Читать онлайн Осенний мост, автора - Мацуока Такаси, Раздел - Глава 12 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Осенний мост - Мацуока Такаси бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Осенний мост - Мацуока Такаси - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Осенний мост - Мацуока Такаси - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Мацуока Такаси

Осенний мост

Читать онлайн


Предыдущая страница

Глава 12
Осенний мост

Молодость, красота и привлекательность вянут, едва успев появиться. В первой дымке Весны мы видим Осенний Мост.
«Аки-но-хаси».
(1311)
1857 год, развалины монастыря Мусиндо.


Дети из деревни Яманака часто играли среди развалин старинного храма, расположенных на холме над их долиной. Большинство из них боялись этого места. Здесь всегда раздавались какие-то странные звуки, и если они и не были на самом деле стонами терзаемых душ, завыванием призраков и злобным хихиканьем демонов, то достаточно походили на таковые, чтобы дети навоображали себе все эти кошмары. Это-то и было одной из причин, по которой они сюда приходили, поскольку они, как и все дети, любили побояться — если могли перестать бояться прежде, чем страх сделается нестерпимым. Еще одна причина заключалась в том, что Кими, их заводила, любила играть здесь. А ей это нравилось потому, что она, хоть и была одной из самых младших и самых маленьких в этой компании, была еще и одной из двух детей, которые не боялись этого места. Вторым был Горо. Горо не боялся потому, что он был дурачком, как и его мать, деревенская дурочка. Он не выглядел ребенком, поскольку был крупнее любого мужчины в селе, намного крупнее, да и лицом походил скорее на мужчину, чем на ребенка. На самом деле, он бы уже мог считаться мужчиной, но вел себя настолько по-детски, что у детей никогда даже и не возникало вопроса, отчего он водится с ними.
Однажды, когда они пришли на холм, чтобы поиграть, один из детей вдруг завопил:
— Смотрите! Призрак!
У остатков каменной стены, некогда окружавшей храм, виднелся смутный силуэт. Некоторые дети, которые попугливее, кинулись было наутек.
— Ничего это и не призрак! — возразила Кими. — Это человек.
Человек сидел настолько неподвижно, а одежда его была настолько неяркой и выцветшей, что казалось, будто он проступает из стены, словно тень. Он был старый, бритоголовый, со впалыми щеками и невозмутимым взглядом ярких глаз. Рядом с ним на земле лежали коническая соломенная шляпа и деревянный посох.
— Ты кто? — спросила Кими.
— Отрекшийся и паломник, — отозвался неизвестный.
Кими знала, что отрекшийся — это тот, кто ушел от мира. А паломник — это тот, кто странствует в поисках просветления или во искупление какого-то прегрешения. У них в деревне никогда не было ни тех, ни других. У них вообще никого не было, кроме бедных крестьян. Все, что они делали, и сами они принадлежало их господину. Впрочем, бедные крестьяне и не искали просветления, поскольку изможденные люди, постоянно живущие на грани голода, куда больше нуждаются в пище и сне, чем в мудрости. И они не путешествовали во искупление прегрешений, поскольку даже если бы у них и было время путешествовать — а этого времени у них не было, — все равно вся их жизнь была искуплением за грехи, совершенные неведомо когда, то ли в одной из прошлых жизней, то ли в какой другой. Если этот старик — отрекшийся, возможно, его жизнь изменила встреча с Буддой, или с богом, или с демоном. Возможно, он может рассказать что-нибудь интересное.
— А от чего ты отказался? — полюбопытствовала Кими.
— Почти от всего, — ответил монах.
— А где ты путешествовал?
— Почти нигде.
Нет, так дело не пойдет. Кими решила спросить что-нибудь попроще.
— Как тебя зовут?
— Дзенген, — сказал старый монах.
— А что значит «Дзенген»?
— А что значит любое имя?
— Ну, вот мое имя означает «несравненная», — пояснила Кими. — Его зовут Горо, только на самом деле он не Горо. Это мы так сокращаем имя Горосуку, которое означает «мошенник». Уж не знаю, почему его так зовут. Он никогда не мошенничает. А что означает «Дзенген»?
— А что значит любое имя? — снова повторил Дзенген.
— Я же тебе сказала, что означает мое имя. «Несравненная». — Кими уже засомневалась, то ли этот монах святой, то ли чокнутый. Их частенько трудно было различить, особенно когда дело касалось монахов, исповедующих дзен — а судя по его имени, этот старик был как раз из них. Хотя мог быть и просто сообразительным сумасшедшим.
— А что означает «несравненная»?
— Ну, я думаю, это означает, что никто не может сравниться со мною.
— А что это значит, что никто не может сравниться с тобою?
— А что вообще что-нибудь значит? — спросила Кими. — Если ты и дальше будешь задавать вопросы, ты можешь задавать их вечно и так никогда и не получить ответа.
Старый монах сложил руки в гассё, буддийском жесте приветствия, поклонился и сказал:
— Добро пожаловать.
— Добро пожаловать? Я теперь должна поблагодарить тебя?
— Тебе решать, что тебе делать и чего не делать, — отозвался старый монах.
— А за что я должна тебя благодарить?
— Если ты и дальше будешь задавать вопросы, ты можешь задавать их вечно и так никогда и не получить ответа.
— Именно это я тебе только что и сказала.
— Спасибо, — сказал Дзенген и снова поклонился.
Кими рассмеялась. Затем она поклонилась в ответ, сложив руки точно так же, как это делал он. Она все еще не поняла, что этот старик, святой или чокнутый, но он был занятный. Никто в их деревне не разговаривал так, как он.
— Добро пожаловать.
— Здесь был храм, — сказал старый монах.
— Да, давным-давно. Еще до того, как я родилась.
Монах улыбнулся.
— Да, действительно давно. Ты знаешь, как он назывался?
— Мама его называла У-как-то-там. Наверное, она шутила.
Одно из значений слова «ум» было «ничто».
Старик прищурился. Он распутал свои ноги, лежавшие до этого в позе лотоса, и встал.
— Возможно ли это? — произнес он.
Он взглянул на стену, на камни фундамента, затерявшиеся в траве, на упавшую балку главного зала, теперь уже почти сгнившую.
— Я нахожусь в княжестве Ямакава.
— Да, — подтвердила Кими. — Наш господин — князь Хиромицу. Он — не очень влиятельный князь, но он — союзник…
— Князя Киёри, — сказал старый монах.
— Да, князя Акаоки, — сказала Кими, — пророка, который видит будущее, и потому никто не сможет победить его в битве. Если, конечно, битвы начнутся снова. Но все говорят, что начнутся.
— Я вернулся, — сказал старый монах. — Я был здесь настоятелем… Когда ж это было? Двадцать лет назад? Или все-таки десять? — Он хмыкнул. — Я построил здесь хижину. И даже довольно крепкую. А потом я отсюда исчез — как и она.
Теперь Кими точно знала, что Дзенген — умалишенный. Сколько она помнила, тут всегда были развалины. Правда, конечно, ей всего шесть лет… Так что может, оно и так. Но не очень верится.
— Я отстрою этот храм, — сказал старый монах, — собственными руками, и на этот раз — как следует.
— Я бы на твоем месте не стала этого делать, — сказала ему Кими. — Делать что-нибудь без разрешения — это серьезное оскорбление. Тебе нужно получить разрешение князя Хиромицу, и еще разрешение старшего настоятеля секты, к которой относится этот храм. А я даже толком не знаю, какой секте он принадлежал, и существует ли она до сих пор.
— Я получу необходимые дозволения, — сказал старый монах.
Хотя он счастливо улыбался, по щекам его покатились слезы. Кими убедилась, что он и вправду последователь дзенских патриархов: все ведь знают, что последователи этой загадочной религии, в особенности те, кто достиг высот, часто плачут и смеются одновременно. Правда, это еще не значило, что он не может при этом быть умалишенным.
— Я столь бесцельно бродил так много лет, — сказал он, — и вот обнаружил, что совершенно ненамеренно вернулся туда, где мне следует находиться. Моя благодарность не знает границ.
Он опустился на колени, обратившись лицом к сгнившей балке, и простерся ниц.
Затем он написал письмо и отдал его Кими, для пересылки в замок князю Хиромицу. Кими доверила письмо Горо, способному пробежать несколько миль без остановки. У Горо было очень скверно развито чувство направления, но замок князя находился недалеко, на конце северной дороги, и даже Горо мог найти дорогу туда без труда. Кими боялась, что письмо Дзенгена повлечет за собою неприятности, и вместо разрешения его постигнет наказание. Но старик настаивал на своем, хоть она его и предупредила. Что еще она могла сделать?
Две недели спустя Кими показалось, что худшие ее страхи начинают сбываться. Приехали конные самураи, отряд из двадцати человек, и потребовал к себе деревенского старосту. Возглавлял отряд свирепого вида мужчина, который, казалось, готов был убить всякого, кто попадется ему на глаза.
— Где монастырь Мусиндо? — спросил он у рухнувшего ниц старейшины.
Старейшина вытаращил глаза и уронил челюсть. Он снова стукнулся лбом об землю и ничего не сказал.
Командир самураев повернулся к одному из своих людей и велел:
— Таро, отруби ему голову. Может, его преемник будет отвечать проворнее.
— Слушаюсь, господин Сэйки.
Кими, припавшая к земле вместе с прочими детьми, приподняла голову и увидела, как самурай, которого назвали Таро, слез с коня и достал меч из ножен.
— Подождите, господин самурай! — сказала Кими. — Я покажу вам дорогу!
Господин Сэйки смерял ее гневным взглядом. Кими в страхе вновь уткнулась лицом в грязь. И кто ее только за язык тянул? Она же даже не любит старейшину Танто. Он вечно бранится и всеми помыкает. И она точно не уверена, что развалины Му-как-его-там — это тот самый монастырь Мусиндо, который нужен господину. Вот теперь и она тоже останется без головы.
— Эй, ты, девчонка! — скомандовал господин Сэйки. — А ну, вставай!
Дрожа всем телом, Кими повиновалась. Она очень надеялась, что не описалась от страха. Умереть — одно дело. А когда над тобой при этом смеются — совсем другое. Рядом с ней поднялся Горо, потому что он всегда делал то же самое, что и Кими.
— Идиот, — возмутился господин Сэйки, — ты зачем встал? Я не велел тебе подниматься?
— Почтенный господин, — сказала Кими, — он на самом деле идиот, и ничего не соображает.
У одного из самураев отряда вырвался смешок. Самурай сумел его подавить — но господин Сэйки уже его услышал.
— Хидё, будешь дежурить по конюшне, пока я не отменю приказ.
— Да, господин, — отозвался Хидё, которому явно больше не было смешно.
— Показывай дорогу, девчонка, — распорядился господин Сэйки.
— Да, почтенный господин, — Кими поклонилась и двинулась вперед. Горо повторил ее движения, с запозданием на мгновение.
Кими очень надеялась, что если самураи и вправду приехали за старым Дзенгеном, то они только арестуют его, но не станут казнить. Для последователей учения дзен тюремное заключение и пытки были не так страшны, как для прочих людей, поскольку их монастыри и так мало чем отличались от тюрем — во всяком случае, так слыхала Кими. Их там морят голодом, бьют, лишают сна и заставляют целыми днями пялиться в стену. А если кто-то шелохнется или издаст звук, старший монах орет на него и бьет его палкой. Тому, кто засыпает, отрезают веки, а тому, кто не может усидеть в позе лотоса, ломают ноги. Если это так, то Дзенген будет в тюрьме, как дома. Кими бежала вместе с Горо к развалинам и надеялась на лучшее.
Но то, что произошло, потрясло ее воображение.
Когда самураи подъехали к развалинам, старик Дзенген сгребал граблями траву. Завидев их, он отложил грабли и поклонился, сложив руки в гассё.
Отряд остановился, все самураи, включая господина Сэйки, быстро спешились, опустились на колени и склонились в земном поклоне.
— Князь Нао, — сказал господин Сэйки, — князь Киёри, господин Сигеру и господин Гэндзи шлют вам свои наилучшие пожелания. Они просят, чтобы вы поставили их в известность, когда вы будете готовы принять гостей, и они тут же приедут.
— Спасибо, господин Сэйки, — отозвался старый Дзенген, — но я уже не князь, и того, кто был когда-то Нао, нету более. Я — Дзенген, идущий по Пути Будды, и не больше.
Господин Сэйки поднял голову и улыбнулся.
— Ну, может, все-таки немного больше.
Он махнул рукой. Таро выскочил вперед и с низким поклоном вручил Дзенгену свиток в футляре.
— По распоряжению верховного настоятеля секты Мусиндо вы вновь назначаетесь настоятелем этого монастыря.
Дзенген улыбнулся.
— Вот это да!
— Мы останемся здесь и поможем вам восстановить монастырь, преподобный настоятель. Князь Хиромицу дал нам дозволение нанимать в деревне столько работников, сколько потребуется.
— Если оторвать крестьян от их полей во время сева, их урожай уменьшится, и они будут от этого страдать. Я не нуждаюсь в их помощи, равно как и в вашей, господин Сэйки. Я восстановлю Мусиндо сам.
— Ну хотя бы позвольте нам доставить все необходимое.
— И в этом тоже нет нужды. Я воспользуюсь тем, что смогу найти. А чего я не смогу найти, без того я обойдусь.
— Один, без нужных материалов! Устрашающая задача. Мусиндо будет лежать в развалинах еще сто лет, если не больше.
— Я не один, — отозвался старый настоятель Дзенген. — Мне поможет Кими. Кими, ведь поможешь?
— Помогу, — сказала Кими. — И Горо тоже поможет.
— Маленькая девочка, идиот и развалины. Вы выбрали трудный путь, преподобный настоятель.
— Вовсе нет, господин Сэйки. Это путь опять выбрал меня.


После этого Кими и другие дети стали часто навещать Дзенгена. Оказалось, что он путешествовал куда больше, чем сказал поначалу. «Почти везде» было куда ближе к истине, чем «почти нигде». Он побывал во всех восьмидесяти восьми храмах Сикоку, служивших местами паломничества, — первый из них был основан свыше тысячи лет назад святым Кобо Дайси. Говорили, будто тот, кто совершит это паломничество искренне, с чистым сердцем, обретет освобождение от восьмидесяти восьми обманов чувств.
— А ты его обрел? — поинтересовалась Кими.
— Я обрел гудящие мышцы, сбитые ноги и солнечные ожоги, — ответил Дзенген.
Потом он отправился через Внутренне море на Хонсю и совершил путешествие к священной горе Хайе. Там он слушал проповеди самых прославленных буддийских учителей и исполнял ритуалы самых эзотерических и магических сект, стремясь освободиться от боли и страданий, причиняемых жизнью.
— И как, получилось? — спросила Кими.
— Надо быть дураком, чтобы верить в магию, — сказал Дзенген, — и надо быть еще большим дураком, чтобы пытаться найти жизнь без страдания. Как посреди огня спастись от жгучего пламени? Как среди льдов спастись от леденящего холода?


Монастырь, построенный настоятелем Дзенгеном, не очень походил на прочие храмы; куда больше он походил на то, что настоятель некогда построил в княжестве Сироиси, в бытностью свою одним из двухсот шестидесяти князей Японии. Он куда больше напоминал маленькую крепость, чем приют людей, ушедших от мира. Настоятель об этом сожалел, поскольку у него на уме вовсе не было никаких воинственных мыслей, но он попросту не умел строить никак иначе, поскольку слишком долго шел путем самурая.


Странные звуки, о которых рассказали ему дети — голоса не то демонов, не то призраков, — оказались не просто выдумкой. Звуки существовали на самом деле, жутковатые и вызывающие беспокойство, но для Дзенгена, потерявшего все и удалившегося от мира, они были лишь напоминанием о неотвратимости смерти и печали.


Постепенно, с течением времени на Дзенгена снизошел покой. В один прекрасный день он обнаружил, что в душе его царит мир. Нет, печаль не покинула его и даже не ослабела, отнюдь. Но Дзенген принял ее, и это все переменило.
Вопросы ценились чрезмерно высоко. Когда-то Дзенген думал, что вопросы более ценны. Теперь же он постиг, что и вопросы тоже совершенно бесполезны.


Однажды в Мусиндо приехала группа чужеземцев. Они прибыли по приглашению князя Акаоки, чтобы построить храм их религии; они поклонялись существу, подобному Будде, Иисусу Христу. Дзенген предложил им использовать для своих служб Мусиндо. Их священным днем было воскресенье. Для Дзенгена все дни были одинаковы. Христиане — так они себя называли — отклонили его предложение, сказав, что построят собственную церковь. Но прежде, чем они успели хотя бы начать, они свалились от эпидемии холеры и все поумирали. Все, кроме одного, имя которого никто не мог выговорить — что-то вроде «Джимбо». Каким-то образом он во время болезни выучил японский язык. Такие случаи бывали. Дзенген знал одного рыбака, чей корабль потерпел крушение, и сам он едва не утонул. Его спасли русские моряки, и он месяц пролежал у них в горячке, почти непрерывно бредя. А когда он пришел в себя, оказалось, что он бегло говорит по-русски. Иногда пребывание на грани жизни и смерти приводит к неожиданным последствиям.
— Я хочу стать вашим учеником, — сказал Джимбо.
— Это невозможно, — возразил Дзенген. — Я не святой, я всего лишь обычный человек, надевший одежды святого. Чему ты можешь научиться у куска ткани?
Внезапно глаза Джимбо просияли от выступивших слез. Он поклонился и сказал:
— Благодарю вас, преподобный настоятель! Я буду от всего сердца размышлять над вашими словами.
Вот так вот, сам того не желая и к тому не стремясь, Дзенген и стал наставником на Пути.


Старик сидел в хижине, в горах, в двух днях пути от монастыря Мусиндо, где он дважды был настоятелем. Над ним сквозь редкое переплетение ветвей, долженствующее изображать из себя крышу, тускло светили зимние звезды. Из долины поднимался туман. Дзенген сидел в позе для медитации, сложив руки в мудру, но на самом деле не медитировал. Он умирал и, умирая, вышел из медитации и обнаружил, что размышляет над тем, как быстро прошла жизнь. Эта мысль не вызвала у него сожаления, лишь легкое удивление.
Вчера он был князем, у которого были послушные его воле свирепые самураи, верная жена, два сильных сына, красивая дочь и веселые внуки. За день до того он был испуганным юнцом, лишь недавно получившим свои первые взрослые мечи, и он безбожно потел под доспехом, ожидая вместе с отрядом своих воинов нападения отчаявшейся орды изголодавшихся крестьян. Еще за день он был десятилетним мальчишкой и сидел у постели умирающего отца, и клялся сквозь слезы, что исполнит древнюю задачу их клана — свергнет и разрушит сёгуна Токугава.
И вот теперь он умирал.
Кто знает? Возможно, он уже мертв — дух, задержавшийся у тела, подобно тому, как облачко благовоний иногда зависает в неподвижном воздухе комнаты. Первый же порыв ветра — и его дух рассеется.
Его дыхание — если, конечно, он все еще дышал, — сделалось слабым, практически неразличимым.
Он увидел свои руки.
Они управлялись с мечами, ласкали женщин, гладили по голове детей.
Они убивали, прощали, любили.
Теперь они были недвижны. Интересно, сможет ли он пошевелить ими, если захочет?
Он не хотел, и потому так никогда и не узнал…


1895 год, поместье князя Гэндзи на реке Тама, рядом с Токио.


Гэндзи подготовил речь, которую ему следовало произнести на заседании парламента, хоть он и знал, что умрет прежде, чем успеет ее прочесть. Сегодня настал давно предвиденный день, день его убийства. Почти всю свою жизнь Гэндзи знал, когда, где и как умрет. Было ли это знание благословением или проклятием? Наверное, и тем, и другим понемногу. Иногда это делало его самодовольным в те моменты, когда ему следовало бы быть внимательным, а иногда придавало мужества в таких ситуациях, в которых без этого знания его бы просто парализовало от страха.
Теперь же его жизнь подошла к концу. Все сомнения сменились уверенностью — все, кроме одного. Его дед, чьи предсказания всегда были истинны, сказал ему, что у него будет всего три видения, и их хватит, дабы провести его от начала и до конца. Но где же третье видение? Впрочем, князь Киёри был коварным самураем старой закалки. С него вполне сталось бы и солгать, чтобы Гэндзи сохранял бдительность. Да, на то похоже. Слишком уж мало времени осталось для третьего видения. Даже если оно и придет, какой в нем теперь прок?
Гэндзи взглянул на себя в зеркало. Выглядел он по-дурацки, с этими усами и бородкой французского генерала, костюмом английского политика и лицом японского князя, достигшего самых малопривлекательных лет среднего периода жизни. Ему вспомнилось, как он выглядел в те давние времена, когда он впервые встретил Эмилию Гибсон. Тогда его волосы были уложены в причудливую самурайскую прическу, ныне исчезнувшую вместе с самураями. Лицо его было молодым, безбородым, и явственно принадлежало человеку, чрезвычайно довольного собою — тем, что его угораздило родиться в знатной семье, — раз уж другого повода для довольства не имеется.
Неужто он и в самом деле был таким заносчивым и самонадеянным?
Гэндзи рассмеялся.
Было дело, было.
Он отвернулся от зеркала, и…


Гэндзи три года. Он идет вдоль берега озера Белые Камни, неподалеку от замка «Белые камни», цитадели его дедушки по материнской линии, князя Нао. Он держит в руках маленького бумажного змея и его бечеву, намотанную на палочку. С той стороны, которая при полете обращена к земле, воздушный змей разрисован воробьями, только не тусклыми, серо-коричневыми, какие они в жизни, а самых причудливых ярких цветов.
С одной стороны от него идет мужчина, а с другой — женщина. Это его отец и мать.
Гэндзи говорит:
— Замок «Белые камни», озеро Белые Камни, княжество Белые Камни. Почему здесь все называется «Белые Камни», если тут этих белых камней вовсе нету?
— Потому, что белые камни изначально были главной ценностью княжества моего отца, — объясняет его мать. — Берег этого озера славился белыми камнями, которыми пользуются при игре в го. Знатоки ценили их выше лучшего перламутра. Рассказывают, будто великий герой Ёсицунэ ценил свои камни из Сиросими выше всего, кроме чести, победы в сражении и своей возлюбленной.
— Ну и где же эти камни?
— Их не так много, как перламутра. Однажды они просто закончились.
— После этого дедушка Нао и посадил свои яблони?
— Нет, это произошло при его предке, много поколений назад. Княжество, озеро и замок продолжают называть Белыми Камнями, хотя сами камни исчезли давным-давно.
— Но из-за этого же получается путаница, — говорит маленький Гэндзи и разматывает бечеву, готовясь побежать. — Надо поменять название.
— Имя — это больше, чем просто описание, — говорит его отец. — Это эмблема постоянства, и неважно, сколь многое изменилось. Точно так же, как и твое имя. Гэндзи.
Гэндзи видит, как родители переглядываются и улыбаются друг другу.
Гэндзи-взрослый помнил эти их взгляды. Ему от них делалось неуютно, потому что они исключали его из своего круга. Теперь же он видел, что это происходило не нарочно, а просто потому, что они так тесно связывали тех двоих. Ни для кого больше не оставалось места.
— А мне и имя мое не нравится! — заявил Гэндзи и помчался по берегу, запуская змея.
Его назвали Гэндзи, как прославленного принца, героя древнего романа, написанного госпожой Мурасаки. А еще это было одно из имен великого героя из клана Минамото, Ёсицунэ; он жил взаправду, семьсот лет назад, и выигрывал битвы, даже когда все было против него. Только тот, кто происходит из клана Минамото, может быть сёгуном. Нынешний сёгун, Токугава, утверждает, будто он потомок Минамото. Гэндзи слыхал, как люди перешептывались, что, дескать, Гэндзи — слишком нелепое и выпендрежное имя для сына какого-то незначительного господина. О чем они там себе думают? — говорили люди. Что их малыш когда-нибудь станет таким же красавцем, как Блистательный Принц легенды? Что он, один из младших членов клана Окумити, когда-нибудь сможет стать сёгуном?
И теперь, когда трехлетний Гэндзи бежал вниз, к воде, а змей прыгал за ним по берегу и никак не хотел лететь, пятидесятивосьмилетний Гэндзи вспомнил, почему он получил это имя. Его мать вышла замуж очень юной. Она знала книги куда лучше, чем жизнь, и больше всего она любила роман госпожи Мурасаки. Она хотела, чтобы у нее был свой Гэндзи — пусть даже сын, а не возлюбленный. И уже по одному этому можно судить, насколько отец Гэндзи любил жену — он согласился на это имя, хотя знал, что теперь поток насмешек, обрушившихся на него, когда он стал зятем Яблочного князя, усилится. Ему наверняка пришлось выдержать яростные возражения и князя Киёри, и князя Нао. И все это было в его имени, и во взгляде, которым обменялись его родители, и в улыбке, которая принадлежала только им двоим.
Змей никак не летел. Гэндзи начал злиться. Он уже подумал было изорвать змея и выбросить в озеро, как услышал голос отца:
— Беги к нам, Гэндзи, навстречу ветру!
И он побежал, как подсказал ему отец, — маленький Гэндзи, и все оглядывался на своего змея, любуясь, как тот поймал ветер и начал подниматься. Гэндзи, очутившийся внутри себя прежнего, хотел посмотреть на мать. Если ему три года, значит, она носит сейчас его сестру, чье рождение убьет их обоих. Это их последние счастливые дни, проведенные вместе — отца, матери и маленького Гэндзи. Ему хотелось взглянуть на мать. Он запомнил ее очень красивой. Но все маленькие мальчики думают, что их мамы красивые. Ему три года, и ему — пятьдесят восемь, а его матери — двадцать, и никогда не исполнится двадцать один. Змей взмыл в небо над берегом озера Белые Камни.
Мальчик запрокинул голову. Его змей с волшебно яркими воробьями выделялся на фоне неба, словно изукрашенный драгоценными камнями кусочек радуги. Он засмеялся, и услышал, как смех отца и матери становится ближе, по мере того, как он подбегал к ним, а змей поднимался все выше и выше.
Мужчина хотел взглянуть на свою мать, а не на змея, и пытался заставить мальчика повернуть голову и…


— Князь Гэндзи!
Он услышал чей-то голос, отдаленный, неясный, встревоженный.
Открыв глаза, князь увидел перед собой Хидё, самого верного из своих вассалов. Но где же его прическа, где кимоно, где мечи? Впрочем, Гэндзи быстро пришел в себя. Он вспомнил, что Хидё умер, погиб, защищая его во время одного из множества покушений, которые враги Гэндзи успели подстроить за эти годы. А прическа, кимоно и мечи делись туда же, куда и сёгун, князья и самураи. Сгинули навеки. А этот молодой человек, так похожий на Хидё — это его сын, Ивао.
Ивао повернулся к телохранителю, стоящему у него за спиной, и распорядился:
— Передай председателю, что князь Гэндзи заболел и сегодня не станет произносить речь в парламенте.
— Погодите. — Гэндзи сел. — Я сейчас буду готов.
Он знал, что эта задержка, вызванная его третьим и последним видением, как раз и даст его убийце время добраться до места. Гэндзи невольно оценил иронию ситуации, хоть ему и предстояло поплатиться за нее жизнью. Само явление его третьего видения дало возможность исполниться первому видению.
— Помогите мне добраться до экипажа.
Гэндзи жалел о том, что ему не удалось сполна воспользоваться видением, не удалось получше присмотреться к матери. Действительно ли она была настолько красива, как ему запомнилось? Теперь он умрет, так и не разгадав эту загадку.
Но все-таки он получил бесценный дар. Видение прошлого не сможет подсказать ему пути будущего, поскольку будущего этого осталось всего-то на несколько сотен ударов сердца. Но вместо этого ему даровано было видение его счастливого детства. Оно всегда вспоминалось Гэндзи как исполненное стыда и печали. Он позабыл эти радостные дни, когда они трое были, наверное, самой счастливой семьей во всей Японии.
— Мой господин!
Они приехали. Гэндзи вышел из экипажа.
— Господин, вы уверены, что достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы выступать сегодня с речью?
— Вполне достаточно.
То, что последнее видение явилось именно сейчас, помогло его убийце еще и в другом отношении. Телохранители Гэндзи, обеспокоенные приступом и воспоследовавшим недомоганием князя, уделяли ему куда больше внимания, чем следовало бы, и куда меньше — потенциальной угрозе, которая могла исходить из толпы.
Предсказание и его исход были переплетены и неразделимы. В детстве Гэндзи этого не понимал. Он удивлялся, почему госпожа Сидзукэ так много знала о будущем, но так и не смогла предотвратить предательство, о котором ведала даже прежде, чем оно было замыслено. Теперь, на исходе жизни, тайна развеялась.
Знать будущее — это все равно что знать прошлое. Невозможно контролировать или изменять события — разве только наше отношение к ним. В душе, как и на земле, есть свои направления. Горечь, гнев, страх и ненависть лежат в одной стороне, а самообладание, признательность, доброта и любовь — в другой.
Способность выбирать должное направление в душе — вот в чем истинная сила провидца.
Как же ему повезло — и с теми, кого любил он, и с теми, кто любил его!
В зале парламента стоял гам; там оживленно о чем-то спорили. Ивао шагнул в сторону и распахнул дверь перед Гэндзи.
Окумити-но-ками Гэндзи, пэр империи, министр без портфеля в правительстве Его Императорского Величества императора Мицухито, бывший князь княжества Акаока, возлюбленный гейши и миссионерки и невольный убийца их обоих, улыбнулся той едва заметной, насмешливой улыбкой, которую столь многие истолковывали неверно, и спокойно двинулся навстречу исполнению своего видения.


1867 год, замок «Воробьиная туча».


Любовь Эмилии к Гэндзи была крепкой и неколебимой. Она пожертвовала бы ради него всем — телом, разумом, жизнью, земным счастьем, местом на небесах, — и без единого слова жалобы. Если бы ради спасения его души ей требовалось броситься в глубочайшую из преисподен, Эмилия с радостью прыгнула бы в огонь, ибо разве мыслимо большее счастье, чем быть уверенным в спасении того, кого любишь? В простодушии юности она полагала, что стоит подобной любви зародиться, и та уже будет неизменно и надежно направлять каждый ее шаг. Какой же она была наивной!
Как выяснила Эмилия, любовь по сути своей не только духовна.
Со временем она начала испытывать в присутствии Гэндзи некие беспокоящие физические ощущения, особенно когда они с Гэндзи оказывались наедине. Хуже того: эти ощущения не казались ей такими уж неприятными. Ее воспитание и вера не позволяли Эмилии слишком внимательно изучать их. Однако же, она не могла не заметить, что ощущения эти сильны и затрагивают самые глубины ее существа. Они были не опасны — до тех пор, пока Гэндзи находил ее отталкивающей. Отсутствие каких-либо чувств с его стороны было для Эмилией лучшим способом защититься от ее собственных чувств к нему. Однако, позднее ей начало казаться, будто Гэндзи посматривает на нее с особым, напряженным вниманием, свойственным мужчинам, чья животная природа готова на время вырваться из рамок морали и цивилизации. Завидев этот взгляд, Эмилия не впадала в смятение или ужас, как раньше. Вместо этого она краснела, а кожу начинало как-то странно покалывать. Если Гэндзи забудется, сможет ли она оказать ему сопротивление? Эмилия боялась, что у нее не хватит на это воли. Если бы она заботилась прежде всего о сохранении собственной добродетели, эта проблема решалась бы просто: уехать, и дело с концом. Но эта проблема была не главной. Речь шла о бессмертной душе Гэндзи.
Если она уедет, она избежит превращения в невольный инструмент плотского греха. Но уж не получается ли, что, думая так, она просто пытается спрятать самодовольство под маской праведности? У Гэндзи и без нее имелась масса возможностей для удовлетворения плотских потребностей. Помимо неизменных гейш, теперь у него были еще те две несчастные молодые женщины, которых он недавно ввел в свой дом в качестве наложниц. Что за унизительная разновидность рабства! Эмилии казалось, что за несколько лет трудов она, стараясь отвратить Гэндзи от чудовищных обычаев его предков, добилась значительных успехов. Но подобные происшествия показывали, что над этим еще трудиться и трудиться.
Но продолжающаяся размытость восприятия вопросов духовных, доходящая до богохульства, была куда хуже потакания искушениям плоти. Гэндзи признавал смирение перед божественной волей и всемогуществом Отца, благодарность за жертву и воскрешение Сына, утешение, обретаемое во всепрощающем и защищающем прикосновении Духа Святого. Однако же он не соглашался с тем, что бесчисленное множество богов и Будд — не более чем плоды суеверия. Более того, он по-прежнему продолжал почитать ничто, в соответствии с учением безумных патриархов дзен. Гэндзи говорил, что это вообще нельзя считать религиозным поклонением, но как же это тогда еще назвать?
Он обычно говорил: «Ты просто позволяешь всему уйти, только и того».
Но ведь это — прямая противоположность спасению, путь к которому лежит в слове и милосердии Спасителя нашего!
Гэндзи был подвержен тому же духовному недугу, что и большинство его соотечественников: способностью одновременно воспринимать сразу несколько противоречащих друг другу верований. Он не видел никакой проблемы в том, чтобы быть буддистом, синтоистом и христианином одновременно. Он верил в свободу воли столь же твердо, сколь и в предопределение. Он равно почитал и Истинное Слово, и свое ничто.
И среди всего, сбивающего Гэндзи с пути истинного, самым опасным была его уверенность в пророческом даре, каковой якобы передавался у них в роду по наследству. Им, по словам Гэндзи, был наделен его дедушка, ныне покойный князь Киёри, и его дядя, отцеубийца Сигеру. Гэндзи больше не заявлял, будто и сам владеет этим даром, но лишь потому, что знал, что подобные утверждения оскорбляют самые глубокие ее верования. Помалкивать о еретических воззрениях, с которыми соглашаешься — это не способ обрести прощение. Молчание лишь усугубляет грех.
Ее отъезд наверняка положит конец его обращению от язычества к христианству. Только если она останется рядом с ним и будет по-прежнему наставлять его, мягко, но упорно, можно будет надеяться на то, что преображение Гэндзи завершится, и душа его будет спасена.
А это возвращало Эмилию к вопросу о физической опасности их дальнейшего пребывания рядом.
Все ее попытки рассуждать логично вязли в этом замкнутом кругу.
Дилемму, стоящую перед Эмилией, сильно усугубляло еще и существование свитков «Осеннего моста». В них содержались предсказания, которые вроде бы были совершенно верными. И уже от этого Эмилии становилось сильно не по себе. Но кроме того, складывалось впечатление, что рукопись адресована непосредственно Эмилии и никому иному, и это пугало девушку еще сильнее.
Госпожа Сидзукэ, написавшая эти свитки, умерла более чем за пятьсот лет до рождения Эмилии.
Да, к «Осеннему мосту» можно было относиться и иначе. Теперь с нею не было Ханако, обратиться за помощью было не к кому, а японский Эмилии все-таки был далек от совершенства. Но если Эмилия взглянет глазами истинно верующей и увидит эти слова не в демоническом свете, а в сиянии подлинной христианской веры, неужто она не узрит правду?
Надо попытаться — иного выхода нет.
Эмилия взяла последний, двенадцатый свиток, чтобы снова взглянуть на последние строки. Она помолилась, прося даровать ей возможность заново истолковать их Потом глубоко вздохнула и развернула свиток.
На свитке виднелись лишь тусклые, неразборчивые значки, подобные струйкам дыма, еще поднимающимся над угасшим костром. И на глазах у Эмилии все то, что еще оставалось от рукописи госпожи Сидзукэ, истаяло окончательно.
Эмилия кинулась к монгольскому сундучку и проверила остальные одиннадцать свитков. Они были пусты, как будто на этом пергаменте никогда ничего и не было написано.


Эмилия прислонилась к стволу яблони. Она шла по долине прочь от замка. В последний раз она так далеко шла пешком еще в детстве, когда навсегда покидала родительскую ферму. За спиной у нее в небо рвались языки пламени, символ огненного очищения, которое устроила мать Эмилии, чтобы стереть следы других, куда более страшных преступлений. Теперь же незримый огонь бушевал у нее внутри; но от того, что он был невидим, и что она так старательно его сдерживала, он обжигал ничуть не меньше.
Теперь она могла руководствоваться лишь своими воспоминаниями об «Осеннем мосте». Может ли она полагаться на них?
«Князю Нарихире приснилось, что прибытие Американской красавицы возвестит окончательную победу его клана. Он был прав. Но в его время вашей Америки еще не существовало, и потому он неверно истолковал свой сон. Речь шла о вас, а не о цветке, который он назвал так, дабы тот соответствовал его чаяниям».
Эмилия испытала такое потрясение, прочитав этот абзац, что попыталась вычеркнуть его из памяти. Теперь же она отчаянно пыталась его восстановить, но сомневалась, насколько достоверно это у нее получилось. Достаточно было одного лишь упоминания о «вашей Америке», чтобы ее пробрал озноб. Но то, что в «Осеннем мосте» было написано: «Речь шла о вас, а не о цветке, который он назвал так, дабы тот соответствовал его чаяниям», — это уже граничило с дьявольщиной. Может ли это «вы» относиться к кому-то другому, а не к ней, Эмилии?
«Рождение вашей дочери сделает все ясным для него, но не для вас. Вы недолго проживете после родов. Дочь будет много слышать о вас от своего отца. Поскольку она будет знать вас, позвольте мне рассказать вам о ней, чтобы и вы тоже ее знали. Ее будут звать так же, как и меня. Вы настоите на этом перед смертью. И я благодарю вас за это».
Действительно ли она читала эти слова, или это ей лишь кажется? Предсказание ее союза с Гэндзи и предсказание ее смерти при родах…
Этого не может быть. Никто не мог предсказывать будущего, кроме Иисуса Христа и пророков Ветхого Завета. Если свитки претендуют на предсказание, значит, они святотатствуют, лгут, несут с собою зло. И чтобы доказать их лживость, ей достаточно всего лишь принять предложение Чарльза Смита и выйти за него замуж. Смит приедет на этой неделе. Еще неделю она сможет притворяться. Но чем это поможет Гэндзи? Ее брак с Чарльзом никак не отвратит Гэндзи от его веры в собственный пророческий дар. А эта вера более всего опасна для его бессмертной души.
Не имеет значения, насколько искренне Гэндзи утверждает, что верит в Иисуса Христа как своего Господа и Спасителя, — это несовместимо с его верой в себя как в пророка. Это столкновение праведности и святотатства навеки лишит его милости и прощения Христова и обречет его на гибель вечную. Эмилия думала, что способна расстаться с ним в этой жизни. Но мысли о вечной разлуке она выдержать не могла. Возможно, ее побуждения — даже в этом — и вправду далеки от святости.
Эмилия увидела всадника на гребне холма. Это был Гэндзи. Пока он ехал к ней, Эмилии вспомнился тот давний день, когда он лежал на снегу, истекая кровью. Она тогда обняла его и поклялась перед Господом, что без малейших колебаний пожертвует собою, лишь бы спасти его. В этот миг прошлое показалось ей более ярким и живым, чем настоящее.
И это воспоминание подтолкнуло ее к смелому решению.
— Надеюсь, я вас не побеспокоил, — сказал Гэндзи.
— Вовсе нет, — отозвалась Эмилия.
— Я оставлю вас одну, если вам так хочется. Сегодня прекрасный день для того, чтобы побыть в одиночестве.
— Я рада, что вы приехали ко мне, — сказала она. — Я как раз собиралась идти к вам.
— В самом деле? — Гэндзи спешился и встал рядом с Эмилией. — С какой-то целью, или просто потому, что вы по мне соскучились?
Эмилия почувствовала, что краснеет, но не позволила замешательству сбить ее с намеченного пути.
— Я хотела поговорить с вами о тех свитках, которые я читала, — сказала Эмилия, и поспешила договорить, пока мужество не покинуло ее. — Это не хроники «Воробьиная туча».
— Нет?
— Это «Осенний мост» госпожи Сидзукэ — ну, или они на это претендуют.
— А! — отозвался Гэндзи и стал ждать, что она скажет дальше.
При виде столь невозмутимой реакции Эмилия опешила.
— Вы не кажетесь удивленным, — сказала она, — или даже особенно заинтересованным.
— Верно, — согласился Гэндзи. — Ханако рассказала мне обо всем, как только ей это стало известно.
Эмилия недоверчиво уставилась на него.
— Ханако была моей подругой. Она обещала мне, что никому ничего не скажет.
— Вы были ее подругой. Но я был ее князем. Она не могла нарушить верность и хранить это в тайне от меня. Взамен…
Гэндзи умолк на полуслове и рванулся, чтобы подхватить Эмилию — та закрыла лицо рукой и пошатнулась. Но Эмилия оперлась о дерево и, отстранившись от Гэндзи, знаком показала, чтобы он оставил ее.
— Нет, спасибо, я вполне в состоянии удержаться на ногах.
— Вы уверены?
— Мне особенно не из чего выбирать в этом вопросе. Да и в других, как я погляжу. Как выяснилось, у меня никого нет и не было, даже когда мне казалось иначе.
— Ханако не предавала вас, — сказал Гэндзи. — Как вы только могли такое подумать? Там, в монастыре Мусиндо, она отдала жизнь за вас.
— Да, — сказала Эмилия и заплакала. — Но она пообещала, что сохранит мой секрет, и не сдержала слова.
— Она не думала, что это ваш и только ваш секрет, — сказал Гэндзи. — Но вы так думали, и потому взамен она заставила меня поклясться, что я не буду вмешиваться и говорить с вами об этом, пока вы сами не заведете этот разговор. Я сдержал слово.
— Лишь по чистой случайности, — возразила Эмилия. — Вы же не могли быть уверены, что я вообще когда-либо заговорю с вами на эту тему. А если бы я этого не сделала, рано или поздно вы бы все-таки спросили. Так что ваше слово было бессмысленным, как и то, которое дала мне она.
— Нет, Эмилия, вы ошибаетесь. Я знал, что вы об этом заговорите.
— В самом деле? Вам что, было видение о том, как я разговариваю с вами про «Осенний мост»? — Лишь боль, которую испытывала Эмилия, заставила ее использовать это название в качестве насмешки.
— Нет, — отозвался Гэндзи. Он заметил вызов, прозвучавший в словах Эмилии и сверкающий в ее глазах, и встретил его просто и спокойно. — Это было совсем другое видение.


Гэндзи, снова оказавшийся лишь пассажиром в собственном теле, обнаружил, что быстро идет по коридору. Его снедало нетерпение. Гэндзи мог судить об этом по своей размашистой походке. Он находился в замке и шел к своим покоям. Из дальнего конца коридора, оттуда, куда он направлялся, донеслись крики новорожденного младенца. Слуги опускались на колени и кланялись ему, когда он проходил мимо.
Когда он вошел в комнату, то увидел младенца на руках у служанки.
— Князь Гэндзи! — воскликнула она и протянула младенца к нему, чтобы Гэндзи мог на него взглянуть. Но он едва бросил взгляд в их сторону. Он беспокоился о ком-то другом, о человеке, находящемся сейчас во внутренних покоях. Прежде, чем он успел туда войти, доктор Одзава шагнул за порог и затворил за собою дверь.
— Как она? — В голосе Гэндзи звучало сильнейшее беспокойство.
— Роды были очень тяжелые, — сказал доктор Одзава.
— Но ей ничего не грозит?
Доктор Одзава согнулся в поклоне.
— Мне очень жаль, мой господин…
Гэндзи рухнул на колени. Его затопило горе.
— Князь Гэндзи, вы — отец, — сказал доктор и вложил Гэндзи в руки младенца. Гэндзи не сопротивлялся. Он попытался всмотреться в лицо младенца, надеясь узреть в нем черты матери. Но тот, другой Гэндзи не смотрел на лицо ребенка. Все его внимание было приковано к маленькому украшению, висящему у ребенка на шее на серебряной цепочке.
Это был небольшой медальон, украшенный изображением креста и одного-единственного стилизованного цветка, геральдической лилии.


— Тот самый медальон, который носите вы, — сказал Гэндзи.
— Это еще ничего не доказывает, — сказала Эмилия. — Даже если вы действительно видели то, что, как вы думаете, вы видели, это еще ничего не доказывает. — Откровение Гэндзи потрясло ее, но она не хотела этого показывать. Если она покажет это, то тем самым признает, будто у Гэндзи и вправду могло быть видение. — Во снах людям являются самые странные галлюцинации. Такова сама природа сна. Вы видели мой медальон. Нанако рассказала вам о предсказании госпожи Сидзукэ. Ваше спящее сознание совместило все это самым причудливым образом. Вот и все.
— Этот сон, как вы его называете, явился мне шесть лет назад, в розовом саду нашего замка, — сказал Гэндзи. — И мне не больше вашего хочется, чтобы он оказался правдой.
Эмилия отвернулась от него, запустила руку за ворот блузы и расстегнула цепочку. Повернувшись обратно, она взяла Гэндзи за руку и вложила в его ладонь цепочку и медальон с лилией. Это была ее самая большая драгоценность. Она думала, что не расстанется с нею до самой смерти. Вот и еще одна тщетная надежда.
— Вот, он ваш. Вы можете отдать его жене, или любовнице, или наложнице — в общем, кто раньше родит, — а она сможет отдать его ребенку. Ваш сон сбудется, и тем докажет, что никакое это не видение.
Гэндзи посмотрел на медальон и покачал головой.
— Дедушка говорил мне, что пытаться избежать исполнения пророчеств — тщетное занятие. Они все равно сбудутся, но, возможно, с куда более опасными последствиями. Но я все-таки пытался. Я старался держаться как можно дальше от вас. Я проводил время с гейшами, хоть мне этого и не хотелось. Я привел в свой дом наложниц. Я подстроил ваше знакомство с Чарльзом Смитом и Робертом Фаррингтоном. Если бы хоть у какой-нибудь гейши или наложницы родился ребенок, я бы, возможно, убедил себя, что это было вовсе не видение, а всего лишь сон, как вы выразились. Или если бы вы вышли замуж за Смита или Фаррингтона и вернулись в Америку — возможно, тогда я бы тоже в это поверил.
Гэндзи взял Эмилию за руку и положил медальон лишь на ладонь.
— Эмилия, нам остается надеяться лишь на ваше замужество. Если мы не будем вместе, это пророчество не сможет исполниться. Это просто будет невозможно.
Он попытался отнять руку, но Эмилия удержала его. Она долго смотрела на него, и на лице ее невозможно было прочесть ничего. А потом оно медленно озарилось улыбкой, и одновременно с этим Эмилия заплакала. Она плакала беззвучно и улыбалась, и не отрывала взгляда от лица Гэндзи.
— Что случилось?
— Я уже очень давно люблю вас. — Эмилия остановилась, перевела дух и сказала: — Но до этого мгновения я не знала, что и вы любите меня.
— Если я каким-то образом вызвал у вас такое мнение, я глубоко об этом сожалею, — сказал Гэндзи. Христиане считают ложь грехом. Это потому, что они полагают — совершенно ошибочно, — что правда всегда лучше. — Это не так, — сказал он. — Извините. Мне очень жаль.
— Вы очень искусно притворялись целых шесть лет. Но теперь я вижу вас насквозь.
Гэндзи рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку.
— И как же я себя выдал? — спросил он, делая вид, будто все это не более чем шутка.
— Вы верите в свои видения, — сказала Эмилия, — и в видения, которые ваши предки видели на протяжении шестисот лет. Вы верите, что всякая попытка противодействовать им обречена на провал, и повлечет за собою великие бедствия. Вы во все это верите, и все-таки вы отсылаете меня прочь в надежде, что именно это видение не исполнится.
— Если я не такой хороший христианин, каким мне следовало бы быть, из этого еще не следует, что я всецело лишен христианских добродетелей. Я ваш друг. Я не хочу, чтобы вы страдали. И уж конечно я не хочу, чтобы вы умерли безвременно.
— Лжец, — сказала Эмилия и улыбнулась.
Это напомнило Гэндзи, как это же самое слово произнесла Хэйко, когда он видел ее в последний раз. Но Хэйко не улыбалась.
— Вы рискуете собой, будущим своего клана, безопасностью вашего наследника — или даже тем, что он вовсе не появится на свет, — сказала Эмилия. — И для чего? Для того, чтобы защитить меня.
Она отпустила его руку, которую так и сжимала все это время.
— Вы больше заботитесь обо мне, чем о себе, — сказала она. — Кажется, именно в этом, по вашему определению, заключается любовь?
Гэндзи взглянул на свою руку. Эмилия оставила медальон у него в ладони.
Если он хочет, чтобы она уехала, ему нужно упорствовать и отрицать то, что она говорит. Тогда она уедет. Она выйдет замуж за Смита, или за Фаррингтона, или еще за какого-нибудь американца и уедет, и никогда больше не увидит ни Японию, ни Гэндзи. Вовсе не потому, что она поверит, будто он не любит ее, а потому, что она никогда не станет ему навязываться, даже ради того, чтобы спасти его. Согласно принципам ее веры и переплетенными с ними идеями о романтической любви, свободный выбор играет решающее значение.
Свободный выбор.
Гэндзи не знал, каков истинный смысл этих слов. В его мире они не имели смысла. Выбор — это способы, которыми человек должным образом исполняет предначертанное. Свобода? Никто не свободен. Это иллюзия, взлелеянная демонами, и в нее верят только глупцы и безумцы.
И кто же он? Глупец? Безумец? Демон? Возможно, и то, и другое, и третье.
Гэндзи взял медальон за цепочку. Он сверкал столь же ярко, как и тогда, в видении. Он надел цепочку на Эмилию и слегка коснулся ее шеи, когда застегивал замочек.
Свободный выбор или судьба?
— Гэндзи… — сказала Эмилия и постепенно утихла в его объятиях.


У Эмилия почти не было времени дивиться этой неожиданной развязке. Стоило Гэнди принять решение, как он принялся планировать и претворять свои планы в жизнь с быстротой и тщательностью самурая-полководца во время войны. Менее чем за три недели церковь на холме над Яблоневой долиной, та самая, о которой они так долго говорили, сделалась реальностью. Руководитель строительства, Цуда — тот самый, который обнаружил «Осенний мост» и переслал его Эмилии — работал, похоже, круглосуточно, даже без перерыва на сон, как будто от своевременного завершения стройки зависела его жизнь. Служанки в замке шили свадебное платье по французскому фасону, такому замысловатому, что его могли носить еще до Революции. На платье пошло множество ярдов наилучшего китайского шелка, ирландского льна и французских кружев. Эмилия как-то случайно услыхала от одной служанки, что один лишь корсаж с его причудливой вышивкой стоит почти столько же, сколько годовой доход какого-нибудь некрупного княжества. Такая расточительность ужасно смущала Эмилию. Ей казалось, что даже у королевы Виктории, и у той не было такого прекрасного свадебного платья. Но она ничего не стала говорить Гэндзи. Она знала, что у него есть очень веские причины устроить из свадьбы грандиозное представление. Князь, возглавляющий один из самых древних родов страны, женится на чужеземке без имени, политических связей и денег. Он сражается с неизбежно плодящимися клеветническими слухами, напропалую демонстрируя гордость. Возможно, все это и вправду в смысле стратегии сходно с военной кампанией.
Она же просто никак не могла до конца поверить в происходящее. Она, Эмилия Гибсон, девушка с фермы на реке Гудзон, вот-вот станет женой языческого японского князя.


Хидё стоял у кромки воды и смотрел на корабль, бросивший якорь неподалеку от берега. Сам вид этого корабля вызывал у него такую ненависть, что Хидё требовалась вся его заработанная тяжким трудом воинская дисциплина, чтобы дыхание его оставалось ровным и неслышным. Один из принципов самурая гласит: тот, чье дыхание может услышать противник — покойник. Вот и не стоит подавать дурной пример.
— Я вижу только четыре пушки, — сказал Ивао. — А на корабле нашего князя, «Мысе Мурото», их двадцать. Мы сильнее американцев.
Ивао был счастлив, потому что отец взял его на руки. Он очень надеялся на это, но не просил. Самураи не просят о милости, даже если им всего пять лет.
— Нет, — сказал Хидё. — Пока еще нет. Корабль нашего князя сделан из дерева. А этот покрыт железом. Все двадцать пушек «Мурото» не пробьют его броню. И обрати внимание на размеры его четырех пушек, Ивао. Да, и видишь, как они размещены в башнях? Они могут поворачиваться и стрелять в разных направлениях, куда бы ни плыл корабль.
Ивао не нравилось слушать про то, какие чужеземцы сильные. Он сказал:
— «Хэмптон Роудс». Отец, я правильно прочел название этого корабля?
— Да.
— Дурацкое название. «Мыс Мурото» — куда красивее.
Хидё улыбнулся сыну, чтобы не засмеяться.
— Не только мы ценим историю. Хэмптон Роудс — это место, где бронированные военные корабли впервые бились друг с другом.
— Что, правда? И кто победил?
— Ни один из кораблей не сумел причинить вред другому. Победителя не было.
— Если мы не можем потопить такой корабль в битве, мы можем захватить его, когда он стоит на якоре, — сказал мальчик. — Смотри, отец. Часовые на палубе ни за чем не следят. Они просто сидят, смеются и курят трубки. Я думаю, они пьяны!
— И что бы ты стал делать?
Ивао сосредоточенно нахмурился.
— Дождался ночи, — сказал он. — Баркасы могут заметить, даже в новолуние. Я бы пустил пловцов с востока. На западе город, и его свет будет мешать часовым смотреть.
— От воды ваше огнестрельное оружие придет в негодность, — сказал Хидё.
— Нам не понадобятся револьверы, — сказал Ивао. — Хватит коротких мечей и ножей. Выстрелы только всполошат врагов. Клинки же бесшумны. Мы захватим «Хэмптон Роудс», пока большая часть его экипажа будет спать. Это смогут сделать двадцать человек, если это будет двадцать храбрецов.
— Прошу прощения, господа. — Приблизившаяся служанка встала на колени прямо на песок. — Церемония вот-вот начнется.
— Спасибо, — отозвался Хидё. Он опустил Ивао на землю и они пошли следом за служанкой обратно к «Воробьиной туче».
— Я рад, что госпожа Эмилия выходит замуж, — сказал Ивао.
— В самом деле? — Хидё взглянул на сына. — А почему?
— Она больше не будет одинока, — отозвался мальчик.


— Да, это не совсем та свадьба, о которой мне мечталось, — сказал Чарльз Смит.
— И мне, — отозвался Роберт Фаррингтон. Не считая этих двух американцев, на свадьбе присутствовали лишь местные деспоты и их вассалы.
— Должен признаться, я удивился, увидев вас здесь, — заметил Смит.
— «Хэмптон Роудс» сейчас не на патрулировании, — пояснил Фаррингтон, — а капитан — мой старый боевой товарищ. Так что зайти сюда было нетрудно.
— Я имел в виду скорее социальные барьеры, чем географию.
— Не вижу, почему бы мне не поприсутствовать на свадьбе женщины, к которой я отношусь с глубочайшим уважением, — сказал Фаррингтон, — даже если я не одобряю выбранного ею супруга.
Молодые люди на некоторое время умолкли. Никто из них не знал, о чем думает другой. Но об этом можно было догадываться.
Фаррингтон кривился и старался гнать от себя эти мысли.
Смит же улыбался и скорее наслаждался сценами, возникающими у него в воображении.
Не каждый день прекрасная американская девственница приносит себя в жертву на алтаре бусидо.


Спальня новобрачных была обставлена на американский лад, и подобие было настолько точным, что Эмилия с легкостью могла вообразить, будто находится сейчас не в Акаоке, а где-нибудь в Олбани. Наиболее бросающимся в глаза предметом обстановки — возможно, из-за душевного состояния Эмилии, — была большая кровать с пологом на четырех столбиках, с пышными подушками и стегаными одеялами, с бельем из белоснежного шелка.
Эмилия стояла перед туалетным столиком с зеркалом. Она могла без гордости или ложной скромности сказать, что отражение в зеркале — сама элегантность и красота. Если бы она смотрела на чужого человека, ее потрясло бы совершенство явившейся ее взгляду картины, и ей пришлось бы напоминать себе, что все это тщета, что все труды человека и сам человек недолговечны. Но поскольку Эмилия смотрела на себя, ей не требовались подобные воспоминания. Она различала за кажущимся спокойствием отраженного в зеркале лица крайнее смятение.
Церемония сама по себе была… потрясающей. Никакое иное слово тут не подходило. На ней присутствовали и Чарльз, и Роберт, что удивило Эмилию, и они были чрезвычайно вежливы друг с другом, что удивило ее еще больше. Их поздравления вроде бы звучали вполне искренне. Роберт, как обычно, держался очень сдержанно, а Чарльза настолько переполняло воодушевление, что можно было подумать, будто это он сегодня женится. Обряд бракосочетания проводил голландский посланник, по вероисповеданию кальвинист. Он и его предшественники на протяжении многих поколений поддерживали отношения с князьями Акаоки. Эмилия видела явственный знак воли Божьей в том, что никто из предков Гэндзи за это время не сделался кальвинистом, и что сам Гэндзи за неделю до свадьбы принял крещение в церкви Истинного Слова. Это не произвело никакого видимого воздействия на его взаимоотношения с людьми его круга. На свадьбе присутствовали все князья западной Японии, противники сёгуна Токугава, и наряду с этим — высокопоставленный представитель самого сёгуна, и все они были почтительны с Эмилией и веселились на празднестве.
По правде говоря, она помнила лишь отдельные детали. И церемония, и празднество прошли для нее, словно в тумане. Эмилию слишком беспокоило то, что должно было воспоследовать за празднеством.
И вот теперь этот час подошел. Через несколько минут — уже совсем скоро — Гэндзи придет к ней, ожидая от нее покорности. Она будет полагаться на Господа, она сделает все, что сможет, и не позволит, чтобы ее телесная или душевная боль помешали Гэндзи осуществить его супружеские права. Но Эмилия боялась. Она не могла этого отрицать.
Чего он пожелает?
Христиане — даже плохие христиане — понимают, что брак — это средство продолжения рода, а дозволение для сексуальной распущенности. Это создает барьер сознания, дающий хотя бы некоторую защиту от наихудших животных наклонностей. Но для Гэндзи подобного барьера не существует. Он, прежде всего, японец, а жители этой страны считают допустимым любое плотское взаимодействие, если только оно происходит по взаимному согласию. На самом деле, как только женщина вступала с мужчиной в интимные отношения, подразумевалось, что согласие на все последующие действия уже дано, а в число этих действий входили и те, которые по законам и морали любой западной нации расценивались как извращения, зверства и тяжкие преступления.
Эмилия не стремилась разузнать эту ужасную правду. Но невозможно было прожить здесь шесть лет и не обнаружить этого. Первое знакомство с нею состоялось через случайно услышанные замечания дам и служанок клана. То, как они говорили о своих взаимоотношениях, заставляло подумать о поведении, лишенном какой бы то ни было морали. Затем последовал тот случай в библиотеке замка, когда Эмилия наткнулась на коллекцию книг и свитков, прежде не попадавшихся ей на глаза. В первой же книге, которую она открыла, обнаружилось множество картинок, изображающих половые сношения самых отвратительных разновидностей; впечатление усугубляло то, что гениталии, и мужские и женские, были нарисованы преувеличенно большими, и неестественного цвета. Эмилия открыла эту книгу и почти мгновенно захлопнула, в такой ужас ее привело увиденное. Но даже мимолетного взгляда хватило, чтобы все это врезалось ей в память. Прошло не меньше часа, прежде чем Эмилия набралась храбрости и открыла соседний том. Ее вело не жгучее любопытство, а стремление лучше понять людей, среди которых она жила. Чтобы отыскать лекарство, первым делом надо изучить болезнь.
Во второй книге обнаружились рисунки тушью, не более чем наброски, но они оказались еще хуже. В нем были изображены нагие, связанные женщины в нелепых, причиняющих боль, непристойных позах. Эмилия еще недостаточно хорошо знала японский язык, но ее познаний хватило, чтобы уразуметь, что эта книга — подробное наставление по сексуальным пыткам.
Она оставила книги там, где их нашла, и отправилась к себе в кабинет, трудиться. Когда к ней пришла Ханако, чтобы ей помочь, Эмилия попыталась обсудить с ней этот вопрос. Но разве добродетельная женщина может говорить на подобную тему, пусть даже с лучшей своей подругой? Эмилия несколько раз пыталась, но всякий раз лишалась дара речи и мучительно краснела. И так в конце концов и не сказала ни слова по этому поводу.
А затем Ханако умерла, и не осталось никого, кому Эмилия могла бы довериться. Она оказалась предоставлена сама себе.
Она верила, что Бог укажет ей путь. Но сейчас, стоя перед зеркалом, столь ослепительная в своем свадебном платье, Эмилия не видела, не видела никакого пути!
Она начала раздеваться.
Но худшим из того, что ей предстояло, был не какой-либо физический акт, а признание. Она совершила обман еще даже до своего приезда в Японию, выставляя себя чистой и безгрешной. Она не та, за кого себя выдавала.
Она — не девственница.
Хотя она лишилась девственности не по своей воле, она не имела права скрывать этот факт от Гэндзи. Это произошло, когда она была еще почти ребенком, и ее к этому принудили, грубо и жестоко. Но это ничего не изменяло и не облегчало ее стыда. Ей следовало сказать об этом Гэндзи до свадьбы. Она хотела это сделать, она собиралась это сделать — но как-то так вышло, что удобный случай так и не представился. И вот теперь она должна сказать ему об этом, пока он сам все не обнаружил.
Как он встретит эту новость, с легким разочарованием или с гневом?
До сих пор она всего раз видела Гэндзи разгневанным.
И в тот раз он отрубил голову человеку, вызвавшему его неодобрение.


Гэндзи шел к спальне для новобрачных, и его переполняли опасения и страх. Его больше не беспокоило видение, обещающее Эмилии смерть при родах. Они вместе решились на это. Они будут жить и умрут в соответствии со своим собственным решением. Эта мысль больше не терзала его. Его тревожило не отдаленное будущее, а ближайшие перспективы: первая брачная ночь.
С первого его опыта плотской жизни — а было ему тогда двенадцать лет — его партнершами почти всегда были женщины, опытные и искусные в любовных делах. Даже когда это были девственницы, как те две наложницы, которыми он недавно обзавелся, они все равно проходили соответствующую подготовку: их учили давать и получать наслаждение. Они сохраняли девственность потому, что этого требовал их общественный статус — положение возможной матери наследника князя, — а не в результате отсутствия знания, склонности или возможностей. Его репутация искусного любовника, возможно, была не совсем незаслуженной, но заработана она была в ходе взаимных притворных обольщений, игры, следующей давно устоявшимся образцам благородного романа. И совершенство его представления было единственной целью женщин, с которыми он спал. Если он не дотягивал до совершенства, виноваты были они, ибо спальня была царством женщин, а их интимное искусство было их оружием. Конечно же, Гэндзи тоже относился к ним с вниманием. Он получил множество уроков от лучших мастериц этой страны, и он хорошо усвоил эти уроки. Хотя, конечно, об ощущениях женщины никогда ничего нельзя сказать с полной уверенностью, у Гэндзи были основания предполагать, что и он обладает кое-какими умениями.
И лишь после того, как он покинул празднество, чтобы уединиться со своей молодой женой, Гэндзи полностью осознал всю глубину проблемы.
Он понятия не имел, как следует вести себя с женщиной, которая не умеет ни направлять, ни следовать. По сравнению с этой суровой и пугающей правдой жизни то, что она была американкой и христианской миссионеркой, было уже несущественным.


Эмилия услышала стук в дверь. Это мог быть лишь Гэндзи. Все прочие, в соответствии со здешними традициями, сообщали о своем присутствии, подавая голос. Гэндзи же стучался из уважения к ней.
В нынешнем ее эмоциональном состоянии этого простого факта оказалось довольно, чтобы на глаза Эмилии навернулись слезы. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки и откликнуться:
— Войдите!
Гэндзи увидел, что Эмилия уже лежит в постели, натянув одеяло под самый подбородок. Он понадеялся, что она не разделась догола. Чарльз Смит сказал ему, что европейские женщины предпочитают заниматься любовью полностью раздетыми. Гэндзи, конечно же, ему не поверил. Смит по природе своей был шутником и частенько говорил что-нибудь для того, чтобы шокировать своих слушателей, а не для того, чтобы взаправду им что-то сообщить. Единственной женщиной, которая регулярно спала с ним обнаженной, была Хэйко. Это смелое пренебрежение правилами приличия было частью ее очарования. Прочие женщины занимались любовью в традиционных соблазнительных домашних нарядах. В этом было искусство. В наготе же никакого искусства нет.
Или все-таки есть? Вдруг это еще одна сторона жизни, которую чужеземцы воспринимают совершенно иным образом? В японском искусстве нагота отсутствовала вообще, и даже в детальных трактатах об искусстве любви ее было немного, в то время как на Западе наготу воплощали в статуях и картинах, что украшали собою даже официальные здания их столиц. Или он путает древний Запад с современным, греков и римлян с англичанами и американцами?
Гэндзи сел на кровать со своего края — Эмилия отчетливо устроилась на одной ее половине, — и снял верхнее кимоно. Он выбрал для свадьбы традиционный японский наряд. Эмилия спрашивала у него, не надеть ли ей то свадебное кимоно, которое она нашла в монгольском сундучке, но Гэндзи сказал, что не нужно. Он знал, что Эмилия будет чувствовать себя неудобно в нем. И он сомневался, что она будет достаточно хорошо смотреться в кимоно. Ее фигура — выпуклые грудь и бедра и столь же эффектно узкая талия — была слишком экстравагантной, чтобы кимоно могло хорошо на ней сидеть. Эмилия превосходно смотрелась в своем свадебном платье, и Гэндзи знал, что так оно и будет. Приспособиться к чему-то — это одно. А пытаться изображать из себя нечто, чем ты не являешься — совсем другое. Ему и его соотечественникам следует хорошенько запомнить этот урок, на будущее.
Гэндзи уже собрался было нырнуть под одеяло, как ему вспомнилось еще кое-что из слов Смита. Тот сказал, что западные женщины предпочитают заниматься этим в темноте.
«В темноте? — переспросил тогда Гэндзи. — Вы имеете в виду — скорее ночью, чем днем?»
«Я имею в виду — в темноте, — сказал Смит. — Ночью и без освещения».
«Без иного освещения кроме света луны и звезд», — уточнил Гэндзи.
«Нет, — сказал Смит. — В закрытой комнате, с задернутыми шторами, и без какого бы то ни было источника света».
«Но в подобных условиях невозможно ничего разглядеть», — сказал Гэндзи.
«В этом и суть», — сказал Смит.
Гэндзи ему не поверил, но он уже знал, что когда имеешь дело с чужеземцами, можно ожидать чего угодно, даже самого невероятного.
— Я потушу свечу, — сказал он Эмилии.
Эмилия как раз думала об этом, пока Гэндзи раздевался. Слава Богу, он не разделся полностью! Ей очень хотелось укрыться за темнотой, но в то же время она и страшилась этого. Если ей будет не за что зацепиться взглядом, прошлое с его насилием может взять верх над нею, и тогда она впадет в панику.
— Не надо, пусть горит, — попросила Эмилия. Она решила, что будет смотреть ему в лицо, чтобы обрести в нем утешение — конечно, насколько это удастся. Наверняка человек, которого она любит всей душой, исчезнет, когда животная природа возьмет верх над лучшей его частью. Но до тех пор она будет смотреть ему в глаза и видеть в них доброту.
Гэндзи полулежал на своей половине кровати, опираясь на локоть. Эмилия смотрела на него, словно приговоренный, ожидающий удара палача. Воистину, любовь — это шутка богов, раз она может заставить двух человек, любящих друг друга, так друг друга бояться.
Эмилия распустила волосы. Они лежали на подушке, словно ворох золотых нитей, какие используются в самых лучших вышивках. Белый шелк простыней изумительно подходил к ее прекрасной белой коже. В лице ее эффектность соседствовала с невинностью: Эмилия не прибегала ни к каким ухищрениям макияжа. Когда-то эти глаза вызывали у него дурноту из-за своей чуждости; теперь же Гэндзи видел в них почти волшебное отражение бескрайнего неба и океана в самую лучшую погоду. Как он мог прежде не видеть, что она — красавица? Наверное, он был слеп.
Гэндзи осторожно отвернул край одеяла от ее подбородка. Плечи Эмилии слегка напряглись, потом расслабились, когда она убедилась, что он не собирается убирать одеяло дальше. Она надела в постель ночное кимоно. Светло-голубой шелк, под цвет ее глаз, приподнимался и опускался на груди с каждым вздохом.
Гэндзи медленно провел пальцем от подбородка к талии по линии запаха кимоно, слегка раздвинув его края. Тело Эмилии было мягким и горело, словно в лихорадке. Прилив крови окрасил ее скулы и веки в розовый цвет.
Ее дыхание участилось. Она отвернулась.
Гэндзи прикоснулся к ее щеке, и Эмилия снова повернулась к нему.
— Можно, я тебя поцелую? — спросил он.
То, что он спросил ее об этом, и спросил так робко, оказалось уже сверх сил Эмилии. Слезы хлынули ручьем из ее глаз.
— Да, — ответила она и зажмурилась.
Его поцелуй был таким легким и нежным — чуть больше, чем прикосновение теплого дыхания к ее губам, — но от этого поцелуя Эмилию бросило в дрожь.
Она должна ему сказать. Она должна сказать сейчас, пока умолчание не превратилось в ложь.
— Я не девственна, — сказала Эмилия.
— Я тоже, — отозвался Гэндзи и поцеловал ее снова.


1953 год, монастырь Мусиндо.


Иногда сразу по пробуждении старая настоятельница Дзинтоку оказывалась не там, где ей следовало бы проснуться, в двадцать седьмом году правления императора Сёва, а в пятнадцатом году правления императора Мэйдзи, или шестом году правления императора Тайсё, или, чаще всего, в двадцать первом году императора Комэй. В пятнадцатом году правления императора Мэйдзи Макото Старк впервые появился в монастыре. Шестой год императора Тайсё был памятен тем, что с этого времени Япония начала представлять собою вполне оформившуюся силу, войдя в число победителей в Великой войне. А в двадцать первом году императора Комэй она просыпалась часто потому — так ей казалось — что именно тогда произошла вторая битва при Мусиндо, та самая, в результате которой погибла госпожа Хэйко, Дзинтоку стала настоятельницей, и… и что же там было еще? Что-то ведь было… Вот и нынешним утром старая настоятельница Дзинтоку, проснувшись, принялась размышлять об этом, но так и не смогла вспомнить. Ну и ладно. Само вспомнится. Или не вспомнится. И то, и другое неважно.
Дзинтоку терпеливо сидела на подушке, пока прислуживающая ей монахиня и трое гостей суетились в маленькой гостиной ее домика. Здесь было слишком мало места для такой толпы. Особенно с учетом того, что гости притащили с собой кое-какое весьма габаритное оборудование, в том числе что-то вроде кинокамеры.
— Вы готовы, преподобная настоятельница? — спросила молодая монахиня.
— Я всегда готова. Или вы хотите, чтобы я была готова к чему-то особенному?
— Великолепно! — сказал мужчина в безвкусном западном костюме. — Пусть она скажет это в камеру. Эй, Яс, установи-ка камеру прямо здесь.
У него была стрижка, вошедшая в моду во времена американской оккупации; волосы были длинные и сальные, и смотрелась эта стрижка одновременно и по-гангстерски, и как-то по-бабьи. Дзинтоку не знала этого человека, и он ей не нравился. Не из-за одежды, и не из-за волос, а из-за того, как у него блестели глаза и как он зыркал по сторонам. Такими были глаза у молодых людей во время войны — не Великой войны, та закончилась тридцать пять лет назад, а Великой Восточноазиатской войны, которую все теперь называли Великой Тихоокеанской войной, или еще, в подражание американцам, Второй мировой войной. А были у них такие глаза потому, что прежде, чем отправить их умирать на самолетах или кораблях, им давали маленькие белые таблетки, от которых они теряли потребность во сне и пище, и рвались обрушиться на американские корабли в самоубийственной атаке.
— Это будет нелегко, — сказала монахиня.
— Почему? — спросила молодая женщина.
Она была одета в том же стиле, что и мужчина, который не понравился Дзинтоку — на американский манер, кричаще и безвкусно; юбка открывала большую часть толстых, некрасивых икр. И косметики у нее на лице было столько, что впору было бы шлюхе из Гинзы. Волосы были уложены в сложную прическу и завиты — это называлось «химия». Молодая женщина не вызвала у Дзинтоку той неприязни, какую вызвал мужчина. Вместо этого настоятельнице стало жалко ее. Несомненно, она так нелепо изуродовала себя ради мужчины — не ради этого, так ради другого. Женщины всегда делают то, чего хотят мужчины, даже если те хотят чего-нибудь странного и вредного. Как это печально!
— Преподобная настоятельница никогда не повторяется, — пояснила монахиня.
— Но мы просто зададим ей тот же самый вопрос, — сказал мужчина.
— Она никогда не дает на вопрос тот же самый ответ, — сказала монахиня.
— Вот это типаж! — сказал мужчина, как будто Дзинтоку здесь не было. — Это тоже здорово. Мы получим изумительный материал для программы.
— Какой программы? — поинтересовалась Дзинтоку.
— Разве вы не помните, преподобная настоятельница? — сказала монахиня. — Сегодня к нам приехали репортеры с канала НХК, чтобы взять у вас интервью. Они хотят заснять вас для своей передачи о жителях Японии, которые перешагнули столетний рубеж. Это часть программы празднования первой годовщины избавления от американской оккупации.
— Да, преподобная настоятельница, — подал голос репортер. — Япония снова свободна.
— Япония никогда не была свободна, — возразила Дзинтоку. — Князья правили ею прежде, и правят поныне.
— Я это заснял, — сказал оператор.
— Клево, — сказал репортер, — но мы не сможем это использовать. Это слишком милитаристское замечание.
— Она что, не в курсе, что феодализм закончился сто лет назад? — спросила женщина, разрисованная под шлюху.
— Преподобная настоятельница говорит метафорически, — ответила монахиня. Это была уже не та монахиня, которую приставили к ней в прошлом месяце. Ту Дзинтоку замотала и выжила. Эта была пока полна сил. И она была молодая. Возможно, она продержится дольше прочих.
— Ну, как бы то ни было, давайте переведем разговор на более безопасную почву, — сказал репортер. Он заглянул в свои записи, чтобы освежить память, и произнес, как будто говорил наизусть: — Преподобная настоятельница, вы — одна из самых известных долгожителей нашей страны. Вы как мать-основательница монастыря Мусиндо воплощаете в себе связь с нашими высоко ценимыми традициями. В Японии больше долгожителей, перешагнувших столетний рубеж, чем в любой другой стране мира — пропорционально общей численности, конечно. Как вы думаете, является ли это результатом того глубокого интереса к вопросам духовности, который разделяют столь много японцев?
— Я думаю, что это своего рода проклятие, — ответила Дзинтоку. — Мы, японцы, очень медленно учимся. Мы совершаем одни и те же ошибки снова и снова, войну за войной, убивая всех, кто попадается нам на глаза. Потому боги и Будды обрекают нас на долгую жизнь, исходя из большего количества ошибок у нас на пути.
— Снято, — доложил оператор, — но, боюсь, это мы тоже не сможем использовать.
— Может, и сможем, — сказал репортер. — Это антимилитаризм, и это звучит достаточно покаянно. Может и пойти.
— Человеку не следует жить так долго, — сказала Дзинтоку. — Все, кого я знала в молодости, уже тридцать лет как мертвы. И невозможно удерживать такое количество лет в порядке.
Оператор вопросительно взглянул на репортера. Репортер описал пальцем круг в воздухе, и оператор стал снимать дальше.
— Вы, конечно же, находите утешение в религии и помогаете обрести его другим?
— Я ничего не знаю о религии.
— Вы слишком скромны, преподобная настоятельница. Вы почти на протяжении века являетесь очень уважаемым религиозным лидером. Тысячи людей пришли к вере благодаря вашему духовному руководству.
— Не обвиняйте меня за то, во что верят другие, — сказала Дзинтоку. — Секта Мусиндо учит освобождению от иллюзий. Это не имеет ничего общего с религией — это просто упражнения. Тренировка. Либо вы это делаете, либо нет. Все очень просто. При этом вы можете верить или не верить во все, что пожелаете. Вера не имеет ничего общего с реальностью.
— Это новый, непривычный взгляд на проблему, преподобная настоятельница. Он явно отличается от того, что сказали бы настоятели других обителей и храмов Японии.
— Не обязательно, — возразила Дзинтоку. — Один из дзенских патриархов древности — или это был кто-то из мудрецов секты Кегон? — сказал об этом коротко и точно. Очень известное высказывание, относящееся ко времени Опиумной войны, когда англичане заставляли китайцев покупать опиум. Он сказал: «Религия — опиум для народа».
Репортер провел ладонью по горлу, будто изображал, что перерезает его.
Оператор поднял голову.
— Я уже остановил камеру. Еще когда она обозвала англичан наркоторговцами.
— Потрясающе, — сказал репортер. — Она умудрилась оскорбить наших английских союзников, опорочить дзенскую и кегонскую церкви и ввернуть противозаконную коммунистическую пропаганду, и все это в каких-нибудь трех предложениях.
— Спросите ее про ее книги, — сказала женщина с противоестественно тугими кудрями и кроваво-красной помадой. — Их все любят.
— Верно, — подтвердил оператор. — И это — реальная связь с нашими почитаемыми национальными традициями.
— Ну, ладно, — с некоторым сомнением сказал репортер. — Фуми, покажи ей какие-нибудь ее книги. Возможно, ей требуется освежить память.
Безвкусно размалеванная женщина, которая была бы довольно красивой, если бы не вся эта косметика, вручила Дзинтоку детскую книжку с красочными иллюстрациями. Это была сказка про Персикового Мальчика, родившегося в персике. Иллюстрации были яркие и веселые. Даже демоны, и те выглядели дружелюбными.
— Мне очень нравится, — сказала Дзинтоку. — Спасибо.
— Нет-нет! — сказал репортер. — Это вы написали эту книгу, так же как и эти все. — Он положил на стоящий между ними столик целую стопку книг. — Они пользовались огромной популярностью в эпоху Мэйдзи. Теперь, когда оккупация закончилась, эти книги снова стали популярны. Я думаю, они напоминают людям о старых добрых временах.
— Я написала эти книги? — Дзинтоку пролистала другую книжку. В ней рассказывалось про Принцессу-Черепаху. — А я и не знала, что умею так хорошо рисовать. Как это печально. Я так безвозвратно утратила этот талант, что даже не помню, что я им когда-то обладала.
— Вы написали эти книжки. Записали пересказ старых сказок. Вы не рисовали иллюстрации. Это сделал попечитель этого монастыря. — Репортер повернулся к оператору. — Очень жаль, что мы не можем поговорить с ним. Получилась бы изумительная история.
— Не уверен. Вдруг он тоже принялся бы нести то же самое, что и она? — отозвался оператор.
— Так эти рисунки нарисовал Горо?
Репортер повернулся к женщине.
— Кто такой Горо?
Она просмотрела свои бумаги и покачала головой.
— Понятия не имею. Его нет в списке.
— Выясните, — приказал репортер и снова повернулся к Дзинтоку. — Вы не помните попечителя этого храма? Это был американец, Макото Старк.
— Макото? Макото — наш попечитель?
— Он им был, преподобная настоятельница. Он скончался много лет назад.
— Бедный мальчик!..
На глаза Дзинтоку навернулись слезу. Неужто он так и не оправился от полученной раны? А ведь когда она видела его в последний раз, он вроде бы так хорошо выглядел… Насколько могла припомнить Дзинтоку, эта встреча произошла в пятнадцатом году эпохи Мэйдзи, семьдесят один год назад. Если Макото и вправду нарисовал картинки к этим книжкам, как утверждает этот развязный человек, значит, должно быть, он все-таки оправился от раны и умер позднее, по какой-то другой причине. И все равно печально. Дзинтоку помнила молодого человека, и потому в душе оплакивала именно того молодого человека, которого сохранила ее память.
— Ну чего, можем заканчивать, — сказал репортер.
— Что, все провалено? — поинтересовался оператор.
— Ничего подобного, — отозвался репортер. — Я — мастер монтажа. Соберем все фрагменты, где она улыбается, и вообще все, что удалось. Никаких непосредственных разговоров с нею. Фуми поработает голосом за кадром. В общем, я из нее сделаю конфетку.
Он поклонился Дзинтоку.
— Большое вам спасибо, преподобная настоятельница. Мы обязательно сообщим вам, когда передача должна будет выйти в эфир, чтобы вы могли посмотреть на себя по телевизору.
— Я вижу себя каждый день, — сказала Дзинтоку. — Мне не нужен для этого телевизор.
— Спасибо за то, что вы приехали, чтобы побеседовать с преподобной настоятельницей, — сказала монахиня. — Она не хотела быть невежливой. Просто она всегда идет прямым путем, вот и все. Насколько я понимаю, она была прямодушной с самого детства.
Пока Дзинтоку наблюдала за отъездом телевизионщиков, ей вспомнилось, о чем она думала, когда проснулась этим утром. В начале осени четырнадцатого года правления императора Комэй, когда ей, кажется, было четырнадцать лет, она нашла свиток, спрятанный под камнем старого фундамента. Она собиралась отдать его госпоже Ханако, но госпожу Ханако убили в бою, и потому она решила припрятать этот свиток до тех пор, пока не представится возможность отдать его в руки князю Гэндзи. По причинам, которые настоятельница сейчас уже не помнила, свиток так и остался у нее, по сей день. Разворачивала ли она его, читала ли? Если и да, то сейчас она ничего не помнит. Но точно помнит, куда она его спрятала. Или она его переложила?
Старая настоятельница Дзинтоку с трудом поднялась на ноги и двинулась в сторону своей спальни, расположенной в дальней части монастырского флигеля. Но когда она одолела только половину пути, кто-то крикнул ей от главной двери:
— Бабушка! Бабушка! Мы здесь!
Голос принадлежал маленькому мальчику и звенел от нетерпения. Должно быть, он проскользнул мимо отъезжающей группы телевизионщиков. И кто бы это мог быть? Она должна знать его голос. А может, и нет. Их так много!.. После того, как правительство Мэйдзи постановило, что все хранители буддийских храмов должны вступить в брак или отказаться от религиозной деятельности, Дзинтоку вышла замуж. Не то, чтобы ей так уж сильно этого хотелось — но если бы она этого не сделала, она утратила бы контроль над монастырем, а монастырь был для нее всем.
— Бабушка! Ты куда?
Это был уже другой голос, на этот раз — девчоночий. Но она и его не узнала. Очень уж их много. Внуки, правнуки, пра-правнуки. Или даже еще и пра-пра-правнуки? Нет, не получается вспомнить. Память у нее уже не та, что прежде. А была ли она и прежде хорошей?
— Иду! — отозвалась она.
Старая настоятельница Дзинтоку, которая когда-то была Кими, самой смышленой девчонкой во всей деревне Яманака, повернулась и поразительно бодро для человека ее возраста зашагала к своим потомкам.
Что там казалось ей таким важным несколько мгновений назад? А, неважно!
Нет ничего настолько важного, чего нельзя было бы забыть.


1311 год, главная башня замка «Воробьиная туча».


Сидзукэ ждала появления Го.
Она размышляла о том, что мир настолько полон печали потому, что мужчины — глупцы, а наихудшие из глупцов — самураи, и именно самураи будут всегда править этой несчастной землей, Ямато. То, что они считали важным, было ядом, а они по ошибке принимали его за сокровище.
Власть, над человеком, птицей и зверем, над женами, детьми и любовницами, над всеми домашними, над замком, княжеством и империей.
Богатство, измеряемое в золоте, вассалах, наложницах, рисовых полях, пастбищах, горных перевалах и реках, в торговле редкостями из далеких, экзотических стран, всякими вещами, не имеющими никакой ценности за исключением этой самой редкости.
Слава, — среди тех, кто вокруг, чтобы при каждой встрече те, кто ниже по статусу, демонстрировали свое почтение, — и среди тех, кто вдали, чтобы их величие, воспетое в рассказах, при пересказах возрастали еще сильнее, и они могли воображать страх и восхищение людей, которых они никогда не видели.
Победа в сражении.
Мужество перед лицом смерти.
Прославленное имя, которое переживет тебя.
Необременительный пафос лунного света и опадающих лепестков.
Музыка мечей, покинувших ножны, летящих стрел, грохота копыт боевых коней, несущихся в неистовую атаку, боевых кличей, криков изувеченных и умирающих, плача матерей, жен и дочерей убитых врагов, и крови, всегда — музыка крови.
И самое главное — страх.
Страх, вспыхивающий ненавистью в сердцах врагов.
Страх, приводящий к повиновению непокорных вассалов.
Страх, порождающий угодливость и добродетельность у женщин.
Сидзукэ слышала, что на лестнице идет бой. Ее придворные дамы храбры и верны. Они слишком молоды, чтобы умирать, но они умрут, все, кроме одной. Отдавая свои жизни, они оттянут ее убийство почти на достаточный срок.
Дверь отворилась — не рывком, как ожидала Сидзукэ, а постепенно, почти осторожно. В дверях стоял окровавленный Го. Его раны были несерьезными, поверхностными. Покрывавшая его кровь была кровью тех, кто защищал Сидзукэ. Го посмотрел на потолок и рассмеялся.
— Очень умно. Ты заставила своего раба построить комнату настолько высокой, чтобы ты могла управляться со своим ведьминским копьем прямо тут, в башне. Я и забыл про это. Ну да неважно. Ты проиграла. Мой меч возьмет твою жизнь.
Он толкнул дверь вбок кончиком меча и вошел в комнату.
Сидзукэ смотрела ему в глаза, но видела боковым зрением движения его меча, его ног, его плеч. Она держала свою нагинату опущеной, провоцируя его на нападение. Она знала, что Го не поймается на такую простенькую уловку. Но, возможно, он сделает ложный выпад, чтобы заставить ее подумать, будто он и вправду поймался. И тогда в его обороне может возникнуть брешь. Ей нельзя умирать слишком быстро, иначе все будет потеряно.
— И где же теперь твой знаменитый дар предвидения, лжепророчица? — спросил Го. — Видишь ли ты приближающуюся смерть?
— Это конец, — сказала Сидзукэ.
— Да, и конец зародился в самом начале. Не нужно быть пророчицей, чтобы видеть это.
— И начало зародится из конца, — сказала Сидзукэ.
— Не тешь себя беспочвенными надеждами, ведьма. — Го указал острием меча на ее разбухший живот. — Ребенок умрет первым.
Он сделал выпад, метя ей в живот. Сидзукэ попыталась отразить удар. Это был первый финт Го, и он оказался достаточно эффективен. Го знал, что она будет прежде всего защищать нерожденного ребенка. И когда она попыталась это сделать, он превратил удар в рубящий и перевел его в горло. За миг до того, как лезвие коснулось ее, Сидзукэ сумела отдернуть голову. И хорошо, потому что иначе меч взрезал бы не только кожу, но и ее яремную вену.
Го улыбнулся.
— Я сожгу твое тело и выброшу пепел в мусорную яму. Твою голову я положу в железный ларец, налью внутрь щелока и брошу его в болота к северу от озера Белые Камни. На этот раз ты уже не вернешься к жизни.
— Глупец, от начала и до конца, — сказала Сидзукэ. Она не обращала внимания на кровь, текущую из ее шеи. — Слепец, закрывающий глаза на правду, неспособный увидеть судьбу, что поджидает его.
Го сместился вправо.
Сидзукэ развернула лезвие нагинаты, словно собираясь встретить его, а когда он сместился влево, с силой ударила его под колени древком. Го упал. Сидзукэ полоснула его по бедру и нанесла рану. Но Го в этот момент уже двигался, и рана оказалась примерно такой же, как и та, которую получила она — то есть, несерьезной. В следующее мгновение он уже снова был на ногах.
За спиной у Сидзукэ раздался какой-то звук. Она повернулась и увидела, как один из людей Го лезет в окно. Он взобрался по стене башни. Прежде, чем Сидзукэ успела снова сосредоточить внимание на Го, тот опять нанес удар. Его клинок погрузился в левое плечо Сидзукэ. Она почувствовала, как мышцы и сухожилия отделяются от кости. Острие ее нагинаты опустилось. Сидзукэ понадобились все ее силы, чтобы поднять ее снова, уже одной только правой рукой.
— Что, ведьма, этого ты не предвидела?
Сидзукэ отступила от Го и его человека. Она не могла отступить слишком далеко — тогда стена помешала бы ей управляться с нагинатой. Но даже если не принимать в расчет стену, недействующую левую руку и силы, утекающие вместе с кровью, — если она примется защищаться от одного из них, то тут же сделается уязвимой для другого.
Сидзукэ взглянула Го в глаза, стараясь, чтобы ее взгляд был как можно более твердым.
— Твоя внучка будет молиться, чтобы твоей душе был дарован покой, — сказала она.
Го на мгновение застыл под ее пристальным взглядом. Его человек, потрясенный словами Сидзукэ, тоже остановился, переводя взгляд то на нее, то не Го. Сидзукэ ударила его под подбородок восходящим движением копья и развалила его лицо надвое. Коротко вскрикнув, он упал. Но ее взгляд не сумел удержать Го достаточно надолго. Он напал на Сидзукэ прежде, чем она завершила атаку. Она почувствовала, как меч полоснул ее по спине, и ребра раскрылись противоестественным образом.
Сидзукэ упала на колени. Ей уже не суждено было подняться. Она услышала, что в комнате пошел дождь. Это капли ее крови падали на пол.
Лезвие нагинаты лежало на полу. У Сидзукэ не было сил поднять копье, таким тяжелым оно сделалось. Только древко, упирающееся в грудь, не давало ей упасть.
Го шагнул к Сидзукэ, занося меч для последнего удара.
— Нет!
Пока Го поворачивался, чтобы отбить атаку Аямэ, ее нагината рассекла его подмышку. За Аямэ стоял Чиаки, сын Го, с окровавленным мечом в руках.
— Отец! Что ты делаешь?!
— Не лезь! — приказал Го и снова повернулся к Сидзукэ.
— Умри!
Его меч начал рушиться на ее шею.
И внезапно остановился.
Меч Чиаки вошел в спину Го и вышел из груди. Кровь плеснула на пол, Сидзукэ и стену за нею.
Чиаки выдернул меч из тела отца, который уже был мертв, хоть еще и продолжал стоять, и на продолжении того же движения снес ему голову.
— Предатель!
Чиаки схватил голову и с яростью швырнул в ближайшее окно.
— Предатель! — выкрикнул он снова.
— Госпожа моя! — Аямэ подхватила падающую Сидзукэ. Обе они были в крови. — Госпожа!
В комнату влетели несколько вассалов Чиаки.
— Господин Чиаки, предатели отступили. Но это ненадолго.
Чиаки, плача, опустился на колени рядом с Сидзукэ и Аямэ.
— Моя госпожа, — произнес он. — Сидзукэ…
Его слова были почти неразличимы из-за рыданий.
— Это придется сделать тебе, — сказала Сидзукэ, обращаясь к Аямэ. — У меня не осталось сил.
— Нет! — возразила Аямэ. — Вы справитесь, госпожа. Вы должны!
— Аямэ, оставайся мужественной, какой была всегда. Если ты мне не поможешь, мы с Сен умрем обе.
Сидзукэ вынула нож из-за пояса и вложила в руку подруги.
Плечи Аямэ задрожали, взгляд поплыл, а тело обмякло. Но она не упала.
— Вам и всем прочим придется покинуть комнату, — сказала она Чиаки. — Мужчинам не следует присутствовать при родах.
— В обычных обстоятельствах — да, но вы же не сможете проделать это в одиночку.
— Смогу. Я должна.
— Делайте, как она говорит, — сказала Сидзукэ. Ей было тяжело дышать. Скоро, очень скоро она уже не сможет сделать очередной вдох.
Она услышала, как самураи отозвались:
— Да, госпожа Сидзукэ. Слушаем и повинуемся.
Аямэ извлекла нож из ножен.
Сидзукэ не чувствовала ни того, как Аямэ распахнула ее кимоно и нижнее платье, ни как нож вошел в ее живот, ни как кровь хлынула новым потоком, ни как ее дочь покинула ее чрево и вышла в мир. У нее оставалось лишь зрение — но перед глазами все плыло, — и слух, — но звуки доносились словно бы издалека. Все прочие чувства ее уже покинули.
Она услышала первый крик новорожденной. Даже с расстояния ей было видно, что девочка сильная и энергичная. Сидзукэ улыбнулась.
— Госпожа моя, вот ваша дочь.
Аямэ положила что-то ей на грудь и придержала. Что-то было теплым, оно шевелилось, оно кричало и было очень тяжелым.
Сидзукэ ощутила ритм, который не принадлежал ей — настойчивый, неясный, напоминающий дрожь земли, что возвещает о неминуемо приближающемся землетрясении.
Это колотилось новое сердце.
Руки уже не слушались Сидзукэ. Потому она не обняла свою дочь, ни в первый, ни в последний раз. Ей казалось, будто она чувствует тепло, исходящее от крохотного тельца, но она знала, что это всего лишь игра ее воображения. Ее тело лишилось способности что-либо ощущать.
— Сен, — сказала Сидзукэ.


Отряд из тридцати одного человека — тридцати самураев и одной бывшей придворной дамы — скакал на северо-запад вокруг мыса Мурото, к потаенному перевалу в горах острова Сикоку. За спиной у них остался горящий замок «Воробьиная туча», тысячи преследователей, пепел их господина и госпожи и обезглавленные трупы погубивших их предателей.
Аямэ сидела в седле, как самурай. Она не могла сидеть, как подобает даме, и при этом скакать так быстро, как требовалось. Она прижимала к груди госпожу Сен. Она расскажет Чиаки о предсказании госпожи Сидзукэ, о том, что у самой Аямэ родится сын, и о том, что он усыновлен еще до рождения и даже до зачатия, и с момента появления на свет он будет Окумити. Он станет князем — так сказала Сидзукэ — и женится на Сен.
Аямэ обязательно расскажет Чиаки обо всем этом, но попозже. Она видела, что сейчас его горе слишком велико, и он не вынесет новой ноши. Он горевал о своем отце, которого любил, и который оказался предателем. Он горевал о своем князе, великом вожде, который мог бы стать сёгуном.
Но сильнее всего он горевал о госпоже Сидзукэ, как и сама Аямэ.
Они добрались до гребня и должны были начать спускаться в долину. Аямэ обернулась, чтобы бросить последний взгляд назад.
Она не могла увидеть «Воробьиную тучу». Замок остался слишком далеко позади. Она даже не смогла рассмотреть ни дыма, ни отсветов пламени.
Такому маленькому отряду нужно было совсем немного времени, чтобы пройти через перевал.
Вскоре здесь все стало таким же, каким и было до их появления.
Зеленые сосны Мурото.
Небо наверху.
Земля внизу.






Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Осенний мост - Мацуока Такаси

Разделы:
Действующие лица

Часть I

Глава 1Глава 2Глава 3

Часть II

Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9

Часть III

Глава 10Глава 11Глава 12

Ваши комментарии
к роману Осенний мост - Мацуока Такаси



Рада,что нашла книгу.Спасибо)
Осенний мост - Мацуока ТакасиРигина
25.08.2013, 19.28





Очень понравился роман , первый раз ставлю 10.. Кто любит сложные книги это для вас . Здесь переплелось прошлое , настоящее и будущее клана Окумити . Любовь и преданность .... Здесь не представлен роман < стрелы на ветру> и является первой книгой
Осенний мост - Мацуока ТакасиVita
11.04.2014, 19.03





Интересная книга. Необычный слог, переплетение в одной главе прошлого, настоящего, будущего.
Осенний мост - Мацуока ТакасиGala
7.08.2015, 11.43








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100