба дома Кристианов очаровательны. Первый этаж 1047-го – что-то вроде джунглей с полотен таможенника Руссо: несуществующая в природе симметрия и стерильность, на пышных растениях – ни одного уродливого или подсохшего по краям листочка. Появись здесь львы и тигры – настоящие, с когтями и клыками, но с райским добродушием на усатых мордах, – путь им обязательно освещала бы та же круглая, пучеглазая луна, которую рисовал Руссо. В этих джунглях нет места смятению души. Эти джунгли – мир будущего. Будущего, которое может создать Джошуа Кристиан.
И Мама. Удивительно! Джудит не ожидала, что Мама окажется такой простодушной женщиной, даже простоватой. А она именно такая. И еще – очень сильная. Энергичная. Совсем не интеллигентная, мягкотелая. Такой к лицу раннее замужество, но не раннее вдовство. Теперь ясно, какое воспитание получил Джошуа Кристиан и почему с юности сделался главой семейства. Мама по наитию, а не по расчету лепила из сына того, кто теперь зовется доктором Кристианом. Ей достался превосходный материал. У четырехлетнего мальчика уже хватало мужского упрямства и мужской сосредоточенности, чтобы стать вожаком стаи. Ничего удивительного, что младшие боготворили брата, а мать была просто в него влюблена. Понятно, почему естественные влечения не затронули его; возможно, страсть не проснется в нем уже никогда. Впервые в жизни Карриол испытывала приступ острой человеческой жалости: бедный, бедный маленький мальчик!
На вокзале, предъявив удостоверение, Карриол купила билеты в купейный вагон: роскошь, которая удостоверяла для Кристиана высокое общественное положение его спутницы. Одно дело – слышать от человека, сколь важен его пост, другое – собственными глазами убедиться в этом. После того, как проводник – без всяких напоминаний, сам – принес им кофе и бутерброды, доктор Кристиан почувствовал, что впервые в жизни получает от поездки настоящее удовольствие.
Но усталость, не покидавшая его, была сильнее. С чего он взял, будто поездка с этой женщиной должна перевернуть всю его жизнь? Так, всего лишь вояж к каким-то программистам, которым следует объяснить, что за статистическими данными, которыми они забавляются на своих компьютерах, – стоят живые люди, их души и плоть, их чувства и привычки. А через неделю – назад в Холломан, в будни. Однако выходило не убедительно. Это женщина (она сидела рядом с ним, хотя для женщины, с которой вас связывает лишь короткое знакомство, естественней было бы выбрать место напротив спутника) что-то скрывает.
Только когда поезд замедлил ход и нырнул в непроглядную темень туннелей за Манхеттеном, доктор Кристиан решился заговорить:
– Помню я как-то читал рассказ об этих туннелях… Поезд попал в какую-то пространственно-временную дыру и целую вечность носился из туннеля в туннель… Сидя здесь, в это можно поверить:
– Это точно.
– Но если представить себе, что это случилось и мы обречены на пожизненное заключение в своем купе, – что бы мы стали делать? О чем говорить? Были бы вы хоть тогда совершенно откровенны со мной?
– Как знать, – вздохнула она.
Карриол повернулась к нему, но в тусклом свете маленькой лампы на потолке лицо спутника казалось таким мертвенно-бледным и отталкивающим, что она снова отвернулась. И улыбнулась, глядя на свободное место напротив:
– А что, было бы очень мило… Не могу представить себе, что есть человек, с которым я хотела бы провести целую вечность… Надеюсь, вы понимаете, что я не имею в виду ничего непристойного.
– Непристойного? О чем вы? Она не ответила.
Если бы мы очень захотели, то могли бы заставить наш поезд нырнуть в такую же пространственно-временную дыру. Бесконечность – она внутри человека. Человек может разрушить границы времени.
Слава Богу, что в этот момент она не смотрела на него. Иначе заметила бы в его глазах растерянность: может, эта женщина умеет читать мысли?
– Вы могли бы сделать это, Джошуа. Могли бы помочь людям отыскать в душах стену непонимания, ими возведенную. И объяснить, как разрушить ее.
– Этим я и занимаюсь.
– Только не в тех масштабах. А как на счет всего человечества?
– Я ничего не знаю о мире за пределами Холломана. Да и знать не хочу.
Он откинулся на стенку сиденья.
Они сидели в тишине – только перестук колес и бесконечная тьма. Вечность темна? Темень вечна? Имя этой тьме – печаль: терпкая и долговечная, как запах мускуса.
Когда поезд въехал под грязные своды станции Пенн, он зажмурился от яркого света: будто в зале, освещенном тысячью канделябров, он предстал перед миллионами любопытствующих, похотливых взглядов.


После Пенна, когда поезд начал двигаться короткими перебежками от остановки до остановки, оба забылись тяжелым сном под перестук колес на стыках, протянув ноги на свободное сидение напротив и склонившись в стороны друг от друга. Проснулись они только от скрежета: колес у столичного перрона и – двери, раздвинутой проводником.
Здесь уже Карриол чувствовала себя как рыба в воде. Она повела своего спутника к автобусной остановке – мимо мраморного Пантеона Героев Америки; доктор Кристиан брел чуть позади.
– Наш департамент недалеко отсюда, сказала она, показывая на север, хотя для него это было пустым звуком. – Только сначала лучше заехать домой: освежимся с дороги.
Мартовское утро выдалось солнечным и теплым; можно было надеяться на раннюю и дружную весну. Увы, вишни еще не зацвели: с каждым годом деревья оживали все позже. «О, небеса, вдохните в них жизнь!» – молча молила она. – «Дайте мне увидеть, как деревья вновь покроются розоватой пеной! Я ведь тоже жертва этого нервоза тысячелетия, о котором говорит этот человек. Или… или – жертва этого человека?»
В доме было свежо: уезжая, она оставила приоткрытым несколько форточек.
– Дом еще не достроен, – извинилась она, приглашая его войти. – Он стоил мне больших денег. Боюсь только, после Холломана обстановка покажется вам неприхотливой.
– Что вы, у вас очень красиво, – искренне ответил он, разглядывая гарнитур «Королева Анна» светлого дерева, кресла и диваны с парчовой обивкой, солнечные блики на коврах.
Они поднялись по светлой, медового оттенка лестнице, прошли через холл, отделанный панелями того же цвета. В спальне стояла только широкая кровать.
– У меня редко бывают гости, поэтому за отделку комнаты для них я еще не бралась. Вам здесь будет удобно? Или предпочтете гостиницу, например, нашу, служебную?
– Мне и здесь нравится, – он поставил на пол чемодан.
– Здесь – ванная.
– Спасибо.
– Похоже, вы устали. Вздремнете?
– Нет, мне бы только принять душ да переодеться.
– Вот и хорошо. А потом – в департамент. Там и позавтракаем. Познакомлю вас с Моше Чейзеном, побеседуете, а вечером где-нибудь поужинаем, она жалобно улыбнулась: – Боюсь, у меня в холодильнике пусто…
И вышла, оставив его в одиночестве.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Символ веры третьего тысячелетия - Маккалоу Колин

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава ivГлава vГлава viГлава viiГлава viiiГлава ixГлава xГлава xiГлава xiiГлава xiii

Ваши комментарии
к роману Символ веры третьего тысячелетия - Маккалоу Колин


Комментарии к роману "Символ веры третьего тысячелетия - Маккалоу Колин" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100