Читать онлайн Осенний мост, автора - Мацуока Такаси, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Осенний мост - Мацуока Такаси бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Осенний мост - Мацуока Такаси - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Осенний мост - Мацуока Такаси - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Мацуока Такаси

Осенний мост

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2
Роза «Американская красавица»

Излюбленное высказывание самураев гласит: «Первая мысль после пробуждения — о смерти. Последняя мысль перед сном — о смерти». Такова мудрость никогда не рожавших глупцов.
Вместо того, чтобы верить слабаку, видящему только смерть в крови, найди человека, который вместо этого видит жизнь.
Первая мысль после пробуждения — о жизни!
Последняя мысль перед сном — о жизни!
Лишь такой человек знает, что смерть и без того приходит достаточно скоро.
Лишь такой человек воистину способен постичь сердце женщины.
«Аки-но-хаси» (1311)
1867 год, дворец «Тихий журавль», Эдо.


Тоска, владевшая Эмилией Гибсон, была столь велика, что Эмилия каждое утро просыпалась от того, что ей снился ветерок, несущий запах цветущих яблонь. Это не было более воспоминанием о Яблоневой долине ее детства, порождающим болезненную пустоту в груди, ни грезой о ветре, несущем утраченное благоухание садов с берегов реки Гудзон. Нет, Эмилия скучала по другой Яблоневой долине, лощине с какой-нибудь сотней яблонь, расположенной на расстоянии полета стрелы от замка «Воробьиная туча».
То, что она скучает по какому-то месту в Японии, уже само по себе указывало на то, как долго Эмилия пробыла вдали от Америки. Со времен ее отъезда прошло более шести лет, и почти столько же — с тех пор, как она последний раз думала о доме. Ей тогда было шестнадцать. Сейчас ей уже двадцать три, а чувствует она себя намного старше. За прошедшие годы она потеряла своего жениха, своего лучшего друга, и, — что, возможно, еще существеннее, — свои представления о должном. Знать, как правильно, и делать, как правильно — оказалось, что это две совершенно разные вещи. Чувства не настолько легко контролировать, как того требует логика. Эмилия влюбилась, хотя ей и не следовало этого делать.
Эмилия встала с постели. Кровать у нее была с четырьмя столбиками и пологом; Роберт Фаррингтон, военно-морской атташе при американском посольстве, заверил ее, что таков последний писк моды в Соединенных Штатах. Именно по его совету Эмилия и заказала такую кровать. Смущение, в которое ее повергало обсуждение столь интимного предмета меблировки с человеком, с которым они не были связаны родственными узами, было побеждено необходимостью. Ей просто больше не с кем было посоветоваться. Жены и дочери тех немногих американцев, что обосновались в Эдо, избегали ее общества. На этот раз не из-за ее красоты — или, точнее говоря, не в первую очередь из-за нее, — а из-за ее исключительно тесных взаимоотношений с азиатом. Как ей сказал лейтенант Фаррингтон, это вызвало целый скандал в посольских кругах.
— Но что в этом скандального? — спросила его Эмилия. — Я же христианка, миссионерка, я несу слово Христово, и для этого и пользуюсь покровительством князя Гэндзи. В наших отношениях нет ни капли недолжного.
— Это взгляд на проблему лишь с одной стороны.
— Прошу прощения, лейтенант Фаррингтон, — сказала Эмилия, напрягшись. — Я не понимаю, с какой еще стороны на нее можно глядеть.
— Ну пожалуйста! Мы же договорились, что вы для меня — Эмилия, а я для вас — Роберт. Лейтенант Фаррингтон — это звучит так отстраненно и так по-военному.
Они сидели в гостиной, выходящей в один из внутренних двориков дворца «Тихий журавль». Она была обставлена на западный манер, сперва — ради Эмилии, а затем — чтобы принимать здесь гостей-иностранцев.
— А разумно ли это, сэр? Не дам ли я тем самым пищу для нового скандала?
— Я ни на грош не верю этим слухам, — сказал Фаррингтон. — Но не можете же вы не признать, что обстоятельства делают подобные предположения неизбежными.
— Какие обстоятельства?
— Разве вы не видите?
Красивое лицо Роберта сделалось совсем мальчишеским, из-за одолевавшего его стремления все объяснить и из-за беспокойства.
Эмилии сделалось смешно, но она сдержалась. Хоть ее и подмывало рассмеяться, она все-таки взяла себя в руки.
— Нет, не вижу.
Роберт встал и прошел к двери, выходящей в сад. Он едва заметно прихрамывал. Роберт отрицал, что это было результатом какого-то несчастного случая, произошедшего во время войны. Однако же, посол сказал ей, что Роберт был ранен во время военных действий на Миссисипи, в ходе кампании, за время которой он не раз был поощрен за храбрость. Эмилию подкупала скромность Роберта. На самом деле, ее подкупало в нем многое, и не в последнюю очередь — то, что он способен был говорить по-английски. Возможно, именно этого Эмилии не хватало больше всего за годы ее жизни в Японии — звуков английской речи.
Дойдя до двери, Роберт повернулся к Эмилии. Очевидно, ему нужно было встать на некотором отдалении, чтобы сказать то, что он намеревался сказать. Лицо его по-прежнему было искажено.
— Вы — молодая незамужняя женщина, не находящаяся под защитой отца, мужа или брата, живете во дворце восточного деспота.
— Роберт, я не стала бы называть князя Гэндзи деспотом. Он — аристократ, вельможа, соответствующий скорее европейскому герцогу.
— Пожалуйста, дайте мне договорить, пока я набрался на это мужества. Как я уже сказал, вы — молодая женщина, и, более того — очень красивая молодая женщина. Одного этого уже хватило бы, чтобы в любых обстоятельствах порождать слухи. Но хуже того, этот «герцог», как вы его именуете, и с которым делите кров…
— Я не стала бы формулировать это подобным образом, — возразила Эмилия.
— …выделяется распутством даже среди их распутной знати. Ради Бога, Эмилия…
— Я вынуждена попросить вас не употреблять имя Господа всуе.
— Простите. Я забылся. Но, конечно же, теперь вы понимаете суть проблемы.
— Значит, для вас это выглядит так?
— Я знаю, что вы — женщина безупречной добродетели и непоколебимых моральных принципов. Меня заботит вовсе не ваше поведение. Меня куда больше страшат опасности, которые вам грозят в подобном месте. Отрезанная от мира, во власти человека, каждое слово которого — непреложный закон для его фанатиков-слуг, — здесь может случиться, что угодно, все, что угодно, и никто не сможет вам помочь.
Эмилия мягко улыбнулась.
— Я благодарна вам за ваше беспокойство. Но, правда же, ваши опасения не имеют под собою ни малейших оснований. Японцы ни в малейшей степени не согласны с той великодушной характеристикой, какую вы дали моей внешности. Среди них я считаюсь уродиной, похожей на огнедышащих демонов из их сказок. Уверяю вас, я — последняя в Японии женщина, которая могла бы внушить кому-нибудь неуправляемую страсть.
— Меня беспокоят не японцы в целом, — возразил Роберт. — А только один, конкретный японец.
— Князь Гэндзи — настоящий друг, — сказала Эмилия, — и джентльмен, соответствующий самым высоким требованиям порядочности. За этими стенами я в полнейшей безопасности, как нигде в Эдо.
— Самые высокие требования порядочности? Он постоянно сожительствует с проститутками.
— Гейши — не проститутки. Я же уже много раз объясняла вам это. Вы просто отказываетесь понимать.
— Он поклоняется золотым идолам.
— Нет, не поклоняется. Когда он кланяется статуе Будды, то просто выказывает почтение своим наставникам и предкам. И это я вам тоже уже объясняла.
Роберт, словно бы не слыша ее, продолжал:
— Он убил десятки ни в чем не повинных людей, в том числе женщин и детей, и послужил причиной множества других подобных убийств. Он не только потворствует самоубийству, что само по себе тяжкий грех, — он приказывал другим людям совершать самоубийство. Он рубил головы своим политическим противникам, или делал так, что они лишались головы, и усугублял эти зверства, отсылая отрубленные головы этих несчастных их родным и близким. Подобная жестокость просто не укладывается в голове! Боже мой, и вы называете это соответствием самым высоким требованиям порядочности?!
— Успокойтесь. Вот, выпейте чаю.
Эмилия нуждалась в паузе. На все те вопросы, которые затронул Фаррингтон, нетрудно ответить — на все, кроме одного. Об убийстве жителей той деревни. Быть может, если она обойдет его молчанием и ответит на остальные, Роберт не заметит?
Роберт уселся. Он тяжело дышал, словно разволновался от перечисления грехов Гэндзи.
— Простите, — спросил он, — а нельзя ли, случайно, попросить кофе?
— Боюсь, что нет. А вы действительно предпочитаете его чаю? — Похоже, кофе был одной из последних причуд в послевоенных Соединенных Штатах. — Мне оно кажется каким-то кисловатым, и от него расстраивается желудок.
— Думаю, это из-за непривычного вкуса. Во время войны, когда бразильский кофе был куда доступнее английского чая, я обнаружил, что кофе имеет одно огромное преимущество. Он, в отличие от чая, вызывает настоящий взрыв энергии.
— Я бы сказала, что у вас скорее избыток энергии, чем недостаток, — заметила Эмилия. — Возможно, вам в любом случае стоило бы пить поменьше кофе.
Роберт взял предложенный чай и улыбнулся.
— Возможно, — сказал он. По тому, как он улыбался, Эмилия поняла, что сейчас ей без особых трудов удастся увести разговор в другом направлении. То направление, в котором Роберт уже пытался свернуть в ходе нескольких предыдущих бесед, тоже имело свои опасности, потому Эмилия поспешила уцепиться за первую же подвернувшуюся тему.
— Роберт, следует ли мне еще раз объяснить вам насчет гейш и буддизма?
— Я допускаю, что ваши объяснения, если они соответствуют истине, можно счесть вескими и убедительными. — Он вскинул руку, останавливая Эмилию, которая уже готова была запротестовать. — И чтобы наконец прекратить спор, я готов признать их вескими.
— Благодарю вас. Далее: вы, будучи и сами человеком военным, наверняка знаете, что воинская традиция иногда требует, чтобы самурай сам лишил себя жизни. По нашим, христианским меркам это — смертный грех. Тут никаких вопросов быть не может. Но до тех пор, пока они не обратились в истинную веру, нам вряд ли следует судить их по стандартам, которые, на настоящий момент, совершенно для них неприемлемы.
— Мне это кажется чрезмерно гибкой точкой зрения для христианского миссионера, Эмилия.
— Я не соглашаюсь с этим обычаем. Я просто понимаю его, и прошу вас о том же.
— Хорошо, продолжайте.
— Что касается передачи голов, — Эмилия глубоко вздохнула и попыталась не представлять себе этого зрелища, но не вполне преуспела. Ей случалось видеть слишком много отрубленных голов наяву, — то здесь это считается достойным деянием. Если бы князь Гэндзи этого не делал, то это было бы нарушением того, что у самураев соответствует рыцарскому кодексу.
— Рыцарскому кодексу? Как вам только в голову пришло использовать это слово по отношению к подобной бессмысленной жестокости?
— Прошу прощения, госпожа Эмилия. — Ханако опустилась на колени у порога и поклонилась, коснувшись правой рукой пола; пустой левый рукав изящными складками лег рядом. — К вам еще один посетитель. Я сказала ему, что у вас гость, но он настаивал…
— О, как приятно видеть вас предающимся досугу, адмирал. Но вы действительно можете позволить себе тратить время на такие излишества? — Чарльз Смит улыбнулся и приподнял бровь, глядя на Роберта. Эмилия заметила, что он растягивает слова на манер жителя Джорджии — нарочито растягивает, как всегда в присутствии Роберта. — Разве не осталось каких-нибудь домов, которые можно ограбить, городов, которые можно сжечь, беззащитных мирных жителей, которых можно обстрелять из пушек?
Роберт вскочил.
— Я не намерен терпеть подобные оскорбления от такого предателя как вы, сэр!
— Джентльмены, пожалуйста, успокойтесь! — воскликнула Эмилия, но мужчины словно бы не слышали ее.
Чарльз коротко поклонился сопернику.
— Я к вашим услугам, сэр, в любое удобное вам время. И выбор оружия, сэр, тоже за вами.
— Роберт! Чарльз! Прекратите немедленно!
— Поскольку вызов бросил я, — сказал Роберт, — то выбор оружия за вами, сэр.
— Я вынужден отклонить ваше предложение, сэр, поскольку это даст мне слишком большое преимущество, а это нечестно, — заявил Чарльз. — Я, естественным образом, выбрал бы пистолет или шпагу, в то время как вы и вам подобные, насколько я понимаю, предпочитаете обстреливать своих противников из пушек или морить их голодом при осаде.
Если бы в этот момент Эмилия не бросилась между мужчинами, несомненно, драка разразилась бы прямо тут. К счастью, они оба сохранили еще достаточно здравомыслия, чтобы остановиться прежде, чем налетели на нее.
— Мне за вас стыдно, — сказала Эмилия, неодобрительно посмотрев сперва на одного, затем на другого. — Вы христиане и джентльмены, и должны были бы служить примером для здешних жителей. А вместо этого вы ведете себя, словно дикари, в худшей их манере.
— Я, несомненно, имею право ответить на намеренно нанесенное оскорбление, — заявил Роберт, гневно глядя на Чарльза, который, в свой черед, продолжал сверлить его взглядом.
— Если правда — это оскорбление, то вам, быть может, стоило бы задуматься о тех отвратительных деяниях, которые заставляют говорить об этой правде, — не остался в долгу Чарльз.
— Что может быть отвратительнее рабства? — спросил Роберт. — Мы правильно сделали, что положили ему конец, вместе с вашим сопротивлением.
Чарльз презрительно рассмеялся.
— Можно подумать, вам есть дело до судьбы хоть какого-нибудь негра! Это не причина, а всего лишь лживые оправдания!
— Если вы немедленно не прекратите этот спор, я буду вынуждена просить вас обоих удалиться! — заявила Эмилия. — А если я узнаю, что вы совершили друг над другом какое-либо насилие, я не сочту более возможным встречаться с вами. Никогда.
Судя по виду Роберта Фаррингтона и Чарльза Смита, они готовы были убить друг друга на месте, и, несомненно, эта готовность сохранится в обозримом будущем. Впрочем, Эмилия была уверена, что они этого все же не сделают, потому что ссора их была порождена не политикой вообще, и даже не последней войной в частности. Во-первых, хоть семья Чарльза и происходила из Джорджии, его предки уехали оттуда несколько поколений назад. Сам Чарльз родился в Гонолулу, в Гавайском королевстве, как и его родители. Он должен был со временем унаследовать плантацию сахарного тростника и ранчо, где разводили крупный рогатый скот — но он никогда не бывал в Джорджии. Более того, Эмилия знала из предыдущих бесед, что Чарльз сам был ярым аболиционистом и вносил значительные суммы в их поддержку. Нет, если говорить начистоту, гнев молодых людей был порожден тем, что оба они стремились завоевать руку Эмилии.
Отчего, интересно, мужчины думают, будто могут завоевать сердце женщины, демонстрируя смертоносную ярость? Такое впечатление, будто в груди даже самых цивилизованных лиц мужского пола таится что-то от первобытных времен, и эта древняя память постоянно готова воскреснуть. Воистину, без облагораживающего влияния женщин даже лучшим мужчинам христианского мира — а Роберт Фаррингтон и Чарльз Смит, несомненно, принадлежат к их числу, — грозит опасность снова скатиться к варварству. Что касается Эмилии, она недвусмысленно дала им понять, что всякое применение насилия, пусть даже оно не будет носить фатального характера, — немедленно лишит того, кто к нему прибегнет, малейшей надежды на внимание с ее стороны.
Решить, чье же предложение принять, было весьма нелегко, но Эмилия была полна решимости вскорости дать согласие либо одному, либо другому. И причина этой поспешности была той же самой, из-за которой Эмилия прежде не желала даже и думать ни о каких предложениях. Любовь. Любовь глубокая и нерушимая. Но, к несчастью, любовь эта не была обращена ни на одного из двух джентльменов, добивающихся ее руки.
Когда они ушли — по настоянию Эмилии, с интервалом в пятнадцать минут, — Эмилия вновь вернулась к своим трудам, переводу «Судзумэ-но-кумо» — или, по-английски, «Воробьиной тучи», — тайных свитков, в которых были записаны история и пророчества предков князя Гэндзи, клана Окумити, правителей княжества Акаока.
На столе у Эмилии лежала красная роза; после весеннего равноденствия каждое утро на ее столе появлялась новая роза. Роза того сорта, который в клане Гэндзи именовали «Американской красавицей». Неожиданное наименование для цветка, растущего лишь во внутреннем саду замка «Воробьиная туча». Эмилия осторожно коснулась нежных лепестков губами. Ради любви она выйдет замуж за Роберта или Чарльза, хотя не любит ни того, ни другого. Она поставила розу в маленькую вазу, которую специально для этого держала под рукой, а вазу поставила на стол.
Сегодня она собиралась начать трудиться над новым свитком. Поскольку свитки не были пронумерованы и вообще никак не были помечены, иногда получалось, что Эмилия успевала проработать изрядную часть свитка, прежде чем понимала, о каком историческом периоде идет речь. То, что первый свиток, который она перевела еще шесть лет назад, был написан в 1291 году, было чистой случайностью. Второй датировался 1641 годом, а третий — 1436-м. Если же два хронологически близких свитка и оказывались рядом, то это явно происходило непреднамеренно. Гэндзи сказал, что так получалось из-за того, что каждый последующий князь, читавший семейную историю, перечитывал одни свитки чаще других, и потому, если изначально в них и наблюдался какой-то порядок, с годами они был безвозвратно утрачен. Поначалу отсутствие последовательности докучало Эмилии. Но вскоре она поймала себя на том, что подобная непредсказуемость завораживает ее. Это было все равно что разворачивать рождественский подарок и всякий раз получать приятный сюрприз.
Это чувство особенно усиливалось, когда ей предстояло — вот как сегодня, — не просто начать новый свиток, а вскрыть новый сундучок. Беспорядочность клановой истории вполне соотносилась с манерой хранения. Многочисленные свитки, относящиеся к разным десятилетиям и векам, лежали в сундучках самого разного размера и вида. Поскольку последовательность все равно отсутствовала, то всякий раз, когда наступало время открыть новый сундучок, Эмилия принималась разглядывать ящички, сложенные в углу ее кабинета. И, как обычно, делала выбор, руководствуясь собственными капризами.
Какой же взять — большой или поменьше? Вон тот, явно достаточно старый, или поновее? Или тот — европейский, старомодный, закрывающийся на ржавую железную задвижку? Или тот изящный чернолаковый овал из Китая? Или ящичек из благоуханного сандалового дерева, корейской работы? Но едва лишь взгляд Эмилии упал на странный ящик, обтянутый кожей, она поняла, что любопытство не позволит ей взяться ни за что иное. На крышке сундучка красовался рисунок; он уже потускнел, но краски еще были различимы. Красный дракон, парящий над синими пиками гор. Эмилия уже достаточно изучила искусство Восточной Азии, чтобы угадывать происхождение большинства встречающихся ей изделий. Но понять, в какой стране изготовили этот предмет, она не могла.
Крышка была запечатана воском; точнее сказать, воск покрывал всю поверхность сундучка. Мелкие обломки воска свидетельствовали, что сундучок открывали совсем недавно, и это было несколько странно. Гэндзи говорил ей, что каждый князь Акаоки обязан прочесть семейную историю сразу же после того, как приходит к власти, так что, конечно же, сундучок должны были открыть уже давно. Наверное, Гэндзи запечатал его, после того, как прочитал, а потом открыл снова, прежде чем передать Эмилии. Надо будет потом его спросить.
Содержимое сундучка было укрыто грубой тканью. Под этой тканью обнаружилась другая, яркий вышитый шелк. Эмилия отвернула верхний слой и увидела узор из роз — настоящее буйство роз, красных, розовых, белых, — на фоне ярко-синего неба, покрытого белой пеной облаков. Поскольку роза «Американская красавица» была почти что неофициальным символом клана, то можно было лишь удивляться, почему Эмилия впервые видит ее на ткани, в которую неизменно заворачивали хранящиеся свитки.
Девушка достала один из свитков и развернула. В отличие от всех прочих свитков, виденных ею до сих пор, этот почти полностью был написан простым японским фонетическим письмом, именуемым хирагана. Остальные были написаны в основном кандзи, китайскими иероглифами, приспособленных японцами для выражения сложных идей на собственном языке. Кандзи давалась Эмилии с трудом, а вот хирагана — дело другое. Она почти без затруднений прочла первую строку.
«Князь Нарихира узнал от посетителя, что прибытие Американской красавицы…»
Эмилия остановилась в удивлении и перечитала еще раз. Нет, она не ошиблась. Вот фонетические знаки, передающие слова «американский» — а-ме-ли-ка-ну. Раз в тексте встречается это слово, значит, он написан уже после того, как японцы узнали о существовании Нового света. Предыдущий свиток, который Эмилия переводила, относился к концу восемнадцатого века. Возможно, этот относится к тому же периоду. Она принялась читать заново.
«Князь Нарихира узнал от посетителя, что прибытие Американской красавицы в замок „Воробьиная туча“ возвестит окончательную победу клана Окумити. И он в дурости своей повелел, чтобы во внутреннем садике замка высадили розы, и назвал их „Американской красавицей“, вообразив, будто, поступив так, он добьется осуществления пророчества. Воистину, это свойственно мужчинам — пытаться заставить реку течь в какую-то сторону, вместо того, чтобы изучить ее течение и без усилий скользить по нему туда, куда река течет естественным образом. Когда небеса отдали мужчинам власть над миром, боги тем самым показали, что в их чувстве юмора очень много вредности».
Тон этой рукописи очень сильно отличался официального стиля прочих свитков, которые Эмилия переводила до сих пор. Архаический язык создавал некоторые затруднения, но при помощи двуязычного словаря, которого они с Гэндзи составляли совместными усилиями, Эмилия относительно легко понимала рукопись — благодаря отсутствию кандзи. Она продолжала читать, не спеша записывать английский перевод. Это может подождать. А сейчас Эмилия была слишком взволнована.
Она дочитала свиток как раз к тому моменту, когда Гэндзи явился, чтобы пообедать вместе с ней. Она уже успела понять, что в этом сундучке со старинными рукописями содержится не «Судзумэ-но-кумо», а нечто совсем иное. Историю клана писали правители княжества, начиная с 1291 года. А этот свиток явно был написан женщиной.
И она писала свою летопись примерно в то же самое время, когда была начата летопись официальная.
И говорила, как будто зная о том на собственном опыте, о событиях, отстоящих от нее на столетия.


1281 год, замок «Воробьиная туча».


— Я ничего не понимаю, — сказала госпожа Киёми, с надутым видом глядя на мужа. — Почему ты должен помогать князю Хакаты? Разве их клан не враждует с нашим вот уже много поколений?
Масамунэ успокоил своего нетерпеливого боевого скакуна. Ему хотелось вздохнуть, но его окружали пять сотен его вассалов, и он никак не мог при них повести себя настолько неуместно для воина. Нужно ему было послушаться отца и жениться на менее красивой, но зато более послушной женщине.
— Как я уже не раз объяснял, на священную землю наших предков вторглись монгольские орды.
— Ты уже не раз это сказал, мой господин, но ничего не объяснил. Княжество Хаката — вовсе не священная земля наших предков Какое нам дело до того, что орды монголов — кто бы это ни был — вторглись в Хакату? Пускай разрушают ее. У нас станет одним врагом меньше. Разве не так?
Масамунэ повернулся к своему управляющему в поисках помощи, но сей муж, равно одаренный опытом и мудростью, еще несколько минут назад сосредоточил все свое внимание на дальней кромке леса.
— Если монголы уничтожат Хакату, то они явятся и сюда — это будет лишь вопросом времени.
Киёми рассмеялась.
— Пожалуйста, не шути. Хаката расположена на острове Кюсю, а мы — на Сикоку.
Она произнесла это таким тоном, как будто ее слова объясняли все, что только нужно.
Хотя Киёми была его женой уже десять лет и родила ему троих детей, она все еще казалась Масамунэ юной, особенно когда смеялась. Он обнаружил, что совершенно не в состоянии сердиться на нее, хотя она возмутительно мало понимает в политике.
Он поклонился, не сходя с седла.
— Я привезу множество голов монголов.
— Если тебе обязательно нужно везти что-нибудь монгольское, привези лучше монгольские драгоценности, — заявила Киёри. — Я вообще не понимаю, что ты находишь в этих головах.
На этот раз Масамунэ, как ни старался, не смог удержаться, и вздохнул, прежде чем повернуть коня к воротам замка.
— Прощай.
Когда мужчины уехали, старшая из придворных дам госпожи Киёри сказала:
— Госпожа моя, я понимаю, почему вы вели себя подобным образом, но разумно ли это? Разве в такое время ваша мудрость не была бы полезнее для князя Киёми, чем ваша мнимая глупость?
— Если бы я располагала отсутствующими у него знаниями или могла дать совет, которого он ни от кого более не может получить, тогда да, твое беспокойство было бы обоснованным. Но у нашего князя достаточно хороших советников. Он не нуждается в еще одном. Так что пускай лучше он думает, что я ничего не понимаю, — тогда он не будет беспокоиться из-за того, что я беспокоюсь. Когда он вспомнит обо мне, то весело улыбнется, а затем полностью сосредоточится на стоящей перед ним задаче. Быть может, таким образом я помогу ему вернуться обратно.
— Конечно же, в этом не может быть сомнений, — сказала другая из ее дам. — Князь Масамунэ — величайший воин на Сикоку.
— Сикоку — это щепка на волнах, — сказала госпожа Киёри, — а прочие острова Японии — всего лишь щепки покрупнее. Великий хан монголов повелевает армиями, исчисляющимися в миллионах. Он и его предки завоевали государства, во много раз превосходящие величиною это незначительное место. Куда более вероятно, что наш господин погибнет в битве.
Они в молчании прошли во дворик, где играли дети. Там они присоединились к детским играм и не говорили более о войне.


— Масамунэ!
Гэнгё, князь Хакаты, был потрясен, увидев, как один из его злейших врагов спешит ему на помощь.
Масамунэ поклонился и широко улыбнулся. Смятение, написанное сейчас на лице Гэнгё, уже само по себе искупало невзгоды трудного пути.
— Мы пришли, чтобы помочь вам изгнать наглых захватчиков.
— Глубоко вам признателен. К несчастью, мы еще не готовы изгнать их. Быть может, теперь, с вашей помощью, у нас появится надежда замедлить их продвижение и продержаться до подхода армии сёгуна.
— Вздор! Когда монголы явились сюда семь лет назад, мы разбили их и обратили в бегство первым же ударом.
Если бы Масамунэ потрудился припомнить подробности, он вспомнил бы, что все было не совсем так. Сражение было тяжким и кровопролитным, и вполне возможно, что если бы не налетел ветер и не отогнал их корабли, монголы одержали бы верх. Но его представление о первом вторжении приняло совершенно другой вид, благодаря преувеличенно геройским повествованиям.
— На этот раз их больше, — сказал Гэнгё, — намного больше.
— Ну и что? Давайте ударим немедленно. Разве варвары смогут выстоять перед атакой самураев?
Гэнгё жестом предложил Масамунэ следовать за ним. Он провел его к земляному валу, с которого открывался вид на прибрежную равнину.
— Взгляните сами.
Бухта Хаката была заполнена кораблями; их было сотни, и новые сотни шли от горизонта. Те монголы, что уже высадились, устроили военные лагеря, тоже обнесенные земляными валами. На взгляд Масамунэ, тут было около двенадцати тысяч монголов. Тех, которых он видел. Но их лагеря тянулись вдоль берега, насколько хватает глаз, и уходили в западные холмы. Если же с кораблей сошли все войска, то, значит, в Японии уже находится около пятидесяти тысяч монголов, и новые тысячи плывут сюда.
— Лошади, — сказал Гэнгё. — Видите? У них тоже есть лошади. Много лошадей. Должно быть, все, что мы слыхали о них — как они завоевали Китай и Корею, и неведомые империи на далеком западе — все это правда. Мы несколько раз схватывались с ними. Их умение биться верхом превосходит всякое воображение. Я не помню, чтобы они прежде так дрались. — Несомненно, воспоминания Гэнгё тоже претерпели некоторые изменения. — Наши храбрые моряки из княжеств Чосу и Сацума проникают по ночам на вражеские корабли и убивают монголов во множестве. Но на место каждого убитого приходит десять новых.
— А что они сгружают сейчас?
— Эти трубки и цилиндры? — Вид у Гэнгё был чрезвычайно встревоженный. — Не знаю. Но они направляют их в нашу сторону.
— А когда должна прибыть армия сёгуна? — спросил Масамунэ.
— Завтра. Или послезавтра. Монголы, возможно, атакуют нас в полдень.
Несколько минут Масамунэ и Гэнгё в молчании наблюдали за монголами. В конце концов Масамунэ сказал своему заместителю:
— Отведи лошадей в безопасное место. Приведи сюда наших воинов пешими, с луками.
Он повернулся к Гэнгё.
— Они должны пересечь широкую открытую полосу, чтобы добраться до нас. Мы сразим их ливнем стрел еще на полдороге.


— Ты! — монгол — командир тумена ткнул пальцем в Эрогута. — Выводи свой отряд. Пойдешь в первых рядах.
— Монгольские псы! — сказал Эрогут брату. — Они посылают нас на смерть. А потом поскачут по нашим трупам к победе. Трусы!
— Мы не умрем, — сказал брат. — Вспомни, что говорила мать. Наша кровь переживет жирного Хубилая. Когда монголы исчезнут, нюргенские орды воспрянут снова.
Эрогут ничего на это не ответил. Его младший брат трогательно верил в слова матери. Подобно прочим их выжившим соплеменникам-нюргенам, он считал ее чародейкой, происходящей от легендарной Танголун, которая якобы повелела великому Атилле идти за солнцем, в земли, предназначенные гуннам самой судьбой. Те же самые легенды называли нюргенов родичами гуннов, извечных врагов монголов. Все это чушь и детские сказочки. Эрогут не верил, что Танголун или даже Атилла и вправду были настолько велики, как о них рассказывают. Что же касается возрождения нюргенских орд — и как же они, интересно, воспрянут, если их едва наберется не то, что на племя — хотя бы на клан, — а орда должна состоять не менее чем из сотни племен? Нет, он с братом и их родичи, последние на свете воины-нюргены, умрут здесь, в этом треклятом месте, именуемым Японией. Они проиграли, а ненавистные монголы победили. Но они умрут не в одиночку.
— Они пошлют нас против этих укреплений над берегом, — сказал Эрогут. — Они пошлют вместе с нами уйгуров, и калмыков, и киданей. Старайтесь укрыться за ними. Монголы пойдут за нами по пятам, словно собаки, пожирающие дерьмо — да они и есть собаки. Как только мы достигнем вершины холма, разворачивайтесь и убивайте монголов.
— А как же японцы? — спросил один из двоюродных братьев Эрогута. — Они же нападут на нас, как только мы повернемся к ним спиной.
— Не нападут, — сказал Эрогут, хотя сам нисколечко не верил в собственные слова. — Они увидят, что мы — враги их врагов, и будут сражаться плечом к плечу с нами.
— Эрогут, ты — вождь нашего клана, и мы будем повиноваться тебе, — сказал другой двоюродный брат, — но здешние дикари поклоняются смерти. Когда их охватывает жажда крови, они уже не останавливаются, чтобы подумать. Я согласен с нашим братом. Они нападут на нас сразу же, как только мы окажемся уязвимы.
— Если ты все равно должен умереть, то как ты предпочтешь умирать — сражаясь за этих стервятников, монголов, или против них? — спросил Эрогут. Это заставило всех спорщиков умолкнуть. Остатки великих нюргенских орд закрепили доспехи на своих лошадях, подогнали собственные доспехи и выехали в первый ряд, где стояла тяжелая кавалерия. За спиной у них китайские артиллеристы изготовились к стрельбе.


Земля задрожала от грома копыт монгольской конницы. Кавалеристы неслись вперед рядами, выставив копья.
— Пока они не доберутся до подножия холма — не стрелять! — приказал своим людям Масамунэ.
За миг до того, как конники доскакали до холма, из труб, установленных монголами на берегу, вырвалось пламя, сопровождаемое клубами дыма и ревом, подобным реву разъяренного ветра, а мгновение спустя произошло невероятное — в небе среди бела дня вспыхнули звезды и целые созвездия. Люди Масамунэ остались на месте. Но многие другие самураи с криками ужаса кинулись прочь.
— Залп! — скомандовал Масамунэ.
Его лучники уложили наповал множество монголов, но их было немного, а монголов — слишком много. Они с легкостью пробили бреши в укреплениях самураев, и вскоре их море захлестнуло бы японцев — но когда это уже казалось неминуемым, правый фланг монгольских кавалеристов вдруг развернулся и накинулся на своих же. Боевой клич этих отступников был иным, не таким, как у прочих. Масамунэ показалось, что они кричат: «На-лю-ге-о-до-су!»
Внезапная измена в собственных рядах вызвала замешательство среди монголов. Хотя они имели преимущество и в численности, и в расположении, монголы остановили атаку и отступили. За время последовавшего затишья отступник, оказавшийся неподалеку от Масамунэ, ударил себя кулаком в грудь.
— Нет монгол, — сказал он на ломаном китайском. — Да нюрген. — Произнеся это, он указал на своих сотоварищей — те тоже ударили себя в грудь, — и сказал. — Нюргены.
— Мой господин, они говорят, что они не монголы? — уточнил заместитель Масамунэ.
— Очевидно, они, — Масамунэ, едва не сломав язык, попытался повторить варварское слово, — на-лю-ге-на.
— А что такое на-лю-ге-на?
У них над головами снова вспыхнули звезды и созвездия. Самураи изо всех сил вжались в землю. Масамунэ выплюнул грязь изо рта.
— Они — враги монголов, — сказал он. — Что еще тебе требуется знать?
На этот раз вспышки звезд сопровождались оглушительным ревом на берегу, свистом рассекаемого какими-то предметами воздуха и, несколькими мгновениями спустя, ужасающими взрывами в рядах японцев.
— Вставайте! — закричал Гэнгё. — Они снова наступают!
Многие из вставших самураев поднялись вовсе не для того, чтобы занять свои места на земляном валу — нет, они развернулись и бросились бежать. Тщетно. Продолжающийся град взрывов превращал людей в кровавые ошметки мяса и костей, вне зависимости от того, стояли они или спасались бегством.
Вторая волна монголов снова преодолела укрепления, и враги-конники оказались среди самураев, орудуя мечами и копьями. За конниками шли пешие воины со странными луками, стрелявшими короткими стрелами. Одна такая стрела ударила Масамунэ в грудь и с легкостью пробила доспех.
Он вскрикнул. Короткая вспышка боли, а потом ничего — лишь голова закружилась и тело сделалось невесомым. Какой-то монгол уже занес копье, чтобы прикончить его. Масамунэ был так слаб, что даже не мог поднять свой меч. Но тут тот на-лю-ге-на, что первым заговорил с ним, отбил копье и ткнул монгола своим коротким, обоюдоострым мечом в подмышечную впадину. Хлынула кровь. Монгол упал.
Его на-лю-ге-нский спаситель улыбнулся Масамунэ и сказал.
— Не бояться. Жить! Жить!
Масамунэ потерял сознание.
Когда он снова открыл глаза, его заместитель перевязывал ему рану.
Монголы исчезли. Вокруг бродили самураи, помогая своим раненым и добивая монголов. Самураи победили — во всяком случае, пока что. Масамунэ увидел, что все на-лю-ге-на лежат вокруг мертвыми. Нет, один еще дышал. Масамунэ видел, как приподнимается его грудь. Один из людей Гэнгё подошел к на-лю-ге-на и уже занес меч, чтобы заколоть его.
— Стой! — приказал Масамунэ. — Это не монгол.
— Он выглядит, как монгол.
— Идиот! Ты будешь спорить со мной?
— Нет, князь Масамунэ. Ни в коем случае. — Воин поклонился.
— Перевяжи его.
— Слушаюсь, господин. Но он очень тяжело ранен. Вероятно, он все равно умрет.
— Если он умрет, мы помолимся за его душу и за то, чтобы ему был дарован покой. Но позаботься, чтобы он не умер.
Этот на-лю-ге-на спас ему жизнь. Масамунэ отплатит ему тем же, если сможет.
Эрогут не умер, но все прочие умерли. Его родной брат, и двоюродные, и прочие последние его родичи — все ушли. Эрогут улыбался сквозь горячечный жар и боль, пока повозка, в которой его везли, покачивалась из стороны в сторону. Его мать приобрела славу чародейки и провидицы, благодаря уму и удачному сочетанию счастливых догадок и неустанного самовосхваления; она постоянно читала заклинания или впадала в транс — вместо того, чтобы заботиться о муже и детях. Теперь ото всех нюргенских орд остался он один. Если им суждено воспрясть, то только через него, Эрогута, сына Тангута, потомка нюргенов с реки Красного Дракона и гор Синего Льда. Но ни реки Красного Дракона, ни гор Синего Льда больше не было. Монголы дали им новые имена, когда завоевали его племя. А вскорости не будет больше и нюргенов. Эрогуту хотелось еще один, последний раз увидеть мать, чтобы рассмеяться ей в лицо.
Повозка доставила Эрогута на другой остров, именуемый, как он позднее узнал, Сикоку. Самурай, рядом с которым он сражался, Масамунэ, был правителем княжества Акаока. Туда они и прибыли. Хотя Масамунэ вел себя, как настоящий хан, его княжество было настолько невелико, что вряд ли вообще заслуживало подобного названия. Даже монгол — а на взгляд Эрогута, их способности наездника были совершенно незаслуженно расхвалены, — мог бы проскакать от одной его границы до другой меньше чем за день.
Поначалу Эрогут и его новый господин разговаривали на ломаном китайском.
— Мое имя Масамунэ. Я — князь Акаоки. Ты?
— Мое имя Эрогут. Я из страны нюргенов. Ее нет больше.
— Твое имя? — переспросил Масамунэ. На лице его отразилось замешательство.
— Эрогут.
— Э-о-го-чу?
— Э-ро-гут.
— Э-ло-ку-чо?
Эти японцы были безнадежны. Их язык был настолько прост, что они не способны были выговаривать незнакомые слова, даже самые простые.
— Гут, — сказал Эрогут, сократив имя, как если бы разговаривал с несмышленым ребенком.
— А! — отозвался наконец-то удовлетворенный Масамунэ. — Го.
— Да, — согласился Эрогут, сдаваясь. — Мое имя Го.
Так с тех пор и стало.
Го очень быстро выучил язык японцев. Слова в нем были нетрудные, поскольку состояли всего из нескольких звуков. Японцы кое в чем были похожи на монголов. Они любили войну. Как только монголы были изгнаны с их берегов, — их, как и во время первой попытки вторжения, прогнала буря, — Масамунэ тут же начал сражаться сперва со своим соседом с востока, затем — со своим соседом с севера, по причинам, которых Го не понимал. Похоже, честь здесь ценилась выше, чем земли, рабы, лошади или торговые пути. Никаких других причин быть не могло, поскольку манера самураев вести сражение — странное скопище множества поединков, где каждый воин искал противника равного ранга — гарантировала, что битва почти наверняка не завершится неоспоримой победой одной из сторон. Их армии не были армиями в том смысле, какой вкладывали в это слово организованные нюргены, а скорее буйными, героическими, нескоординированными толпами.
Когда самураи рассказывали истории о своих сражениях, они преувеличивали не только свое мужество, но и мужество своих врагов, и оплакивали их смерть так же, как смерть своих соратников. В одной битве вражеский предводитель, толстый прыщавый юнец лет двадцати умер, придавленный собственной упавшей лошадью, когда обратился в бегство. Позднее же, в рассказах этот предводитель превратился в юношу почти ослепительной красоты, его мужества хватило бы на тысячу храбрецов, а его смерть превратилась в трагедию, исполненную почти невыносимой печали. Го наблюдал, как Масамунэ и его самураи пили рисовое вино и рыдали, оплакивая павшего героя. Однако же эти самые люди хорошо знали вражеского предводителя, не раз сходились с ним в стычках и знали, что он не был не только красивым, но даже и сколько-нибудь миловидным, а что до его мужества… ну, много ли мужества — не говоря уже о умении и удаче — требуется, чтобы развернуть коня таким образом, чтобы он упал на своего всадника и сломал ему шею?
Так Го остался жить среди этих все чрезмерно драматизирующих, но, несомненно, храбрых варваров, сражался вместе с ними в их бессмысленных, не приводящих ни к какому результату битвах, пил вместе с ними, пел вместе с ними, и — куда ж деваться-то? — пересказывал те же самые нелепые враки про сотрясающую небо силу духа, ослепительную красоту и бесстрашие и дерзость перед лицом смерти. Они жили исключительно ради войны, пьянства и сказок о собственном мужестве.
Го чувствовал себя, как дома. До того, как дед Хубилая Жирного, Чингиз Проклятый, согнал воедино все степные племена, заставил всех их сделаться монголами и дал им приказ завоевать мир, нюргены были очень похожи на этих японцев. Возможно, его мать была не так уж неправа. Возможно, эти полудикие островитяне и есть новые нюргенские орды. Эта мысль забавляла Го.
Князь Масамунэ высоко оценил умение Го управляться с лошадьми. Благодаря его обучению, самураи княжества Акаока вскорости научились действовать быстро перестраивающимися отрядами, а не скопищем одиночек, а эти отряды могли распадаться на более мелкие группы или сливаться в отряды покрупнее. Днем для передачи команд на дальние расстояния использовались флаги. Ночью той же цели служили фонари и горящие стрелы. Это была та самая тактика, которую гунны использовали на протяжении веков, когда степи Восточной Азии находились в их власти, та тактика, которую унаследовали его родичи нюргены — та самая тактика, которую украли монголы и обратили против них.
Весной второго года, проведенного Го среди японцев, кавалеристы Акаоки — Го так хорошо их выучил, что теперь они ездили верхом, словно нюргенские воины древности, — схватились с неповоротливой армией регента Ходзё, превосходившей их по численности в десять раз, и уничтожили ее в сражении на берегу Внутреннего моря, устроив настоящую бойню. Когда они вернулись после битвы, Масамунэ отдал свою младшую, самую красивую наложницу Го в жены. К исходу следующего года Го уже был отцом сына, которого он назвал Чиаки; он составил это имя из китайских иероглифов «чи», «кровь», дабы обозначить, что в мальчике течет кровь нюргенов, и «аки», «осень» — время его рождения.
И все было хорошо до тех пор, пока среди японцев не родился второй ребенок с нюргенской кровью в жилах. Тогда Го вспомнил, что кровь, текущая в его жилах и жилах двоих его детей, — это еще и кровь его матери-чародейки, и другой чародейки, жившей в древности, самой Танголун.


1867 год, дворец «Тихий журавль».


— Я вижу, вы трудитесь так же усердно, как и всегда, — сказал Гэндзи.
Эмилия с головой ушла в чтение — настолько, что даже не заметила, как он ступил на порог. Она заподозрила, что Гэндзи простоял там некоторое время, наблюдая за ней, прежде чем заговорить.
— На самом деле — недостаточно усердно, — сказала она, как можно небрежнее сворачивая свиток. Женская интуиция подсказала ей, что лучше — во всяком случае, пока что, — не упоминать, что здесь обнаружилась какая-то совершенно другая рукопись.
За шесть лет, прошедших с момента их знакомства, внешность Гэндзи почти не изменилась. И это несмотря на серьезные раны, полученные им в битве, на огромные усилия, требующиеся от политического лидера в обстановке почти непрекращающегося кризиса, на необходимость разбираться с запутанной паутиной заговоров, к которым так или иначе были причастны и император в Киото, и сёгун в Эдо, и мятежные князья запада и севера Японии. Кроме того, ему еще приходилось беспокоиться из-за возможного иноземного вторжения — военные корабли Англии, Франции, России и Соединенных Штатов постоянно торчали в японских территориальных водах. Но мало всего этого — приходилось принимать во внимание еще и Каваками Саэмона.
Саэмон был сыном бывшего непримиримого врага Гэндзи, Каваками Эйти, который в момент своей смерти — от меча Гэндзи — занимал должность главы тайной полиции сёгуна. Саэмон был старшим сыном Каваками, не от жены, а от наложницы, и, предположительно, ненавидел своего отца. Когда они с Гэндзи встретились вскоре после того злосчастного инцидента, Саэмон всячески выказывал дружелюбие. В дальнейшем они с Гэндзи занимали одинаковую позицию в вопросе реставрации. Они оба содействовали ликвидации сёгуната и возвращения императора к власти после тысячи лет политического упадка. Кажется, Гэндзи ему доверял. Эмилия — нет.
Сэами слишком походил на отца в двух вопросах. Первым была внешность. Он был красив и исполнен самомнения, а Эмилия не верила мужчинам, придающим чрезмерное значение внешности. Вторым, и более важным, было поведение. У Эмилии всегда было такое ощущение, будто Сэами никогда не имеет в виду того, что сказал, и не говорит то, что имеет в виду. Не то, чтобы он совсем уж лгал. Это было скорее впечатление — впечатление увертливости, ненадежности, склонности к предательству, — чем установленный факт. Возможно, наибольшие сомнения Эмилии внушала одна-единственная деталь. Ей не верилось, что сын может вправду испытывать дружеские чувства к человеку, убившему его отца.
Эмилия улыбнулась, в ответ на улыбку Гэндзи. Его улыбка была все такой же беспечной, и он по-прежнему выглядел, как знатный юноша, которого интересуют исключительно развлечения. Эта внешность вводила врагов Гэндзи в заблуждение; они не принимали его всерьез, и многим эта ошибка стоила жизни. Похоже, вокруг Гэндзи с внушающей беспокойство частотою случались кровопролития, и это было еще одним фактором, заставившим Эмилию увериться в том, что ей пора покинуть Японию.
Она еще не сказала Гэндзи о полученных ею предложениях руки и сердца, и никак не дала понять о своем намерении уехать. Эмилия боялась, что если она скажет об этом Гэндзи преждевременно, он скажет или сделает что-нибудь такое, что разрушит ее хрупкую решимость. Любовь вынуждала ее уехать, но та же любовь с легкостью могла и помешать ей уехать. Она была в безопасности до тех пор, пока Гэндзи не ответил на ее чувства. Жить так было больно, но боль можно было вытерпеть. Зато она была с ним.
Затем начали появляться эти розы. Что это могло означать, кроме как возникновение у Гэндзи тех же самых чувств, какие она уже давно питала к нему? Эмилию не волновала ее собственная судьба. Она готова была совершить любой грех, вынести любое осуждение, лишь бы быть рядом с ним, до тех пор, пока ее присутствие помогало ему двигаться к христианским добродетелям. Но она отчаянно не желала, чтобы Гэндзи пострадала из-за нее. Если она уступит своим чувствам, на Гэндзи обрушатся бесконечные проблемы, и со стороны его соотечественников, и со стороны европейцев, для которых нестерпима сама идея, что какой-то азиат, будь он хоть трижды князь, может жениться на белой женщине. Это сильно повредит стараниям Гэндзи ввести Японию в семью цивилизованных наций. И все-таки Эмилия отмела бы эти доводы вместе с остальными, если бы могла быть уверена, что все это — часть платы за спасение его бессмертной души. Такова была стоящая перед нею дилемма. Поможет ли это ей спасти его или еще на шаг подтолкнет его к вечным мукам?
— Я вижу, ваш тайный поклонник и сегодня принес вам розу, — заметил Гэндзи.
— Определенно, он умеет быть незаметным, — сказала Эмилия. — Его никто никогда не видел, и он никогда не оставляет ни малейшего намека на то, кем он мог бы быть. — Она знала, что ей следовало бы на этом и остановиться, но она не сумела сдержаться и добавила: — Это не очень благородно с его стороны.
— Я полагал, что подобные анонимные знаки внимания считаются на Западе вполне приличными. Я ошибался?
— В течение некоторого времени — быть может. Но за шесть месяцев это начинает уже не льстить, а вызывать беспокойство.
— Но почему?
— Невольно встает вопрос: почему он так долго не хочет обнаружить себя? Быть может, его мотивы не вполне здравы?
— Быть может, ваш почитатель не может назвать себя по каким-то веским причинам, — сказал Гэндзи. — Быть может, самое большее, на что он может надеяться — это восхищаться вами издалека.
Эмилия, не успев сдержаться, выпалила:
— Тогда это трусость!
Гэндзи улыбнулся.
— Избыток мужества, проявленного в неподходящих условиях, в неподходящем месте и в неподходящее время, может привести к куда худшим последствиям, чем трусость.
— Это звучит, как прямая противоположность тому, что сказало бы большинство самураев, — сказала Эмилия, потом подчеркнуто добавила, — князь Гэндзи.
— В самом деле? Быть может, мне следует отказаться от моих двух мечей и самурайской прически.
— Но не сегодня, — сказала она.
— Нет, не сегодня.
Эмилия встала и притворилась, будто внимательно разглядывает небо. Если бы ей удалось подтолкнуть его к прямому признанию — любому признанию, — ее жизнь стала бы намного проще. Неужто любовь заставила ее неверно истолковать то, что было всего лишь знаками дружеского внимания с его стороны? Если да, то романтический кризис существовал лишь в ее воображении.
— Может пойти дождь, — сказала Эмилия. — Мы будем обедать в помещении?
— Как вам угодно.
Эмилия приготовила сэндвичи с огурцами, которые недавно попробовала в британском посольстве. Она обнаружила, что сочетание нарезанных овощей с соусом, который она готовила из взбитых желтков и сметаны весьма освежает во время влажной ранней осени в Эдо. Во время трапезы Гэндзи был необычно тих; это с равным успехом могло означать и то, что он прилагает все усилия, чтобы не подавиться пищей, которую он находит отвратительной, и то, что он по-прежнему размышляет об розах, приносимых таинственным поклонником. Эмилия решила на всякий случай перестраховаться и впредь не включать в меню сэндвичи с огурцами.
До сих пор все ее усилия расширить стол Гэндзи за счет включения туда привычной для европейцев еды терпели полное и безоговорочное поражение. Надо признать, она сама ничуть не больше приспособилась к японской кухне. В нее входило множество странных обитателей моря — зачастую их даже не готовили, а ели сырыми, отрезая кусочки от еще живых существ. Одна лишь мысль об этом отравила ей вкус огурца. Эмилия едва справилась с приступом тошноты, проглотила откушенный кусочек сэндвича и быстро запила его чаем.
— Что-то не так? — спросил Гэндзи.
— Вовсе нет, — сказала Эмилия, откладывая сэндвич. — Просто я сегодня не очень голодна.
— И я тоже, — сказал Гэндзи, с явным облегчением последовав ее примеру.
Некоторое время они сидели в молчании. Эмилия пыталась угадать, о чем он сейчас может думать. Быть может, пытается угадать, о чем думает она? Смешно. Чистой воды самомнение, и полный вымысел к тому же. В подобных фантазиях нету смысла. Эмилия переключила внимание на более подходящую тему, — возможно, наиболее подходящую для расспросов.
— У меня к вам вопрос касательно свитков «Судзумэ-но-кумо». Правда, это скорее любопытство, чем действительно вопрос, имеющий отношение к переводу. А что, эти предполагаемые пророчества, предсказания о будущем всегда являются в видениях?
— Вы прочли о предсказаниях, делавшихся на протяжении нескольких столетий — и многие из которых уже исполнились, — и вы по-прежнему называете их «предполагаемыми»?
— Как я уже много раз говорила, лишь пророки Ветхого завета…
— …способны были видеть будущее, — договорил вместо нее Гэндзи. — Да, вы действительно много раз это говорили. Я не понимаю, как вы совмещаете эту веру с тем, что прочли в свитках.
— Если вы предпочитаете не отвечать на мой вопрос, то просто так и скажите, — сказала Эмилия несколько более раздраженно, чем намеревалась.
— С чего бы вдруг мне предпочитать не отвечать? Ответ — да. Всякий проблеск будущего всегда приходит в видении.
— Их никогда не приносит какой-нибудь неожиданный посетитель?
— Посетитель? — Кажется, впервые на памяти Эмилии Гэндзи оказался сбит с толку.
— Да, — сказала Эмилия. — Может быть, посланец.
— Но какой посланец может что-либо знать о будущем?
— Ну, конечно же, он не может. Но, возможно, провидец может как-нибудь по-особому истолковать какое-нибудь обычное донесение.
— Я несколько раз прочитал «Судзумэ-но-кумо» от начала и до конца, — сказал Гэндзи, — и не встретил в нем упоминаний ни о каких посланцах.
— Да, наверное, вы правы, — сказала Эмилия. — Я еще раз проверю все со словарем.
За дверью послышались торопливые шаги. Это всегда было признаком неприятностей.
На пороге появился глава телохранителей Гэндзи, Хидё, и склонился в поклоне.
— Господин, произошло еще одно нападение на чужеземцев. На англичан.
— Жертвы?
— Среди чужеземцев — никого. Они были вооружены револьверами. Пять самураев из Ёсино убиты. Тем не менее, английский посол подал официальный протест и сёгуну, и князю Ёсино.
— Глупец. Неужели этот человек никогда ничему не научится? Я думал, господин Саэмон объяснит ему, что следует потерпеть и дождаться заседания совета в полном составе.
— Очевидно, нет.
— Ты все еще сомневаешься в надежности князя Саэмона.
— Нет, мой господин, я не испытываю ни малейших сомнений, — сказал Хидё. — Я уверен, что он ненадежен.
— На каком основании ты пришел к этому выводу?
— Он — сын Каваками Липкого Глаза, — Хидё произнес это имя так, будто сплюнул бы, если бы мог. — Сын такого отца не может быть человеком, заслуживающим доверия.
— Мы должны научиться выходить за пределы подобного образа мыслей, — сказал Гэндзи. — Если Япония хочет войти в число мировых держав, она должна перестать придавать подобное значение происхождению и сосредоточиться на личных качествах. Не следует автоматически приписывать сыновьям свойства отцов.
— Да, господин, — отозвался Хидё, но по тону было ясно, что Гэндзи его не убедил. Он был одним из тех, кто выжил, угодив шесть лет назад в засаду, коварно устроенную Каваками у монастыря Мусиндо. По обучению и личным склонностям Хидё был самураем старой школы. Единственной движущей силой, доступной его пониманию, была месть, и он полагал, что все самураи таковы — за исключением князя Гэндзи, которого Хидё считал единственным и неповторимым, внушающим благоговейный трепет провидцем.
— Нам стоит встретиться с князем Саэмоном, — сказал Гэндзи Хидё. — Нужно действовать быстро, пока ситуация не вышла из-под контроля. Горячие головы могут решить, что настало время развязать войну против чужеземцев.
— Слушаюсь, господин. Я соберу людей.
— Не стоит. Довольно будет, если ты пойдешь со мной.
— Господин… — начал было Хидё, но Гэндзи остановил его.
— Нам следует продемонстрировать доверие. Нехватка доверия сейчас опаснее, чем нехватка телохранителей. — Гэндзи повернулся к Эмилии и спросил по-английски. — Вы поняли?
— В основном да, — отозвалась Эмилия. — Пожалуйста, будьте осторожны.
— Обязательно, — с улыбкой произнес Гэндзи. Он поклонился и ушел.


Эмилия вернулась к новому свитку и слово за словом разобрала первый абзац по словарю. Сомнений быть не могло. Здесь было написано именно это: «Князь Нарихира узнал от посетителя, что прибытие Американской красавицы в замок „Воробьиная туча“ возвестит окончательную победу клана Окумити». При первом прочтении Эмилию больше всего заинтриговало встретившееся здесь слово «американский». Но теперь, когда Гэндзи уверенно заявил, что пророчества приходят лишь в видениях, более загадочным сделалось слово «посетитель». Тех, кто приходил во дворец «Тихий журавль», чтобы повидаться с Гэндзи, именовали «окияки-сама», что означало «гость». Автор свитка вместо этого использовал слово «хомонса». Эмилия перевела его как «посетитель». Но если дословно, оно означало скорее «тот, кто приходит к другим».
Внезапно Эмилия осознала, в чем еще заключается разница между этими двумя терминами, и ее отчего-то пробрал озноб.
Гостя приглашают, или, по крайней мере, ожидают.
Посетитель может явиться и незваным.


Во время заседания совета князей мысли Гэндзи то и дело обращались к Эмилии.
Конечно же, это он каждый день приносил Эмилии розу. Хотя между ними ничего не было сказано, Гэндзи предполагал, что Эмилия знает, что он знает о ее чувствах. Сама она наверняка уверена, что он относится к ней по-дружески, и не более того. Именно так он себя вел. Но не зашли ли его предположения слишком далеко? Если бы Эмилия была японкой, он был бы полностью в них уверен. Но она, несомненно, не была японкой, и потому Гэндзи не был уверен ни в чем. Ну, почти ни в чем. Он знал, что она любит его. В отличие от Гэндзи, Эмилия совершенно не способна была убедительно притворяться.
Но и его притворство не могло тянуться вечно. Сегодня, во время их дневной совместной трапезы, его до боли взволновало уже одно то, как она ела — движения ее губ, изящный поворот руки, держащей сэндвич, приоткрывшиеся губы, к которым она подносила чашку. Если столь обыденные действия способны взволновать его настолько, что он теряет дар речи, ясно, что он уже достиг пределов своего самоконтроля.
Если бы Эмилия узнала о его чувствах, то преграда, мешающая ей изъявлять свои чувства, исчезла бы. И это, согласно явившемуся ему пророческому видению, привело бы к ее безвременной смерти. В видении Гэндзи узрел смерть Эмилии при родах. Она обеспечит выживание клана и, свершив это, умрет сама. Гэндзи не мог смириться с этим. Он отказывался считать это чем-то неотвратимым, в отличие от видений его деда, и полагал, что это было предостережение. Его дед получал совершенно точные предвестья. Гэндзи же предпочитал считать свои видения предостережениями. И он учел это предостережение. Он не позволит себе стать для Эмилии кем-то более близким, чем этот предполагаемый тайный воздыхатель.
Эмилия должна будет вскорости получить предложение руки и сердца от лейтенанта Фаррингтона, американского военно-морского атташе, и от Чарльза Смита, богатого плантатора и скотовода из Гавайского королевства. Эмилия не знала, что Гэндзи об этом знает. Она не знала, что Гэндзи подружился с этими молодыми людьми именно потому, что счел их подходящими женихами для Эмилии. Он знал, что они, со своей стороны, считают ее неотразимой; по мере того, как сюда прибывало все больше чужеземцев, Гэндзи обнаружил, что для них, в отличие от японцев, Эмилия — потрясающая красавица. Как странно… Теперь, когда он влюбился в нее вопреки ее внешности, именно ее внешность даст ей возможность оставить эту любовь позади. Мысль о том, что он никогда больше не увидит Эмилию, даже как друг, причиняла Гэндзи мучительную боль, но пусть уж лучше так, чем стать причиной ее смерти.
— Вы согласны, князь Гэндзи? — спросил князь Саэмон.
Гэндзи не мог признать, что ничего не слышал, поскольку тем самым он нанес бы серьезное оскорбление Саэмону и поставил себя в исключительно неудобное положение. Он сделал вид, будто ему нужно выслушать мнения прочих, чтобы прийти к собственному, и тем самым избежал и оскорбления, и неловкого положения. И, хоть это и было нелегко, он заставил себя до конца заседания не думать более об Эмилии.
Саэмон видел, что Гэндзи думает о чем-то своем, но никак не показал, что он это заметил. Когда заседание завершилось, он поблагодарил Гэндзи за его глубокие замечания, касающиеся текущего кризиса, извинился за то, что не сумел удержать в узде порывистого князя Ёсино, и заверил, что немедленно приступит к исполнению решений совета, как ему было доверено.
Ну а пока что Саэмон хотел посоветоваться сам с собой. В конце концов, кому еще он может доверять настолько безоговорочно, и чье суждение не раз уже оказывалось настолько здравым и глубоким, что могло почти сравняться с предвидением? Он усвоил этот урок от своего отца, покойного князя Каваками, самого коварного и вероломного человека на свете, возглавлявшего тайную полицию сёгуна, перед которой все трепетали.
«Не доверяй никому, кто находится рядом с собой, — сказал как-то князь Каваками, — вне зависимости от того, насколько хорошо, на твой взгляд, ты знаешь этих людей».
Саэмон, который уже тогда был умным мальчиком, спросил: «А если рядом со мной никого нет? Если я сижу один?» Он думал, что отец в ответ пошутит, но ничто не могло поколебать серьезности Каваками Эйти.
Князь Каваками сказал: «Тогда внимательно изучи себя, с тщанием и подозрением, проверь свои мотивы, рассмотри связи, поищи потенциальные пути, по которым может прийти предательство. Если ты найдешь их прежде, чем это сделают твои враги, ты сможешь скрыть их, или, что еще лучше, установить на этих путях ловушки. И тогда ты получишь еще больше преимуществ перед другими, именно благодаря тому, что будешь казаться им слабым».
Саэмон сам был живой ловушкой. Каваками устроил так, чтобы все думали, будто сын ненавидит отца. Поскольку Саэмон был старшим сыном, ему полагалось бы стать наследником Каваками и в будущем принять после него власть над княжеством Хино. Власть над Хино не была чем-то особенно существенным, поскольку это было одно из самых маленьких и малозначительных среди двухсот шестидесяти княжеств Японии, но с титулом князя был сопряжен престиж и почет. Но Саэмон не должен был все это получить, поскольку всем говорилось, что он — сын Каваками не от жены, а от младшей наложницы. Саэмон вырос в сельской местности, в маленьком дворце, — скорее это был просто загородный дом, претендующий на слишком громкий для него титул; его не баловали, как его сводных братьев, растущих в замке, и с ним не носились. Естественно, такой сын должен бы был ненавидеть отца.
Конечно же, Саэмон был не сыном наложницы, а именно тем, чем он якобы не был — старшим сыном Каваками от его жены. С самого младенчества Саэмон стал частью тщательно спланированного обмана. Он рос, прекрасно осознавая, что испытывает по отношению к отцу весьма кровожадные чувства. Благодаря этим вполне обоснованным чувствам Саэмон сумел войти в различные антисёгунские группы. Это был очень умный ход. Возможно, даже блестящий. Вполне в духе его отца. В нем было лишь одно слабое место. Предполагаемая ненависть Саэмона к отцу достигла такого совершенства, какого Каваками не ожидал.
Сын действительно ненавидел отца. И причины для этого тоже были вполне естественны. Из-за хитроумного многоходового плана, составленного с дальним прицелом, в котором Саэмону, не спросив его желания, отвели ведущую роль, ему не довелось расти в замке, который по праву был его наследным достоянием, под опекой высокородной, доброй, любящей матери. Вместо этого его отдали на попечение красивой, но ленивой и неопрятной наложницы, которой не было до Саэмона никакого дела. Чтобы успокоить ревущего ребенка, она занималась с ним плотскими сношениями в самых извращенных формах, и тем самым, как позднее уразумел Саэмон, навсегда закрыла для него путь к нормальной плотской жизни. То, что в шестнадцать лет он отравил наложницу китайским ядом медленного действия, причиняющим сильные мучения, вряд ли можно было счесть достаточным возмещением; хотя иногда, время от времени Саэмон до сих пор с удовольствием вспоминал, как наложница умирала целый месяц, месяц прекрасной осенней луны, и за это время постарела на двадцать лет. По конец в ней не осталось и следа ее прежней красоты, а одно из самых притягательных ее свойств, дурманящий, необыкновенно чувственный запах, превратился в столь нестерпимое зловоние, что рядом с ней находились лишь служанки самого низкого ранга, да и то нечасто.
Благодаря отцу и приемной матери Саэмон постиг, что, по большому счету, кроме себя самого он никому не нужен. Теперь же, когда кризис громоздился на кризис, для людей проницательных возникала масса возможностей позаботиться о себе.
А кто проницательнее человека, чье видение не затуманено лживыми идеями верности, чести, любви, уважения, искренности, традиций или семьи?
Князь Саэмон был уверен, что никто лучше него не готов к тому, чтобы сделаться идеальным человеком будущего.
Время действовать еще не наступило, но оно приближалось, и вскоре должно было настать. Гэндзи избавил его от лишних хлопот, прикончив его отца. В конечном итоге он убьет Гэндзи, как и планировал его отец, но вовсе не из враждебных чувств. Гэндзи был одним из князей, способный стать на пути к его возвышению, когда режим сёгунов Токугава наконец рухнет. Это был вопрос целесообразности, и не более того.
Предвидя будущее, — реальное будущее, а не то, которое воображали себе одураченные слабаки, — Саэмон начал собирать разнообразные слухи, ходившие о князе Гэндзи с самого его рождения. Большая их часть явно проходила по разряду сказочек и крестьянских суеверий. Всюду, где человеку грозит несчастье — будь то голод, война, мор, землетрясение или цунами, — отчаянье толкает его искать прибежища во вмешательстве волшебства. У простолюдинов же больше ничего не остается. Но два доклада привлекли более пристальное внимание Саэмона.
Один из них сообщал о загадочной резне, шесть лет назад учиненной князем Гэндзи в отрезанной от мира деревушке в княжестве Хино. Зачем аристократу столь высокого ранга и амбиций потребовалось марать руки о столь незначительное дело? Этого никто не знал.
Второй рапорт касался отъезда любовницы князя Гэндзи, Майонака-но Хэйко, прославленной гейши своего времени, также имевшего место шесть лет назад. Некоторые поговаривали, будто она убежала с американцем, Мэттью Старком, еще тогда сблизившимся с Гэндзи и поныне сохранявшим с ним тесные отношения. Но Саэмон знал, что вместе с этими двумя в Америку уехала значительная часть золота Гэндзи. Это было бы невозможно без его одобрения. На самом деле, без его одобрения сами жизни этих двоих не могли бы длиться.
Так какова же правда?
Саэмон был полон решимости выяснить это.
Самое маловероятное событие, самый незначительный человек может содержать ключ к уничтожению Гэндзи.


1862 год, Сан-Франциско.


Это был тот же самый океан — и, однако же, ничего не было тем же самым. Берега залива Сан-Франциско не напоминали Хэйко залив Эдо, равно как и пронизывающий холод калифорнийской осени не имел ничего общего с более мягкой прохладой этого же времени года в Японии.
Но волны с их непрестанным бегом иногда заставляли ее унестись мыслями в иное место и иное время, когда она была самой прекрасной гейшей великой столицы сёгунов из рода Токугава. Сейчас ей казалось, что это было давным-давно, — особенно когда она пыталась мыслить мерками японского календаря. Одиннадцатый месяц четырнадцатого года царствования императора Комэй. Слова и числа, обращенные к отдаленной, почти затерявшейся в памяти эпохе.
Неужели в самом деле прошло всего лишь два года с тех пор, как она впервые встретила Гэндзи?
Она тогда чудовищно недооценивала его, как и все остальные. Эту ошибку нетрудно было совершить. Гэндзи не выказывал ни капли серьезности, которой стоило бы ожидать от высокородного самурая в столь сложные времена, и на губах его слишком часто играла улыбка, даже тогда, когда окружающие не смогли бы усмотреть никаких поводов для веселья. Кроме того, он одевался, как щеголь. Подобные наряды были бы уместны для актера, и никто не стал бы отрицать, что молодой господин достаточно красив, чтобы украсить собою сцену любого театра Кабуки — но он же, в конце-то концов, не был актером! Он был знатным самураем, наследником княжества Акаока, и, если верить упорно бродящим слухам, был наделен пророческим даром. Казалось бы, можно было бы ожидать, что он хотя бы позаботится о том, чтобы не бросаться так в глаза своим внешним видом.
Наниматель Хэйко, князь Каваками, глава сёгунской тайной полиции, описал Гэндзи как испорченного и ограниченного дилетанта, как человека никчемного, которого интересую только женщины и вино, а отнюдь не воинские традиции самураев. Сперва казалось, будто ее наблюдения это подтверждают. Но как только Хэйко позволила, чтобы Гэндзи соблазнил ее, она поняла, что Каваками чудовищно ошибается. Гэндзи вел себя как слабак и одевался как слабак, но тело его выдавало. Вся его кажущаяся мягкость — а в одежде он выглядел мягким и слабым — была результатом искусно изображаемой вялости. Приученные к дисциплине мышцы и сухожилия связывали его кости воедино, придавая телу упругую силу — так тетива лука превращает безвредный изогнутый кусок дерева в смертоносное оружие. Хэйко, благодаря своей воинской подготовке превосходно знавшая человеческую мускулатуру, с первой же их ночи поняла, что Гэндзи много лет упражнялся в верховой езде, владении мечом, кинжалом и копьем и в стрельбе из лука. То, что столь хорошо информированный человек, как Каваками Липкий Глаз, не знал об этом, свидетельствовало, что тренировки проистекали в глубокой тайне. А отсюда напрашивался один-единственный вывод: поведение Гэндзи предназначено для того, чтобы привести наблюдателей к неправильному выводу — что и случилось с Каваками.
Хэйко не стала докладывать об этом Каваками. Она сказала себе, что это не особенно ценная информация. Означают ли эти сведения, что клан Гэндзи, Окумити, замышляет измену против сёгуна? Так в этом можно было и не сомневаться. Вражда между кланами сторонников сёгуна и кланами его противников длится уже почти три сотни лет. И тем не менее, невзирая ни на что, эти три сотни лет были тремя столетиями мира. Бесконечные заговоры будут длиться до тех пор, пока одна из сторон не одержит окончательную, решающую победу над другой. Поскольку войны между кланами почти никогда не носили настолько решительный характер, то весьма похоже было, что заговоры будут тянуться до тех пор, пока само солнце не упадет с неба. А значит, она, Хэйко, пока что не обнаружила ничего такого, о чем стоило бы докладывать. Так она сказала себе. А к тому времени, как Хэйко узнала правду, она была уже не орудием Каваками, а любовницей Гэндзи.
Теперь все это казалось бесконечно далеким. Быть может, потому, что месяцы, проведенные в Америке, стали самыми длинными месяцами в ее жизни. Уверенность в том, что вскоре Гэндзи призовет ее обратно, домой, каким-то образом заставляла время течь намного медленнее.
— Хэйко… — послышался рядом мягкий голос Мэттью Старка. Хэйко не слышала, как он подошел. Воспоминания притупили ее восприятие нынешней реальности — Кажется, скоро с моря поползет туман. Нам стоило бы пойти домой.
— Хорошо, Мэттью, спасибо.
Хэйко приняла предложенную Старком руку и тяжело оперлась на нее; они принялись взбираться по тропинке обратно к дороге. Теперь холм казался намного более крутым, чем при спуске.
— Лучше бы ты так не утомляла себя, — сказал Старк. — Доктор Уинслоу говорит, что женщинам в твоем положении следует проводить последние недели в постели.
Эта идея была настолько глупой, что Хэйко захотелось рассмеяться, но она сдержалась. Возможно, чужеземцы много знают о науке, — но они вопиюще мало знают о простейших фактах природы.
— Четыре недели в постели отнимают силы, а не прибавляют их, а мне, когда подойдет время, потребуются силы.
— Иногда ты говоришь скорее как самурай, чем как женщина, — сказал Старк, помогая Хэйко усесться в экипаж.
Хэйко улыбнулась ему.
— Я считаю это комплиментом, Мэттью. Спасибо.
— Я вовсе не полагал, что это комплимент.
Но все же он улыбнулся ей в ответ, прежде чем дернуть поводья и послать лошадь вперед.
Хэйко мысленно велела себе перестать думать о Старке и других американцах как о чужеземцах. Это их страна. Здесь чужеземка она. Но она пробудет здесь недолго. Взгляд ее смягчился. Она задремала. Задолго до того, как они вернулись в Сан-Франциско, Хэйко уснула, и ей снился замок «Воробьиная туча».


1308 год, замок «Воробьиная туча».


Госпоже Сидзукэ было шестнадцать лет, когда князь Хиронобу спас ее и привез в замок «Воробьиная туча» как свою жену. Сразу же после приезда она самостоятельно, ни разу не заплутав в запутанных коридорах, прошла во внутренний дворик, чем немало удивила князя Хиронобу. Все коридоры в замке нарочно были построены таким образом, чтобы сбивать чужаков с толку, мешать нападающим, которые могли бы во время осады преодолеть внешние укрепления.
— Как ты узнала, как пройти сюда?
Но Сидзукэ, добравшись до дворика, застыла в растерянности.
— Где они?
— Кто — они?
— Цветы, — отозвалась Сидзукэ.
— Цветы? — Хиронобу рассмеялся. — Здесь не место для цветов. Здесь оплот воинов, наводящих страх. А вот и один из них. Го, познакомься с моей женой. Сидзукэ, это мой телохранитель, Го.
Го, рослый, мрачного вида мужчина ничего не сказал Сидзукэ и даже не поприветствовал ее. Вместо этого он обратился к Хиронобу.
— Тебе не следовало этого делать, мой господин.
— Ты чересчур серьезен. Это вопрос любви, а не войны или политики. Перестань беспокоиться, — сказал ему Хиронобу и пояснил жене: — Он был мне нянькой и наставником воинских искусств, еще когда я был ребенком. Иногда мне кажется, будто он до сих пор считает, что ничего не изменилось.
Но Сидзукэ не интересовал Го. Она прошла в центр дворика.
— Они должны быть здесь, вот на этом самом месте.
— Что должно быть здесь? — удивился Хиронобу.
— Цветы, — ответила Сидзукэ. — Розы «Американская красавица».
— Какие-какие розы?
— «Американская красавица».
— Американская? Что такое — «американская»?
Сидзукэ нетерпеливо повела плечом.
— А где князь Нарихира? Наверное, он посадил их не туда, куда нужно было.
Судя по выражению лица, Хиронобу уже был серьезно встревожен.
— Кто такой князь Нарихира?
— Хозяин этого замка, — сказала Сидзукэ.
— Сидзукэ, хозяин этого замка — я, — напомнил ей Хиронобу.
Годы спустя, когда она вспоминала это происшествие, Сидзукэ даже немного забавляло, что тогда она совсем не понимала, насколько же ее знание отличается от знания всех прочих людей. Но тогда разочарование было слишком острым, просто нестерпимым. Ей так не терпелось увидеть эти великолепные цветы, красные, розовые, белые! По щекам ее покатились слезы.
Когда Хиронобу попытался утешить ее, Сидзукэ только и смогла вымолвить:
— Я не стала бы их срезать! Мне только хотелось увидеть их! Розы «Американская красавица»…




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Осенний мост - Мацуока Такаси

Разделы:
Действующие лица

Часть I

Глава 1Глава 2Глава 3

Часть II

Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9

Часть III

Глава 10Глава 11Глава 12

Ваши комментарии
к роману Осенний мост - Мацуока Такаси



Рада,что нашла книгу.Спасибо)
Осенний мост - Мацуока ТакасиРигина
25.08.2013, 19.28





Очень понравился роман , первый раз ставлю 10.. Кто любит сложные книги это для вас . Здесь переплелось прошлое , настоящее и будущее клана Окумити . Любовь и преданность .... Здесь не представлен роман < стрелы на ветру> и является первой книгой
Осенний мост - Мацуока ТакасиVita
11.04.2014, 19.03





Интересная книга. Необычный слог, переплетение в одной главе прошлого, настоящего, будущего.
Осенний мост - Мацуока ТакасиGala
7.08.2015, 11.43








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100