Читать онлайн Осенний мост, автора - Мацуока Такаси, Раздел - Глава 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Осенний мост - Мацуока Такаси бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Осенний мост - Мацуока Такаси - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Осенний мост - Мацуока Такаси - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Мацуока Такаси

Осенний мост

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 4
Настоятельница Мусиндо

Верность, ведущая к самопожертвованию, считается наивысшим идеалом самураев. Причины этого нетрудно понять. Великодушные могли бы сказать, что это происходит из-за того, что желаемое принимают за действительное. Другие могли бы выразиться и более резко.
Подлинная история кланов империи написана кровью предательств. Однако же, если прочесть то, что было увековечено, то можно подумать, будто великие герои легенд вновь и вновь возвращаются к жизни.
Так стоит ли удивляться тому, что те, кто взрастает на лжи, сами становятся лжецами?
«Аки-но-хаси». (1311)
1882 год, монастырь Мусиндо в горах к западу от Эдо.


Преподобная настоятельница Мусиндо, Дзинтоку, уселась на возвышении в главном зале для медитаций. Она низко поклонилась гостям, которых ввели в зал две молодые женщины, одетые как буддийские монахини давних времен; головы их были покрыты капюшонами из грубой коричневой ткани, такой же, из которой были пошиты рясы. Преподобная настоятельница была одета точно так же; она отвергала наряды из более дорогого и более удобного шелка, который полагался бы ей по рангу. Она и ее помощницы носили капюшоны потому, что не брили голову налысо, как это обычно было принято у буддийских монахинь. Преподобная настоятельница обнаружила, что монахини с длинными, блестящими, красивыми волосами получали куда меньше пожертвований, чем те, которые выглядели более бедными и смиренными. Поскольку настоятельница не желала брить голову, то она не могла требовать этого и от остальных. Вся ее методика сводилась к тому, чтобы вдохновлять последовательниц своим примером. Это был единственный способ добиться нравственной подлинности, а ее авторитет в монастыре Мусиндо базировался главным образом именно на нравственной достоверности.
Сегодня у них было сорок гостей, вчера — сорок один, позавчера — тридцать семь. Женские наряды представляли собою, как ныне было принято в городах, смесь западных и японских деталей: кимоно в сочетании с английскими шляпками и французскими туфельками, и время от времени — еще и жакет американского покроя в качестве верхней одежды. Мужчины склонны были придерживаться одной тенденции, либо одеваться чисто по-западному, от шляпы до ботинок, либо исключительно по-японски, в кимоно и деревянные сандалии. Никто больше не забирал волосы в хвост, и никто не ходил с мечами. И то, и другое находилось под запретом. А если бы и не запрет, кто стал бы их носить? Самураев больше не было, а носить мечи прежде дозволялось лишь самураям.
Поток посетителей неуклонно возрастал последние три года, с того момента, как настоятельнице пришло в голову устраивать экскурсии в храм. За это ей следовало поблагодарить новое императорское правительство. Посетителей становилось все больше благодаря увеличивающемуся интересу к древним японским традициям; увеличение интереса шло параллельно с интенсивной правительственной кампанией модернизации. Это было не настолько странным, как казалось на первый взгляд. Хотя модернизация означала принятие западных методов и образа действия в промышленности, науке, войне, политике и одежде, она сопровождалась не менее энергичной кампанией по сохранению старинных культурных традиций. «Западная наука, восточная добродетель». Таков был официальный лозунг. Но кто мог точно сказать, что именно из себя представляет восточная добродетель?
Преподобная настоятельница испытывала на этот счет определенные сомнения. Традиции, навязанные режимом сёгунов Токугава, ныне лишившимся доверия и свергнутым, никак не могли быть подлинными. Если верить новому правительству, сёгуны на двести пятьдесят лет остановили развитие общества и внедряли разнообразные двуличные выдумки, дабы утвердить свою власть и грабить, бросать в тюрьму, мучать, порабощать, ссылать, убивать и всячески угнетать и запугивать всех, кто им противостоял — тактика, от которой нынешнее правительство, если верить его утверждениям, целиком и полностью отказалось. Конечно же, не следовало бездумно отвергать все обычаи и манеры той эпохи, поскольку некоторые из них были подлинными и глубоко чтимыми традициями, идущими из прошлого — сёгуны лишь присвоили и использовали их. Так что новое правительство не только заключало договоры, создавало армию и флот, конфисковывало земли и имущество клана Токугава и лихорадочно писало новые законы, которые соответствовали бы представлению западных стран о реформах, но еще и определяло, что традиционно, а что нет. И в официальных заявлениях регулярно повторялись две формулировки.
«Испокон веков…»
«Со времен незапамятных…»
Преподобная настоятельница достаточно знала о лжи, чтобы распознать слова, призванные скорее скрыть что-то, чем разъяснить. Она подозревала, что речь идет скорее о вымысле, чем о сохранении. Ведь намного проще добиться согласия, цитируя мудрецов древности, чем убедить людей рискнуть и принять новшества. И тем не менее настоятельница была признательна правительству за то, что монастырь Мусиндо оказался включен в список Национальных исторических памятников.
— Уважаемые гости, — сказала настоятельница, — мы почтительно благодарим вас за то, что вы дали себе труд навестить наш уединенный и скромный храм.
Хоть Мусиндо и вправду был скромен, уединенным он уже не был. Через лежащую внизу долину протянулась новая дорога, соединяющая побережье Тихого океана с Японским морем. На самом деле, теперь добраться до этого храма было довольно легко, но необходимость покинуть город вызывала ощущение паломничества, отсутствовавшее при посещении какого-нибудь из более знаменитых городских храмов. Учитывая предназначение Мусиндо, это было скорее преимуществом. А потому настоятельница считала, что не вредно будет лишний раз намекнуть на уединение.
— Мир вокруг нас изменяется стремительно и неумолимо. Мы же здесь живем в точности так же, как ушедшие от мира обитатели Мусиндо жили шесть столетий назад, следуя Пути Будды.
Строго говоря, Мусиндо не был заселен монахами непрестанно на протяжении этих шести веков, но настоятельница не считала эту подробность значительной. Где однажды был храм, там всегда будет храм.
— В завершение экскурсии вы можете, если пожелаете, присоединиться к монахиням за их дневной трапезой. Это очень простая трапеза, состоящая из овсяной каши, соевой похлебки и маринованных овощей.
На самом деле, эта трапеза ничем особо не отличалась от того, чем большинство присутствующих питалось еще недавно, когда они, по большей части, были крестьянами, не имеющими ни прав, ни собственности, ни родового имени. Быстрые перемены влекут за собой короткую память.
— Вас разделят на две группы. Первая сперва осмотрит храм, затем — территорию монастыря, вторая пройдет в обратной последовательности. — Настоятельница снова поклонилась. — Желаю вам приятно провести время. Если у кого-нибудь возникнут вопросы — спрашивайте, не стесняйтесь.
Настоятельница подождала, пока гости покинут зал для медитаций, чтобы приступить к экскурсии, а затем встала и прошла в обособленный уголок, приютившийся у восточной стены монастыря. Это было единственное в Мусиндо место, где духовная практика длилась непрерывно, — и единственное, куда не водили экскурсии. Настоятельница почтительно поклонилась в воротах, прежде чем пройти на отгороженную территорию смотрителя.
Как всегда в это время дня, он возился в огороде. Настоятельница мысленно называла его святым — сперва в шутку, а затем, к собственному удивлению, и вполне серьезно. Святой был очень предсказуем. Он следовал, без малейших отклонений и пропусков, распорядку, установленному более двадцати лет назад чужеземным монахом по имени Джимбо.
Шесть часов медитации до рассвета, затем чаша овсянки и какой-нибудь маринованный овощ — вот и все его пропитание в течение дня. Как столь крупный человек мог прожить на столь малой порции пищи, оставалось загадкой. И тем не менее, ему это удавалось. Остальную часть утра он, как вот сейчас, проводил в огороде: выпалывал сорняки, осторожно выбирая насекомых, чтобы не повредить им, подметал опавшие листья и, кланяясь им, складывал их в компостную кучу, и собирал овощи для еды и заготовки впрок. После двух часов полуденной медитации святой принимался убирать остальную территорию монастыря и, когда требовалось, чинить здания, ограду или дорожки. Затем, перед вечерним омовением он выходил к наружным воротам монастыря и раздавал леденцы и сладкие лепешки детям из соседней деревни, Яманака, у которых пользовался большой любовью. Их, по всей вероятности, поражало, что такой огромный человек может быть таким терпеливым и добрым.
Он был терпелив и добр с детьми, потому что Джимбо был терпелив и добр с ними, а он следовал примеру Джимбо во всем. Но Джимбо не готовил ни леденцы, ни сладкие лепешки. Святой каким-то образом научился этому искусству за время своих скитаний, двадцать лет назад. Это было еще до того, как он стал святым, настоятельница — настоятельницей, заброшенный монастырь Мусиндо вновь начал действовать, а князья западной Японии свергли сёгуна Токугава.
— Твой огород прекрасен, — сказала настоятельница. Она всегда разговаривала с ним, как только выдавался удобный случай, скорее по привычке, чем потому, что ожидала, что он ответит как-нибудь иначе, не так, как всегда. — Прекрасно, что овощи и цветы могут цвести и разрастаться, когда ты так осторожно убираешь с них насекомых.
Смотритель поднял голову и улыбнулся, или, точнее сказать, заулыбался еще шире, потому что улыбался он почти непрестанно. А затем он произнес одно из двух слов, составлявших весь его словарь.
— Кими, — сказал он.


1861 год, монастырь Мусиндо.


Деревенские дети наблюдали за происходящим из леса. Их родители строго-настрого велели им держаться подальше от сотен сёгунских мушкетеров, занявших монастырь Мусиндо. Это был разумный совет, поскольку когда самураи принимаются сражаться друг с дружкой, всегда умирают ни в чем не повинные люди, которых угораздило очутиться рядом, — а тут явно назревала драка. Кими, конечно же, вовсе не собиралась пропускать приближающееся эффектное зрелище. Хотя она была девчонкой, и далеко не самой старшей из детей — ей сравнялось всего восемь, — ум и энергичность сделали ее заводилой. И кроме того, она была единственной, кого Горо слушался всегда. Горо, сын деревенской дурочки, был великаном. Он никогда не хотел никому ничего плохого. Но из-за того, что он был таким большим и таким сильным, он мог непреднамеренно причинить вред людям, и иногда действительно причинял. И дети заметили, что это происходит лишь тогда, когда Кими нету поблизости. Наверняка это было всего лишь совпадением. Но дети, самые суеверные изо всех человеческих существ, верили, что она обладает особым даром умиротворять Горо. И эта репутация пристала к ней на всю жизнь.
Горо был крупнее любого жителя деревни, и даже крупнее, чем чужеземец, который пришел жить в монастырь и стал монахом, учеником старого настоятеля Дзенгена. До появления чужеземца старый Дзенген был единственным обитателем Мусиндо. До того, как чужеземец стал учеником старого Дзенгена, у него было совершенно непроизносимое имя. Затем он начал называть себя Джимбо. Это уже было нетрудно выговорить. Даже Горо, который до этого не произносил ни одного внятного слова, мог выговорить это имя — что и делал, причем непрестанно.
— Джимбо, Джимбо, Джимбо, Джимбо, Джимбо, Джимбо, Джимбо…
— Горо, заткнись! — говорили ему остальные дети. — Он знает, кто он такой, и уж точно знает, что ты здесь.
— Джимбо, Джимбо, Джимбо…
Горо твердил это снова и снова. Это не докучало одному лишь Джимбо. Джимбо вообще ничего не докучало. Хоть он и был чужеземцем, он все же был истинным последователем Пути Будды.
— Горо, хватит, — говорила Кими. — Дай же и другим что-нибудь сказать.
— Джимбо, — говорил Горо в последний раз и умолкал. Во всяком случае, на какое-то время.
Когда пришли мушкетеры, Джимбо ушел в горы, и к моменту появления князя Гэндзи еще не вернулся.
Оказалось, что солдаты сёгуна поджидали князя Гэндзи. Его небольшой отряд самураев попал в засаду и был окружен. Те, кто попытался найти убежище в монастыре, погибли от взрыва спрятанного там пороха. В сторону людей Гэндзи было выпущено столько пуль, что мертвые лошади, за которыми они укрывались, оказались превращены в сплошное месиво изорванной плоти. Под конец же, когда прибывшие союзники князя уничтожили врагов, горстка выживших с головы до ног была измазана в крови, лошадиной и людской.
Джимбо не было еще несколько дней после битвы, а когда он вернулся, дети не узнали его. Они увидели чужеземца, одетого наподобие одного из спутников князя Гэндзи, человека, который вместо мечей носил за поясом пистолеты, и который, неистовствуя, словно демон из кошмарнейшей преисподней, убил множество человек — из своих пистолетов, при помощи мечей, которые он отобрал у тех, кого превратил в трупы, и просто голыми, окровавленными руками.
Дети в страхе бежали от него. Все, кроме Горо.
— Джимбо, Джимбо, Джимбо! — сказал он и помчался к чужеземцу.
Кими увидела, что Горо прав. Этот чужеземец и вправду был Джимбо. Он сбросил рясу дзенского монаха, которую надел, когда стал учеником старого Дзенгена, и теперь был одет в тот же самый наряд, что был на нем, когда он впервые явился в деревню. За поясом у него был револьвер, а в руках он держал длинное оружие с двумя стволами.
— Зачем ты так оделся? — спросила его Кими.
— Мне нужно сделать кое-что такое, чего в другой одежде не сделаешь, — сказал Джимбо, глядя на развалины монастыря. Несколько дней спустя все они узнали, что именно он считал должным сделать.
Другой чужеземец вернулся — тот самый демон, который был тогда с князем Гэндзи. Кими привела деревенскую детвору к развалинам зала для медитаций, и там они и спрятались. Они видели, как демон медленно проскользнул внутрь монастырских стен; в каждой руке у него было по револьверу. Джимбо выступил из тени у него за спиной, приставил револьвер к затылку чужеземца и сказал что-то по-английски, чего никто из детей не понял. Но что бы именно Джимбо ни сказал, это заклинание оказалось неправильным, потому что вместо того, чтобы исчезнуть или уйти, демон нырнул вбок и, извернувшись в падении, выстрелил из обоих своих револьверов в Джимбо. Джимбо выстрелил тоже, но только раз, и слишком поздно, и не попал. В тот самый миг, когда он выстрелил, пули демона ударили в него и сбили его наземь. А потом демон встал над Джимбо и разрядил оба своих револьвера ему в лицо.
Когда демон ушел, дети кинулись к Джимбо. Но остановились, когда увидели, что от него осталось. Только Горо и Кими все-таки подошли к нему. Горо рухнул рядом с Джимбо и принялся стонать и подвывать. Кими обняла Горо и попыталась успокоить его — и себя тоже.
— Не плачь, Горо. Это уже не Джимбо. Джимбо ушел в Сухавати, Чистую землю. А когда мы отправимся туда, он нас встретит, и нам не будет страшно. Там, в Сухавати, все будет замечательно.
Кими сомневалась, сможет ли Горо когда-либо оправиться от потери. Но постепенно он отошел. Он начал проводить дни напролет в развалинах, убирая обломки и сомнительные куски, которые могли быть обугленными останками человеческих существ, засыпал яму, оставленную мощным взрывом, что уничтожил зал для медитаций, разравнивал землю и собирал пули, что сотнями были выпущены во время битвы, предшествовавшей поединку Старка и Джимбо. За неимением лучшего занятия, дети принялись подражать Горо, и, не успев сообразить, что же именно они делают, они помогли ему восстановить Мусиндо.
Вскоре Горо начал снова произносить единственное слово, которое знал.
— Джимбо.
Но теперь он произносил его тихо, и только по одному разу.
Когда монастырь восстал из руин, с ним, в некотором смысле слова, восстал и Джимбо. Горо стал носить его рясу и следовать монашескому распорядку, которого придерживался Джимбо. Он вставал в самый темный предрассветный час, шел к настоятельской хижине для медитаций и оставался там до самого восхода солнца. Однажды, заглянув туда, Кими увидела, что Горо сидит совершенно неподвижно, ноги у него сложены в позу лотоса, словно у настоящего монаха, а веки опущены, как у Джимбо, когда тот глубоко погружался в самадхи. Конечно, же, дурачок не мог, как Джимбо, достичь совершенного, блаженного покоя просвещенного. Он не был настоящим последователем Пути Будды, как Джимбо. Но он очень хорошо ему подражал. А поскольку благодаря этому Горо делался тихим, счастливым и безвредным, Кими ему не мешала.


Однажды, несколько сезонов уборки урожая спустя, когда Кими вместе с семейством работала на деревенском рисовом поле, приехал богатый торговец, сопровождаемый отрядом самураев. Они не состояли на службе у какого-нибудь благородного господина, как все почтенные самураи, а принадлежали к числу самураев без господина — их называли «люди волны», потому что они, подобно волнам на поверхности океана, не имели корней, никому не принадлежали, не имели цели, однако же существовали и способны были учинить крупные неприятности и беспорядки. За последние годы, когда страну лихорадило от внутренних раздоров и присутствия чужеземцев, ослабление порядка породило множество таких людей.
Сколько времени прошло между сражением, поединком, смертью Джимбо, с одной стороны, и приездом этого торговца, с другой, Кими сказать не могла. В деревне один год ничем не отличался от другого. Она знала, что прошло несколько лет, потому что монастырь Мусиндо уже был восстановлен, а ее собственное тело начало изменяться, обнаруживая смущающие истоки свойств, что должны были со временем привести к беременности, родам, придирчивому мужу, пищащим детям и всему прочему. Кими видела ожидающее ее будущее столь же отчетливо, как мистические видения святых. Вскоре она превратится в свою изможденную, до срока состарившуюся мать, а кто-то иной — один из ее будущих детей — станет ею самой, проказливой и дерзкой. Таково истинное значение реинкарнации для низших. Быть может, князья вроде Гэндзи и прекрасные гейши вроде Хэйко перерождаются в новых, захватывающих воплощениях в далеких, загадочных краях. Крестьяне же просто возвращаются обратно, подобно своим предкам, и все повторяется, как уже много раз до того, и никакого перехода в иную жизнь для них нет.
— Настает новая эпоха, — провозгласил торговец, не слезая с коня, — эпоха огромных, беспримерных возможностей!
— Можешь не трудиться врать нам! — крикнул в ответ один из крестьян. — У нас все равно нету денег. Тебе не удастся выдурить у нас то, чего у нас нет.
Крестьяне расхохотались. Многие принялись хвалить того, кто отозвался первым, и выкрикивать собственные предложения.
— Отправляйся в деревню Кобаяси! Они намного богаче нас!
— Да! У них, по крайней мере, есть что украсть! А у нас нету ничего!
Крестьяне снова расхохотались, а торговец улыбнулся. Он вытащил из-под куртки большой кошелек и встряхнул его. Послышался звук, напоминающий звон монет. Множества тяжелых монет. Смех быстро стих.
Торговец сказал:
— Станет ли обманщик давать вам свои деньги, вместо того, чтобы забирать у вас ваши? Станет ли лжец верить вам на слово, вместо того, чтобы просить вас поверить на слово ему?
— По весу кошелька не отличишь, свинец там, или золото, — отозвался еще какой-то крестьянин, — а слова — это всего лишь слова. Мы не настолько глупы, чтобы не распознать вора, когда мы его видим.
Один из «людей волны», сопровождающих торговца, — видимо, командир отряда, — выехал наперед и заговорил — заносчиво, как всегда говорят самураи, вне зависимости от того, есть у них господин, или нету.
— Веди себя смирно, крестьянин, — сказал он, положив руку на рукоять меча, — и говори почтительно с теми, кто выше тебя.
— Это деревня Яманака, — отозвался нимало не испугавшийся крестьянин. — Мы — подданные господина Хиромицу, а не какой-нибудь бездомный сброд.
«Человек волны» достал меч из ножен.
— Господин Хиромицу, значит. Я дрожу от страха.
— Господин Хиромицу имеет счастье дружить с Гэндзи, князем Акаоки, — продолжал гнуть свое крестьянин, — который не так давно сокрушил здесь войско сёгуна. Ты, может, слыхал о монастыре Мусиндо?
— Монастырь Мусиндо, — повторил «человек волны», опуская меч, и повернулся к торговцу. — Я думал, это намного западнее.
— Поверни голову, — посоветовал крестьянин, — и посмотри на ту гору. Вон он.
— Уберите меч, — попросил торговец, — и давайте больше не будем говорить о прошлом. Я пришел как посланец будущего. Зажиточного, процветающего будущего. Будете ли вы слушать меня, или нет? Если нет, то я уеду.
Он открыл кошель, запустил туда руку, вытащил пригоршню монет и раскрыл кулак. В кошеле был не свинец. На ладони у торговца блестели су, прямоугольные золотые монеты с легко узнаваемым клеймом монетного двора Токугавы. Шестнадцать су составляли один рё, а один рё — это было больше, чем самый богатый земледелец деревни мог мечтать выручить за весь свой урожай. Если кошелек торговца и вправду был набит золотыми су, то он держал в руках целое состояние. Просто поразительно, что сопровождавшие торговца ронины до сих пор еще не убили его и не украли его богатство. Сознание того, что рядом с ними находятся столь огромные деньги, повергло крестьян в молчание.
— Недавно сёгун отменил запрет на путешествия за границу, — объявил торговец. — Видя, что мир будет облагодетельствован нашим присутствием, сёгун мудро дозволил японцам бывать в чужих землях. Чтобы создать путешественникам благоприятные условия, будет построено множество гостиниц — на Тайване, на Филлипинах, в Сиаме, в Кохинхине, на Яве и в других местах. Само собой разумеется, прислуга в этих гостиницах должна быть японская. Мы не можем доверить наших путешественников заботам нецивилизованных местных жителей. А потому мне поручено предложить молодым женщинам из вашей деревни работу служанок, поварих и экономок, сроком на три года. Плата — один су за год — будет передана их семьям. Заранее, авансом! Вот три су, которые сейчас, немедленно будут выданы любому семейству, которое предоставит своим дочерям такую неповторимую возможность! Три золотых су!
Едва лишь услышав слова «три золотых су», Кими поняла, что она уже все равно что на Филлипинах или в Сиаме, где бы это ни было. Она не верила ни единому слову этого явного пройдохи — про повеление сёгуна, новые возможности и все прочее, — и сомневалась, чтобы хоть кто-нибудь из ее односельчан ему верил. Но нищие крестьяне, которым нужно было кормить слишком много ртов, просто не могли устоять перед таким предложением.
— А теперь скажите мне правду, — произнес торговец, по-прежнему державший на виду у крестьян полную пригоршню золота, — разве вы думали, что доживете до такого дня, когда самая обычная дочь-бесприданница будет стоить так дорого? Воистину, мы живем в невиданные времена!
Три сестры Кими уже были замужем, и у всех были маленькие дети, которых нельзя было оставить. Кими была единственной, кто мог отправиться в дорогу. Она и отправилась — в тот же самый день, вместе с еще шестью девушками из их деревни. Она даже не успела взобраться в Мусиндо и попрощаться с Горо.
Две недели спустя она сидела на складе, неподалеку от причалов, в порте Йокогама, и вместе с сотней девушек и молодых женщин ждала корабля, который должен был отвезти их в какое-то место, именуемое Лусон. Сказочки про служанок, поварих и экономок давно были позабыты. Многих девушек постарше охранники уже успели изнасиловать, а некоторых — и не по одному разу. Кими и другие девушки избежали этой судьбы лишь потому, что торговец постоянно напоминал «людям волны», что самые молодые девушки принесут двойную прибыль, если довезти их до места девственницами. Благодаря этому хрупкому равновесию между похотью и алчностью Кими пока что пребывала в безопасности. Однако же, это была безопасность, лишенная надежды. Кими наконец-то это поняла. Ее продали. Ее же собственные родители.
На протяжении нескольких дней мысль о побеге помогала ей сохранять энергию и бодрость духа. Но вскоре все это развеялось. Куда ей бежать? Если она вернется в деревню, «люди волны» придут за нею, и что тогда делать ее родителям? Они отдадут ее обратно — потому что если они ее не отдадут, им придется вернуть золото, а этого Кими не могла себе и вообразить. Она помнила, какие у родителей сделались лица, когда монеты очутились у них в руках. А если не возвращаться в деревню, что она будет делать? Как ей выжить здесь, в Йокогаме, городе, набитом незнакомцами, людьми, оторвавшимися от своих корней, как те же «люди волны», что держали ее в неволе?
Отчаянье ввергло ее в отупение, а отупев, Кими потеряла представление о времени.
Вот такой теперь будет вся ее оставшаяся жизнь. Неопределенной, смутной, оцепеневшей. Ее будут использовать до тех пор, пока она не перестанет приносить пользу, а потом она умрет. Что за проклятие — родиться женщиной! Будь она собакой — пусть даже собакой женского пола, — она хотя бы находилась под защитой старых законов сёгуна, предписывающих, как надлежит обращаться с собаками. А законов, предписывающих, как надлежит обращаться с женщинами, не существует.
Кими очнулась от перепуганных криков девушек, находившихся ближе прочих к выходу из их загона. Кими тут же постаралась забиться за толпу. Возможно, пока что ей нечего было бояться, раз в качестве девственницы она была ценнее, но безопаснее было не слишком полагаться на их алчность. Эти негодяи, погрязшие в пороках, были ненадежны даже в проявлении пороков. Достаточно минутной слабости — а «люди волны» состояли из слабостей. Так что Кими предпочла спрятаться.
— Это правильно. Кричите, кричите, — сказал один из охранников. Остальные расхохотались. — Что, страшно на него смотреть? Следующую смутьянку, которая не будет делать, что ей велено — причем делать быстро и хорошо! — мы отдадим ему. Как вам это понравится, а? Эй, ты! Да, ты! Кого ты выберешь? Его или меня?
Кими не видно было, что там творится, но ей не нужно было видеть, чтобы знать. Она слышала смех, перепуганное бормотание, звук открывающейся двери, шарканье ног. Она оказалась плотно зажата между другими девушками — чувствовалось, насколько они испуганы. Все они старались оказаться как можно дальше ото входа.
— Мы оставим его здесь, чтобы он присматривал за вами, — сказал охранник. — Если вы соображаете, что для вас лучше, то будете вести себя хорошо, пока нас нету, а не то — смотрите!
Охранники ушли, прихватив несчастных женщин, которых они отобрали для вечерних развлечений, но Кими так и осталась зажатой между товарками по несчастью. Этот новый охранник, которого здесь оставили, должно быть, был настоящим чудовищем, раз его настолько боялись даже по сравнению с теми тварями, которых она уже видела. Кими понимала, что он движется вдоль ограды, вглядываясь в женщин, потому что перепуганная толпа сместилась сперва в одну сторону, затем в другую, и ощущение паники все возрастало. Некоторые девушки уже начали всхлипывать, в предчувствии ужаса, который неизбежно вскорости обрушится на них. Толпа качнулась еще раз, и Кими на миг разглядела охранника; его огромная лысая голова возвышалась над толпой. Он безмолвно двигался вдоль ограды, туда-сюда, и внимание его было полностью сосредоточено на женщинах. Это было какое-то немое, безволосое чудище, быть может, чужеземец, и бессердечные «люди волны» привели его сюда, чтобы запугать их и превратить в покорных рабынь.
Ворота задребезжали, сперва легонько, потом яростно. Женщины, испуганно ахнув, еще сильнее вжались в дальнюю стену. Что-то лязгнуло. Кими видела, как закачалась верхняя часть ворот. Чудовище очутилось внутри. Толпа расступалась и пятилась перед ним, и Кими пыталась пятиться вместе с остальными. Но удавалось ей это недолго, потому что вскорости женщины начали пятиться не только от чудовища, но и от нее.
Он шел за ней!
В течение последних нескольких дней Кими подумывала о самоубийстве, но всякий раз отказывалась от этой мысли. Жизнь все же предпочтительнее смерти. Пока она была жива, у нее оставался шанс. У мертвых же нету ничего. А кроме того, было еще и затруднение практического характера. Как покончить с собой? Уморить себя голодом не получилось бы. Охранники заметят, что происходит, и вынудят ее есть. Это уже произошло с одной девушкой. Пока Кими не увидела, что охранники с нею делают, она и не подозревала, что процесс кормления тоже можно превратить в пытку.
Даже повеситься, и то было не на чем, кроме как на ограде — а это было слишком медленный способ удушения. Одна из девушек попыталась прибегнуть к нему, но лишь повредила мышцы шеи, а ее все равно успели снять. Теперь голова у нее постоянно была склонена набок, что уменьшало ее ценность, и, несомненно, сулило ей особенно скверное обращение по прибытии на Лусон.
Кими не могла спрыгнуть с высоты или перерезать себе горло. Самое большее, она могла бы попытаться удариться головой об пол с такой силой, чтобы проломить себе череп. Но Кими не верилось, чтобы у нее хватило на это силы и воли.
Оставался лишь один вариант. Он был ужасен, но зато сулил верную смерть, если только у нее хватит на это мужества. Кими много раз уже почти решалась, но всякий раз останавливалась. Жизнь все-таки была предпочтительнее смерти. До нынешнего момента.
Чудовище продолжало надвигаться. В темноте барака Кими не могла разглядеть его лица — видны были лишь очертания массивного тела. Он разорвет ее, раздавит ее, сокрушит ее в ярости своей нечеловеческой похоти, прежде чем бросить ее умирать в мучениях на полу этого склада в Йокогаме, совсем одну.
Кими отвернулась и опустилась на колени; она высунула язык как можно дальше. Сейчас она ударится подбородком об пол, откусит себе этот орган, причиняющий столько беспокойства, и истечет кровью. Какая короткая жизнь… и единственным лучиком света в ней был тот, что внес монах-чужеземец, Джимбо — да и то было так давно… Кими закрыла глаза и вскинула голову, чтобы опустить ее в последний раз. Высунутый язык уже успел настолько пересохнуть, что начал запекаться.
— Кими, — сказало чудище.


1882 год, монастырь Мусиндо.


— Горо, — сказала преподобная настоятельница Дзинтоку.
— Кими, — отозвался святой.
— Горо.
— Кими.
— Горо.
— Кими.
Это повторение имен могло длиться очень долго. Настоятельница привыкла воспринимать это как разновидность ритуальных формул, и иногда, совершенно непреднамеренно, сама того не замечая, погружалась в состояние медитации. Иногда Горо все еще был рядом, когда она приходила в себя. А иногда он куда-нибудь уходил, поскольку строго придерживался распорядка, некогда принятого Джимбо. Однажды, когда настоятельница пришла в себя, шел проливной дождь, и кто-то из послушниц держал над ней зонтик. Конечно же, ее прислал сюда святой.
До того дня, когда Горо отыскал ее в Йокогаме, он никогда не произносил ее имени. Сейчас, двадцать лет спустя его словарь по-прежнему состоял всего из двух слов. «Джимбо». «Кими». Как он нашел ее? Она не знала. Как случилось, что «люди волны» взяли его в охранники? Она не знала.
— Кими, — сказал он, взял ее за руку и вывел из загона, от пристани, из Йокогамы, и привел обратно в Мусиндо. Тот самый человек, который постоянно умудрялся заблудиться по дороге от деревни до монастыря, при том, что монастырь было видно из деревни. Как он забрался так далеко и как с такой легкостью нашел дорогу обратно? Она не знала.
Большинство женщин были слишком перепуганы, чтобы последовать за ними, но некоторые все-таки решились. Кое-кто из них до сих пор обитал в Мусиндо. Их никто не преследовал. Почему? Она не знала. Она никогда больше не видала ни этого торговца, ни этих «людей волны».
Настоятельница моргнула.
Горо рядом не было.
Сколько же она простояла здесь, углубившись в мысли о прошлом? Настоятельница взглянула на небо. Было уже хорошо за полдень. Экскурсия давно завершилась, открытая монастырская трапеза подана и съедена, гости ушли. Настоятельница покинула уголок смотрителя и вернулась в монастырь; нужно было подсчитать дневную прибыль. Кроме пожертвований за экскурсию, были еще подношения, которые оставляли в медитационном зале — для будд, на кухне — за трапезу, и в мастерской — за священные реликвии: кусочки обугленного дерева, пули и обрывки свитков.
Обугленное дерево бралось из развалин зала для медитации, взорванного во время прославленного сражения. Его кусочки пользовались особенной популярностью у посетителей, веривших, будто они обладают силой, приводящей к такому же мощному, взрывному просветлению. Те, кто искал защиты от физических опасностей либо от злых намерений недругов, предпочитали в качестве талисмана пули. В конце концов, эти пули тысячами летели в князя Гэндзи, и ни одна из них в него не попала. Ясно же, что они должны были впитать часть его силы, отвратившей нападение.
Но все прочие поступления меркли перед пожертвованиями, приносимыми теми, кто желал приобрести фрагмент свитка. Всякий, кто стремился заполучить эти кусочки бумаги, был уверен, что к нему попали останки свитков «Воробьиной тучи», откровения наделенных провидческим даром князей Окумити о том, что грядет. Заполучи такой кусочек, и твое будущее будет притягивать к тебе все хорошее и отвращать все злое. Иные же были уверены, что в останках свитков сокрыта еще большая сила, сила, способная исполнять самые заветные желания, поскольку на самом деле на этой бумаге был записан «Осенний мост», собрание заклинаний и наговоров, составленных госпожой Сидзукэ, принцессой-ведьмой, жившей в давние времена.
Настоятельница никогда ничего такого не утверждала, но и не расхолаживала посетителей. Пули действительно были теми самыми пулями, которые были выпущены во время битвы и собраны Горо во время уборки в монастыре. Кусочки дерева действительно были останками старого зала для медитаций, как люди и полагали. А вот фрагменты бумаги были кусочками, которые настоятельница оторвала от древних неисписанных свитков — изначально их было двенадцать, — которые были подарены монастырю госпожой Эмилией примерно пятнадцать лет назад. Настоятельница не знала, для чего предназначались эти свитки, — да, по правде говоря, это ее и не особенно интересовало. Значение имело лишь то, что монастырь Мусиндо получал достаточно пожертвований и был в состоянии прокормить своих обитателей и их семьи. Пусть люди верят в то, что хотят верить, раз это дает им хоть какой-то покой и утешение. И того, и другого в мире слишком мало.
Настоятельница уже хотела было снять капюшон — день выдался теплым, — но тут заметила, что не все гости ушли. Один до сих пор был здесь — тихо сидел в главном садике: молодой человек, необычайно красивый, с очень яркими глазами и длинными, почти девичьими ресницами. Усы удачно избавляли его от излишней смазливости. Молодой человек был одет по последней западной моде: черная фетровая шляпа, серый шелковый жилет под черным двубортным шерстяным пиджаком, и темно-серые шерстяные брюки. Только обувь — сапоги, подходящие скорее для наездника, чем для горожанина, — выбивалась из общей картины. Настоятельница поклонилась, сложив руки в гассё, буддийском жесте приветствия, и собралась пройти мимо, но тут молодой человек заговорил с ней.
— Наш проводник рассказал нам о знаменитой битве, — сказал он.
Он как-то странно выговаривал слова, как если бы ему недоставало практики. Быть может, он лишь недавно вернулся из-за границы, где ему пришлось говорить на чужом наречии, и его язык не успел заново привыкнуть к японской речи.
— Это делается с назидательными целями, — сказала настоятельница. — То, что подобное насилие произошло в святом месте, должно напоминать нам о том, что и безмятежность, и хаос не настолько далеки от нас, как нам хотелось бы думать. Надеюсь, этот рассказ не слишком вас побеспокоил.
— Вовсе нет, — отозвался молодой человек, хотя на самом деле вид у него был обеспокоенный. — Просто я слыхал эту историю в другом варианте.
Губы его сложились в легкую, едва заметную усмешку, и эта усмешка кого-то напомнила настоятельнице — но она не могла вспомнить, кого именно.
— Проводник сказал, что господин Таро привел на помощь прославленных кавалеристов княжества Акаока, — сказал он. — Но Таро тогда еще не звался господином, и он угодил в ловушку вместе с князем Гэндзи и всеми прочими. Помощь привел господин Мукаи, который явился с севера вместе со своими вассалами.
— Вот как? — переспросила настоятельница. Осведомленность молодого человека удивила ее. Сражение действительно происходило именно так, как он сказал, а не так, как о том рассказывалось посетителям. Официальная история приписала Таро роль, которую на самом деле сыграл Мукаи, отчасти для того, чтобы восстановить доброе имя первого, а отчасти для того, чтобы замаскировать участие в этом деле второго. Впоследствии Таро плохо закончил, но, к несчастью, слухи о привычках Мукаи поставили бы князя Гэндзи в исключительно неловкое положение, если бы их имена оказались связаны. Двадцать лет повторений придали этой лжи весомость исторического факта. В одном из небольших храмов монастыря даже был алтарь, посвященный господину Таро. За прошедшие годы он приобрел известную популярность как бодхисатва спасения. Но поскольку не имелось никаких реликвий, связанных с ним, настоятельница этот культ не поддерживала. Теперь же она сказала: — Истинная суть этой истории не в том, кто что сделал. Гораздо полезнее показать, насколько хрупка жизнь, и с какой благодарностью и вниманием следует относиться к каждому ее мигу.
— Полагаю, вы правы.
Но молодой человек явно был сильно разочарован, как будто те давние события как-то затрагивали его лично.
— Эта битва вызывает у вас особый интерес? — спросила настоятельница.
— Только с точки зрения истины, — ответил гость. Он по-прежнему улыбался, и в улыбке по-прежнему сквозил оттенок насмешки, но теперь казалось, будто он насмехается сам над собою. — Я просто надеялся, что что-нибудь из того, что мне рассказывали, окажется правдой. Хоть что-нибудь.
— А от кого вы услышали ваш вариант рассказа? — поинтересовалась настоятельница.
— От моих родителей. Они здесь были. Во всяком случае, так они мне говорили.
Настоятельница знала всех детей из деревни, которые в тот день наблюдали за битвой, спрятавшись в лесу. Она знала всех, кто прожил достаточно долго, чтобы сделаться взрослым, знала всех родившихся у них детей и всех внуков, и этот молодой человек определенно не входил в их число. Из спутников князя Гэндзи битву пережили всего одиннадцать человек, четыре женщины и семеро мужчин. Впоследствии три пары сочетались браком — несомненно, уверовав, что судьба свела и сохранила их именно для этой цели. (Как же мы любим приписывать своему незначительному существованию совершенно необоснованную важность! Настоятельница мысленно возблагодарила Будду за то, что он уберег ее от этой иллюзии). Родители молодого человека рассказали ему правду о битве, но солгали, сказав, что они при ней присутствовали. Это была не такая уж большая ложь. И все же она явно произвела на него большое впечатление.
— А кто ваши родители? — спросила настоятельница.
И тут молодой человек поступил совершенно неожиданно.
Он расхохотался.
— Это хороший вопрос! — сказал он. — Очень, очень хороший вопрос.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Осенний мост - Мацуока Такаси

Разделы:
Действующие лица

Часть I

Глава 1Глава 2Глава 3

Часть II

Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9

Часть III

Глава 10Глава 11Глава 12

Ваши комментарии
к роману Осенний мост - Мацуока Такаси



Рада,что нашла книгу.Спасибо)
Осенний мост - Мацуока ТакасиРигина
25.08.2013, 19.28





Очень понравился роман , первый раз ставлю 10.. Кто любит сложные книги это для вас . Здесь переплелось прошлое , настоящее и будущее клана Окумити . Любовь и преданность .... Здесь не представлен роман < стрелы на ветру> и является первой книгой
Осенний мост - Мацуока ТакасиVita
11.04.2014, 19.03





Интересная книга. Необычный слог, переплетение в одной главе прошлого, настоящего, будущего.
Осенний мост - Мацуока ТакасиGala
7.08.2015, 11.43








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100