Читать онлайн Неприличная страсть, автора - Маккалоу Колин, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Неприличная страсть - Маккалоу Колин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.45 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Неприличная страсть - Маккалоу Колин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Неприличная страсть - Маккалоу Колин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Маккалоу Колин

Неприличная страсть

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2

После ленча Майкл снова отправился на пляж, на этот раз вместе с Нейлом, Мэттом и Бенедиктом. Наггет отказался, а Льюс куда-то пропал.
Мэтт, как заметил Майкл, двигался с поразительной уверенностью — Нейлу достаточно было слегка тронуть его за локоть, руку или плечо, чтобы он сразу же взял нужное направление. Майкл внимательно следил, как Нейл это делает, чтобы в его отсутствие взять роль поводыря на себя. Наггет просветил его, когда они принимали душ, что на самом деле Мэтт вовсе не слепой, причем привел целую кучу медицинских подробностей, но для Майкла было совершенно очевидно, что Мэтт не способен видеть. Когда человек притворяется слепым, он обычно идет ощупью, часто спотыкается, разыгрывая целый спектакль. Мэтт же держался с большим достоинством и сдержанностью, не позволяя болезни сломить себя.
Сейчас по пляжу рассеялись человек пятьдесят, хотя он вполне мог вместить и тысячу и при этом не казаться переполненным. Все были голые, многие сплошь покрыты шрамами, некоторые с увечьями. Были здесь и кое-кто из младших офицеров, выздоравливающих после малярии и прочих тропических неполадок в организме, так что присутствие троих, внешне совершенно целых и здоровых людей из отделения «Икс», по слишком сильно бросалось в глаза. Тем не менее, заметил Майкл, общительность их ограничивалась рамками своих отделений, и они собирались вместе по признаку одинакового заболевания: неврологические отдельно от желудочно-кишечных больные из отделения общей хирургии не смешивались с пациентами хирургии восстановительной или костной. Выздоравливающие из числа персонала тоже образовали свою группу.
Психические из отделения «Икс» расположились подальше от всех остальных, чтобы их не могли обвинить в преднамеренном подслушивании, и полезли в воду. Поплескавшись примерно с час в море, тепловатом, как ванна грудного младенца, они разлеглись на песке и сохли, покрытые песчинками, похожими на крошечные блестки. Майкл свернул сигарету, прикурил и подал Мэтту. Увидев это, Нейл слегка улыбнулся, но ничего не сказал, только поглядел, как Майкл принялся ловко скручивать другую — для себя.


«Неплохое место по сравнению с лагерем», — думал Майкл, глядя на воду, прищурившись, чтобы солнце не било в глаза. Кольца сизого сигаретного дыма некоторое время плавали перед ним в воздухе, а затем, подхваченные ветром, растворялись где-то наверху. И неплохо обрести новую семью, после батальона, хотя члены этой семьи связаны между собой куда теснее, и ими мягко управляет женщина, как и должно быть во всех семьях. Это приятно, что рядом женщина. Сестра Лэнгтри являла собой нечто большее, чем просто мимолетное общение с женщинами, как это было все шесть лет, и он уже почти забыл, какие они, женщины; забыл их походку, запах и то, как сильно они отличаются от мужчин. Именно она, сестра Лэнгтри, установила в отделении «Икс» семейную атмосферу, и никто, даже Льюс, не смел говорить о ней гадости или проявлять неуважение. Да, конечно, она настоящая леди, но важнее всего было то, что она воплощала в себе нечто большее. Дамы, у которых за душой не было ничего, кроме изысканных манер и изящных поз, никогда не интересовали его. А сестра Лэнгтри, как Майкл начал теперь понимать, обладала такими качествами, которые он высоко ценил, и большинство мужчин их тоже ценили. Не боялась высказывать свое мнение, не боялась мужчин только потому, что они мужчины.
Поначалу она немного вывела его из себя, но, если быть до конца честным, он сам виноват. В конце концов, почему женщина не может обладать властью, если она умеет применять ее? У сестры Лэнгтри это получается, и при этом она остается невероятно женственной, с ней очень, очень хорошо. И она явно не пользуется всякими уловками, чтобы держать эту пеструю команду мужчин в повиновении, сомневаться тут не приходится. Они любят ее по-настоящему. А это означает, что они прекрасно осознают ее пол.
Он сначала ничего не увидел, но за день, проведенный в ее обществе, после двух бесед, он начал ощущать это. Нет, конечно, речь не шла о том, чтобы наброситься на нее и затащить в постель, здесь все куда тоньше и выше; постепенно глаза вдруг начинают видеть ее губы, шею и плечи, ноги… Мужчина выключается из жизни, если он не в состоянии иметь что-то, кроме постыдного удовольствия мастурбации, но когда рядом появляется женщина, то застывшие в теле соки снова начинают разливаться по сосудам, заставляя пробуждаться недосягаемые мечты. Сестра Лэнгтри не яркая картинка, она — настоящая. Хотя это ничего, в сущности, не меняло — для него она остается красивой мечтой. Что поделаешь, война, и женщин не хватает. Она принадлежит к верхушке общества, дочь богатого переселенца. В мирное время он никогда бы и не встретил такую женщину, как она.
Бедняга Колин, он бы возненавидел ее. Не так, как Льюс, потому что Льюс в то же время хотел ее да еще и любил, несмотря ни на что. Он мог сколько угодно обманывать самого себя, считая, что единственным его чувством к ней была ненависть, но все это потому, что он-то ей был не нужен, а этого Льюс понять не мог. Другое дело Колин. Он был совсем не такой, и в этом его несчастье. Они подружились с самого начала. Майкл устремился к нему, как только их батальон сформировали и оказалось, что они вместе. Колин был из тех, кого всегда задирали, потому что он всех раздражал, и вот это самое беспричинное раздражение побуждало окружающих лягать его без всякого видимого повода. Майклу Колин всегда напоминал корову, которую со всех сторон одолевают мухи. А пройти мимо существа, нуждающегося в защите, он не мог — это было у него с детства. Еще совсем маленьким ребенком он вечно собирал вокруг себя хромых уток и прочих несчастненьких.
Колин был тоненький, как девушка, красив какой-то нежной красотой и храбр до безумия. И вероятнее всего, он также страдал от своего внешнего вида и неуверенности в себе, как и Бенедикт. Майкл закопал окурок в песок и в задумчивости посмотрел на Бена. Совершенно ясно, что в его хрупкой оболочке скрываются душевные бури, самоистязание и яростный протест, как это было у Колина. Он готов спорить с кем угодно, что Бен как солдат не знал удержу — это был тот самый случай, когда человек, кажется, сама мягкость, вдруг обезумевает, как только упоение битвой овладевает им, и он делается похожим на героев, описанных в античных мифах. Это часто так бывает: те, чья жизнь проходит в постоянных сражениях с самим собой, кто хочет что-то себе доказать, проявляют дьявольскую храбрость во время атаки. Особенно, если душевные конфликты переходят в болезнь.
Майкл начал с того, что просто жалел Колина, им двигало в первую очередь стремление защитить слабого, но время шло, одна страна сменяла другую, и постепенно между ними возникла странная привязанность, перешедшая позже в дружбу. Они вместе шли в атаку, жили в одной палатке и оба разделяли отвращение к публичным домам и пьянству, когда были в отпуске, потому вполне естественно, что они стремились проводить время в обществе друг друга.
Но дружба нередко ослепляет, и это случилось с Майклом. Однако только в Новой Гвинее он наконец полностью осознал, насколько глубоко несчастен Колин. В их роту попал новый сержант. Это был человек высокого роста, очень самоуверенный, он любил похвастаться, а к Колину он очень скоро начал относиться как к объекту для всевозможных шуток и издевательств. Майкла это не слишком беспокоило, поскольку он знал, что, пока он здесь, никто не посмеет перейти те границы, которые установил он, Майкл. Сержант принял правила игры и дальше не заходил. Так что насмешки, которые он позволял себе в отношении Колина, оставались вполне безобидными и ограничивались мелкими замечаниями и взглядами. Майкл сохранял спокойствие. Он не сомневался, что, как только дело дойдет до серьезных сражений, хрупкий, нежный Колин откроется сержанту с совсем другой стороны.
Тем большим потрясением оказалось для него найти однажды Колина горько плачущим. И ему пришлось приложить немало усилий, чтобы выяснить, в чем дело. Оказалось, сержант предпринял попытки склонить его к половым развлечениям, и это мучило Колина по нескольким серьезным причинам. Он признался, что у него самого именно такие наклонности. Колин знал, что это плохо, что это противоестественно, он презирал себя за это, но ничего не мог с собой поделать. Только вся беда в том, что не сержант был ему нужен, а Майкл.
Никакого отвращения, никакого оскорбленного чувства приличия со стороны Майкла не последовало, только огромная печаль, нежность и жалость к другу, которого давно и искрение любил. Как может человек отринуть дружбу, прошедшую столько испытаний? Они долго говорили, и под конец оказалось, что признание Колина не имеет значения для их отношений, разве что еще больше укрепляет их. Майкл не испытывал пристрастий в этом направлении, но его чувства к Колину не изменились оттого, что он знал теперь о нем правду. Все это — жизнь, мужчины есть мужчины, и все, что в жизни происходит, надо принимать так, как оно есть. Война и само существование в условиях, ею продиктованных, означали для Майкла, что ему придется научиться принимать то, что в мирной жизни он бы отвергнул, не задумываясь. Но здесь ему не приходилось выбирать: другим выходом была смерть в буквальном смысле этого слова. И если выбираешь жизнь, это означает, что вырабатываешь в себе терпимость и не вмешиваешься в личные дела других людей взамен возможности быть оставленным в покое.
Но любовь, которую он вызвал к себе, была любовью возлюбленного, и она ложилась тяжким бременем на его плечи. Майкл тут же почувствовал, как груз ответственности, многократно увеличенный, навалился на него. Сама его неспособность ответить на любовь Колина так, как тот хотел, накладывала на Майкла обязанность еще больше заботиться о нем, побуждала его всячески ограждать от любых опасностей своего ранимого товарища, защищать и беречь. Вместе они прошли через смерть, сражения, тяготы и невзгоды военной жизни, голод, одиночество, разделяли друг с другом тоску по дому, переживали болезни. Безусловно, слишком многое осталось позади, чтобы просто так все выбросить и уйти. И все же… Он не мог испытывать ту же любовь, какую испытывал к нему Колин, и тяжесть своей вины он мог снять только отдавая все свои силы, чтобы помочь, чтобы служить человеку и выполнять свой долг в тех пределах, в которых позволяла его собственная природа. А Колин, несмотря на то что высшее наслаждение половой любви оставалось недостижимым после того дня в Новой Гвинее, весь засветился радостью, расцвел безмерно, до неузнаваемости.
Когда Майкл увидел Колина мертвым, он просто не поверил, не в силах был поверить. Это была быстрая и легкая смерть от крошечного осколка металла, вонзившегося со скоростью звука в основание черепа под коротко остриженными волосами, и Колин тихо упал и так же тихо умер, без крови, без кошмара развороченного тела. Майкл сел около него и долго сидел, стиснув холодную ладонь. Он все ждал, уверенный, что скоро почувствует ответное рукопожатие. В конце концов подошли какие-то люди и оторвали живую руку от мертвой, а потом уговорили Майкла уйти, потому что надеяться было бесполезно, и никогда уже не проснется жизнь в этом безмятежно спящем лице, таком благородном в своем покое. В нем появилась торжественность и приобщенность к чему-то великому. Смерть, наверно, изменила его. Так всегда бывает, ибо сама смерть пуста и бессодержательна. Майкла по-прежнему терзала мысль: а действительно ли мертвое лицо Колина казалось спящим, или же его глаза увидели что-то, и ему просто показалось. Он знал, что такое горе, но сейчас…
А потом, после того как первое потрясение от смерти Колина рассеялось, Майкл с ужасом понял, что рядом с невыносимым горем потери проросли чудесные ростки свободы. Он был свободен! Тяжкое бремя долга по отношению к более слабому и беспомощному существу, камнем лежавшее на его душе, теперь ушло прочь. Пока Колин был жив, сознание этого долга связывало ему руки. Возможно, долг по отношению к Колину не удержал бы его от поисков любви где-то на стороне, но свободным он себя не чувствовал, а Колин был слишком слаб, чтобы отказаться от исключительного права на его, Майкла, душу. Он знал это, как знал и то, что смерть Колина стала для него освобождением, и это мучило его невыносимо.
Все последующие месяцы Майкл жил затворником, полностью ушел в себя, и его особое положение в батальоне только способствовало этому. Солдаты их части всегда отличались чрезвычайной смелостью, но Майкл превзошел всех. Командир называл его суперсолдатом, подразумевая под этим высочайший военный профессионализм, не часто встречающийся среди солдат. Майкл относился к своим обязанностям, как к работе, у него не бывало неудач, потому что он верил не только в свои силы, но и в высшую цель. Он не позволял эмоциям руководить собой, какие бы мотивы не лежали в основе его действий, а это означало, что на него всегда можно было положиться, всегда можно было быть уверенным, что он не потеряет головы и сделает то, что должно быть сделано, невзирая на последствия, даже если это касалось его собственной жизни. Майкл всегда был готов рыть траншеи, проложить дорогу, построить блиндаж или выкопать могилу; он брал неприступные высоты или прикрывал отступление, если считал его необходимым. Он никогда ни на что не жаловался, не доставлял никому хлопот, не обсуждал приказов, даже если про себя уже решил обойти их. На других солдат он действовал успокаивающе, всегда находил слова ободрения, знал, что нужно сказать, чтобы укрепить их мужество. В батальоне считали, будто он заговорен, и утверждали, что он приносит удачу в атаке.
После того как они высадились на Борнео, их отправили выполнять боевую задачу, которая казалась на первый взгляд вполне обычной. А поскольку в батальоне не хватало офицеров, руководить вылазкой поставили того самого сержанта, задиравшего Колина. Людей рассадили на три баржи. Им предстояло продвинуться вдоль побережья, захватить его и затем проникнуть в тыл противника. Предварительная разведка не обнаружила присутствия здесь японцев, но как только начались маневры, японцы оказались тут как тут, и больше половины роты погибло или было ранено. Одна баржа успела уйти — с нее никто еще не высаживался; другая была пробита снарядами и потонула. Майкл с товарищем и тот сержант сумели сгруппироваться, собрали здоровых и легкораненых, и все вместе они погрузили тяжелораненых на третью баржу, остававшуюся на плаву. Пройдя полпути они встретились с катером, шедшим им на выручку. Там были медикаменты, плазма и морфий; первая баржа благополучно добралась до своих, и помощь подоспела вовремя.
Сержант очень тяжело переживал потерю стольких людей и во всем обвинял себя, считая, что погубил их по неопытности — это была его первая самостоятельная операция. И Майкл, из памяти которого не уходили те дни на Новой Гвинее и Колин, счел своим долгом сделать все, чтобы утешить его. Последствия оказались ошеломляющими. Сержант открыл ему свои объятия в буквальном смысле. За эти пять жутких минут Майкл обезумел; хладнокровный суперсолдат, никогда не позволявший чувствам выйти на поверхность, взорвался от гнева. Вот он, адский цикл, закручивается по новой — ненужная любовь, тяжкое рабство обязательств, он сам одновременно и жертва, и причина этой жертвы. И внезапно Майкл возненавидел этого человека такой неистовой ненавистью, какой за всю свою жизнь ни к кому не испытывал. Если бы сержант тогда не начал обхаживать Колина, ничего бы не случилось, потому что Колин просто не решился бы признаться Майклу.
К счастью, в руках у Майкла ничего не было, но ярость, солдатская выучка и неожиданность нападения сделали свое дело, и если бы сержант не успел крикнуть, а люди не подбежали бы вовремя и не оторвали Майкла, все было бы кончено.
Майкл понял, что в те минуты его сознание затопило безумие, и почувствовал себя уничтоженным. Никогда за все годы войны не возникало в нем жажды убивать, он не получал от этого никакого удовольствия, не испытывал ненависти к противнику. Но в этот раз, когда он сдавил горло сержанта руками, в нем вдруг поднялась волна удовольствия, близкая по ощущению разве что к вершинам сексуального наслаждения, и, сжимая большими пальцами подъязычный хрящ лежащего под ним человека, он упивался этим чувством, оно завладело его мозгом, и весь он растворился в какой-то безумной похоти, которую до сих пор презирал в других.
Никто не мог знать, что чувствовал Майкл в эти короткие и страшные секунды, и поняв это, он решил не бороться с последствиями. Он отказался хоть как-то оправдать свои действия, отказался вообще что-либо объяснять, кроме того, что хотел убить.
Командир батальона — находясь под его командованием, можно считать, что тебе повезло на всю жизнь, — за шиворот тащил Майкла к себе, чтобы заставить его говорить. При их разговоре присутствовал только один свидетель — офицер медицинской службы, блестящий врач, человек исключительно высоких моральных качеств. Они сообщили Майклу, что дело попало к дивизионному начальству, что потерпевший настаивает на трибунале и ни в коем случае не ограничится уровнем командования батальоном. — Чертов тупица, педераст, — бесстрастно высказался командир.
— Он был не в себе эти дни, — отозвался Майкл, все еще потрясенный зрелищем человека, вот-вот готового разрыдаться.
— Если ты и дальше будешь продолжать в этом же духе, они признают тебя виновным, — сказал врач, — и ты потеряешь все, что заслужил за эти годы. Все, чем можешь по праву гордиться.
— Пускай признают, — устало ответил Майкл.
— Прекрати, Майкл! — сказал командир. — Ты стоишь десятерых таких, как он, и сам знаешь это.
— Я хочу вырваться отсюда, — проговорил Майкл, закрывая глаза. — Джонно, я по горло сыт этой войной, осточертело мне все это!
Двое других обменялись взглядами.
— Тебе нужен хороший отдых, это совершенно ясно, — бодро заявил полковой врач. — И в любом случае насчет суда заткнись. А вот лучше скажи мне: как насчет удобной мягкой кроватки в уютном симпатичном маленьком госпитале, а? Рядом симпатичная маленькая сестренка, ухаживает за тобой и все такое?
Майкл приоткрыл глаза.
— Прямо рай какой-то, — пробормотал он. — А что я должен делать, чтобы вознестись туда?
— Да просто стой пень пнем, — ухмыльнулся врач. — Я отправлю тебя на Базу номер пятнадцать с подозрением на психическое расстройство. В увольнительных бумагах об этом ничего не будет сказано, это мы тебе обещаем. А вот нашему приятелю-сержанту придется трубить отбой.
Сделка состоялась. У Майкла приняли оружие, погрузили в машину «скорой помощи» и доставили на аэродром. А оттуда — на Базу номер пятнадцать.
Значит, он в уютном симпатичном маленьком госпитале на удобной мягкой кроватке, а рядом симпатичная маленькая сестренка, так что ли? Но сестра Лэнгтри как-то не подходила к определению симпатичной маленькой сестренки. Он уже нарисовал в своем воображении что-то пухлое, сорокалетнее, с материнским деловым выражением лица. А она оказалась изящной упругой штучкой, едва ли старше его самого, с самомнением почище полкового бригадира да и с мозгами не хуже генерала…
Майкл очнулся от воспоминаний и увидел, что Бенедикт пристально смотрит на него, не мигая, и он уже улыбнулся ему с искренним расположением, когда в его голове раздался предупредительный сигнал. Нет, никогда больше! Даже ради этого несчастного бедолаги с полуголодным тоскливым взглядом бездомного пса! Никогда, никогда. В конце концов, знание — лучшее оружие, и он теперь в состоянии сам решить, в каком месте подвести черту под дружескими отношениями. Не то чтобы Майкл принял Бенедикта за гомосексуалиста, просто ему очень нужен друг, а все остальные не проявляют к нему ни малейшего интереса. И не мудрено. В нем явно бросается в глаза какая-то непонятная окаменелость, которую Майкл уже не раз встречал в других, и всегда это означало одиночество. Такие люди странно на все реагируют. Вместо того чтобы, например, ответить насмешкой на насмешку, они вдруг начинают разглагольствовать о религии или говорят о таких вещах, которые обычно люди не замечают. Бен скорее всего до смерти пугал девушек и сам в свою очередь безумно боялся их. Майклу пришло в голову, что Бен, вероятно, относится к тем людям, чья жизнь проходит в своего рода эмоциональной пустыне, она изначально бесплодна… Неудивительно, что он так любит сестру Лэнгтри — она обращается с ним, как с нормальным, в то время как все остальные считают его попросту придурком. И еще они чувствовали в Бенедикте яростную неистовую силу, не отдавая себе в этом отчета, за исключением, может быть, Нейла, который все-таки много повидал. Господи, какой же это, наверно, был солдат!
В эту секунду в лице Бена что-то шевельнулось; оно все съежилось, ноздри как будто склеились, взгляд остекленел. На глазах у Майкла он превратился в камень. Майкл с любопытством обернулся, чтобы посмотреть, что же это увидел Бенедикт и что привело его в такое состояние. С дальнего конца пляжа гордо вышагивал Льюс, направляясь в их сторону. И было чем гордиться. Высоко поднимая ноги, он шествовал походкой спасителя человечества, великолепно сознавая, какое впечатление производит. Солнце играло на золотистой коже прекрасного тела, высвечивая длинный и толстый половой член, который издевательски покачивался при каждом его шаге, заставляя всех мужчин на пляже изнывать от угнетающего чувства собственной неполноценности и втайне исходить черной завистью.
— У, сволочь! — уточнил Нейл, с силой вонзая загрубевшие пальцы ног глубоко в песок, напоминая крота, вознамерившегося в конце концов закопаться полностью. — Господи, дай мне силы взять в руки бритву и освободить его от этого груза!
— Ох, как мне хотелось бы его видеть в этот момент, — мечтательно отозвался Мэтт.
— Такое зрелище стоит посмотреть, — с довольным видом прибавил Майкл.
Льюс приблизился и, сделав изящный полукруг, остановился прямо над ними, небрежно поглаживая рукой безволосую грудь.
— Немножко тенниса, а, ребята? — произнес он, размахивая воображаемой ракеткой.
— О, здесь корт есть? — осведомился Майкл с простодушной радостью в голосе. — Тогда я, пожалуй, сыграю с тобой.
Льюс подозрительно посмотрел на Майкла, и постепенно до него начало доходить, что над ним попросту насмехаются. — Хочешь обвести меня вокруг пальца, сволочь язвительная? Ничего не выйдет! — ошеломленный, сказал он.
— Почему же? — ухмыльнулся Майкл. — У тебя лишний есть, вон какой большой. Очень мне пригодится.
Мэтт и Нейл громко заржали, Бенедикт тоже не выдержал и смущенно прыснул. В ответ раздался хохот — это ближайшая к ним группа навострила уши и теперь с виноватым видом поглядывала на них. Льюс замер, неуверенный в том, как действовать дальше, но заминка длилась десятую долю секунды. Он пожал плечами и направился к воде, как будто с самого начала его интересовало только купание.
— Это очень хорошо, Майкл, — бросил он через плечо, — очень-очень хорошо. Я рад, что ты заметил.
— Да как же можно не заметить такую вещь? Я было сначала подумал: неужели из сиднейского моста болт вывалился? — крикнул Майкл ему вслед.
Еще одна компания на берегу бросила попытки притворяться, будто им совершенно не интересно, и разразилась громким хохотом; торжество переросло в фарс. Нейл схватил горсть песка и шутливо бросил его в Майкла.
— Отлично сказано, старик, — проговорил он, вытирая глаза. — Эх, жаль, я сам не сообразил!
Когда сестра Лэнгтри снова появилась в отделении — это было сразу после пяти — и обнаружила, что ее паства единогласно признала Майкла достойным своим членом, она почувствовала себя так, будто в душе у нее запели трубы, провозглашая долгожданную победу. Вопрос их отношения к нему имел для нее огромное значение, и она мысленно внушала им свое желание. Почему ей так нужно было, чтобы он им понравился, она еще не до конца решила, но подозревала, что скорее ради него самого, чем ради них.
В первый момент он просто возбудил ее любопытство, потом в ней взыграло чувство справедливости и, наконец, появился настоящий глубокий интерес. Сомнения ее касались даже не столько его самого, сколько Нейла, вожака и заводилы отделения «Икс». Нейл не слишком-то тепло приветствовал Майкла; он и сам мог поиздеваться, но он к тому же еще и лидер, личность, обладающая определенной властью, и для других, в том числе и для Льюса, он был примером, так что ему вполне под силу превратить отделение «Икс» для новичка в ад, рай или чистилище.
И когда она увидела, что Нейл обращается с Майклом как с равным, она почувствовала к нему великую благодарность. Все теперь будет хорошо, и для Майкла, и для остальных тоже.
Потом пришла очередь Бенедикта восторгаться. Оказалось, что Майкл играет в шахматы, а это, судя по всему, была единственная мирская слабость Бена. Но Нейл шахматами не интересовался. Наггет боялся играть, Мэтт раньше не прочь был поиграть, но теперь он не видел, а держать все время образ доски с фигурами в воображении было для него слишком большим напряжением. Льюс играл неплохо, но его всегда во время игры разбирало превращать партию в драматическое действо борьбы добра со злом, а Бен так расстраивался, что сестра Лэнгтри сочла за благо запретить ему играть с Льюсом.
Глядя на Бена, удобно устроившегося после обеда на скамейке с шахматами напротив Майкла, сестра Лэнгтри испытала наконец блаженное чувство покоя. «Как хорошо все-таки иметь союзника», думала она, слишком великодушная, чтобы ее мог уязвить тот факт, что Майкл явно преуспел там, где ее усилия оказались бесплодны.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Неприличная страсть - Маккалоу Колин



Читается сложно, но оторваться невозможно.
Неприличная страсть - Маккалоу КолинМатильда
21.06.2015, 16.33





М да... такие противоречивые чувства, такой сложный роман.. Кто любит психологические-советую почитать..Почитаю еще этого автора. Ставлю 10 из 10.
Неприличная страсть - Маккалоу Колинстальная жена
6.11.2015, 21.39








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100