Читать онлайн Осенний мост, автора - Мацуока Такаси, Раздел - Глава 11 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Осенний мост - Мацуока Такаси бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Осенний мост - Мацуока Такаси - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Осенний мост - Мацуока Такаси - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Мацуока Такаси

Осенний мост

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 11
Проклятие Матери ведьм

Мужчины думают, что это они правят миром. Не создавай себе лишних трудностей. Помалкивай и не разубеждай их.
Знать правду — мудро.
Кричать о ней — глупо.
«Аки-но хаси». (1311)
1882 год, замок «Воробьиная туча».


Большую часть пути по морю от Йокогамы до провинции Мурото Макото провел, размышляя о том, что ему делать, если Гэндзи откажется встречаться с ним. Он мог бы не беспокоиться. Его приняли сразу.
Человек, вышедший ему навстречу в большой гостиной, был примерно того же роста и сложения, что и сам Макото. И тоже был одет в двубортный шерстяной пиджак, белую шелковую рубашку с черным шелковым галстуком, шелковый жилет, тонкие шерстяные брюки и туфли со шнурками. Его костюм был темно-серым, а костюм Макото — черным. Да еще на Макото вместо туфель были тяжелые ботинки для верховой езды. Только и разницы. Это слегка разочаровало Макото. Он надеялся, что хотя бы здесь, в старинной крепости он наконец-то увидит японского самурая в традиционном наряде.
— Я рад встретиться с тобой, Макото, — сказал Гэндзи, протягивая ему руку. Вблизи он выглядел достаточно молодым, чтобы оказаться старшим братом Макото.
Его английский был почти безукоризненным. Если в речи Гэндзи и чувствовался легкий акцент, то не тот, что был характерен для японцев; скорее, это было ближе к выговору жителей штата Нью-Йорк, примерно среднее течение Гудзона, окрестности Олбани — если, конечно, Макото не ошибся. Занятия лингвистикой породили одно из хобби Макото: угадывать по манере произношения, откуда человек родом. Видимо, наставник Гэндзи был родом из тех краев. Надо будет у него поинтересоваться, если представится удобный случай.
— Спасибо за то, что так быстро приняли меня, мистер Окумити. Я знаю, что вы очень занятой человек.
— Я бы не сказал, что двадцать лет — это быстро.
Макото улыбнулся.
— Вы меня поражаете, сэр. Я ожидал уверток или даже прямого отрицания. На самом деле, самым вероятным исходом мне казалось даже не отрицание, а отказ встречаться со мной.
— Увертки бесполезны, — сказал Гэндзи, — а отрицание невозможно. Посмотри на себя. Посмотри на меня. Наше родство очевидно.
— В самом деле? Вы не видите во мне ничего от Мэттью Старка?
— Вижу, и много. Его храбрость, его умение сохранять спокойствие в сложной обстановке. В конце концов, он тебя вырастил. Как же ты можешь быть не похож на него?
В дверях появились две служанки и поклонились, прежде чем войти. Они были одеты не на европейский манер, как слуги, встретившие Макото на входе, а в кимоно. Возможно, Гэндзи, подобно турецкому паше, демонстрировал посторонним свою современность, а в собственном быту оставался приверженцем культуры, дающей возможность проявлять традиционный деспотизм. Возможно, внешние атрибуты феодальных владетелей, которые искал и не нашел Макото, были просто убраны с глаз чужаков.
Служанки поставили подносы на пол.
— Разлить ли чай, господин? — спросила одна из них.
— Спасибо, не надо, — отозвался Гэндзи.
Служанки поклонились и ушли. И их появление, и уход были обставлены очень ненавязчиво.
— Моя мать тоже прислуживала вам так?
— Она разливала чай, — сказал Гэндзи, — потому что это один из способов продемонстрировать изящество, утонченность и красоту. Поскольку она в изобилии обладала всемя этими тремя качествами, неудивительно, что она любила этим заниматься. А вот носить подносы она не особенно любила. В конце концов, она ведь не была служанкой, и от нее никто этого не требовал.
— Не была служанкой? Насколько я понимаю, сэр, именно ею она и была. Горничной, или чем-то в этом роде. Здесь, в этом замке, и во дворце в Токио.
— А!.. — промолвил Гэндзи. Он отошел к окну и стал смотреть на море.
— Или я ошибся?
— Нет, это моя ошибка, — сказал Гэндзи.
— Вы бросили мою мать, сэр. Нет, я вовсе не обвиняю вас и не осуждаю ваши действия — это просто констатация факта. Мне хотелось бы знать — почему? Я не собираюсь предъявлять вам никаких претензий, ни материальных, ни какого-либо иного плана, так же как не собираюсь требовать, чтобы вы объявляли о нашем родстве или еще как-либо признали меня. Я хочу лишь одного. Чтобы вы объяснили, почему.
— Я сознаюсь, что не признал тебя, как следовало бы, — сказал Гэндзи, — равно как и не признал твою мать. Но я надеюсь, что ты согласишься, что хоть это и было нехорошо с моей стороны, я все же вас не бросил. Никого из вас. Я заботился о твоем благополучии и, полагаю, мне удалось его обеспечить.
— Прошу прощения, сэр, но в данном случае меня мало интересуют лингвистические тонкости, — сказал Макото. — Вопрос «почему» все равно остается, и он единственный, который имеет значение.
Гэндзи низко поклонился на манер европейского джентльмена, признающего правоту собеседника. У него был хороший наставник — кто бы это ни был.
— Я попытаюсь объяснить, — сказал Гэндзи. — Модернизация нашего общества произошла недавно и до сих пор остается весьма поверхностной. Мы по-прежнему связаны воззрениями, совершенно средневековыми по сути своей. Двадцать лет назад, к моменту твоего рождения, дела обстояли еще хуже. Полагаю, ты даже представить себе не можешь, насколько хуже.
Тут в дверях возник другой человек. Теперь это оказалась девочка лет двенадцати. Ее детское кимоно не вполне вязалось с ее внешностью. Девочка напомнила Макото его сестер, оставшихся в Сан-Франциско. Как и в случае с ними, по ней сразу же было видно, что лишь один из ее родителей — японец.
— Почему ты в кимоно? — спросил Гэндзи по-японски. — Я думал, ты терпеть не можешь японские наряды.
Девочка беспечно прошествовала в гостиную.
— Это было вчера, — заявила она. — А сегодня я терпеть не могу европейскую одежду.
— Понятно, — сказал Гэндзи. — Иди-ка сюда на минутку. Я хочу познакомить тебя с одним человеком.
Да, девочка напомнила Макото сестер за счет смешанной крови, но его сестры были просто красивыми, а она — потрясающе красивой. У нее были золотисто-каштановые волосы с рыжеватым отливом. В глазах цвета лесного ореха словно бы плясали золотистые искорки. Кожа у нее была гладкой, словно лучший фарфор, и вся живость ее мимики не портила этого впечатления. В очертаниях ее лица, в величине и разрезе глаз, в форме носа, в подъеме скул воплотилась редкостная гармония между Востоком и Западом. Макото сразу же увидел в ней, особенно по форме рта и постоянной легкой улыбке, сходство с ее отцом и с ним самим. Девочка напомнила ему сестер потому, что тоже приходилась ему сестрой.
— Сидзукэ, это Макото, — сказал Гэндзи по-английски. — Макото, это моя дочь, Сидзукэ.
— А почему ты говоришь по-английски? — спросила Сидзукэ по-японски.
— Твое имя японское, — отозвался Гэндзи. — Так что я сказал не так уж много английских слов.
— Папа, перестань! — сказала Сидзукэ. — Вечно ты шутишь не смешно!
— Ваш отец говорит по-английски из вежливости, — сказал Макото. — Я — его гость, а мой основной язык английский.
— Так вы не японец? — спросила Сидзукэ уже по-английски. Очевидно, она сочла объяснение Макото вполне приемлемым.
— Я — японец по происхождению, но родился в Соединенных Штатах и всю жизнь прожил там. В Японию я приехал впервые.
Сидзукэ внимательно взглянула на него.
— А, так вы тот самый Макото! — сказала она. — Теперь я вас узнала. Я видела много ваших фотографий. Мы с вами брат и сестра.
Макото посмотрел на Гэндзи.
— Возможно, я рассказывал ей больше, чем следовало бы, — отозвался Гэндзи. — Один из типичных грехов отца, потакающего своему ребенку.
— Насколько я понимаю, — сказала Сидзукэ, — мы брат и сестра только наполовину. У нас разные матери. И мы оба — наполовину сироты. Наши матери умерли при родах.
— Я глубоко сочувствую вам, Сидзукэ. Но моя мать жива.
— Хэйко все еще жива? — Смутившись, Сидзукэ посмотрела на отца.
Макото тоже.
— Кто такая Хэйко? — спросил он.


1862 год, Сан-Франциско.


Дзиро и Сёдзи стояли на палубе «Вифлеемской звезды» и смотрели через водную гладь на Сан-Франциско.
— Даже издалека он выглядит по-варварски, — заметил Дзиро.
— А как еще он может выглядеть? — поинтересовался Сёдзи. По правде говоря, это место довольно сильно напомнило ему родной город его матери, Кобэ, на западе Японии, где волны того же самого океана тоже плескались у самой границы города, и тоже поблизости виднелись зеленые долины. Но, конечно же, он никогда не признался бы в этом другу. Кроме того, было и серьезные различия. Здесь дома строились не только у подножия холмов, но и на их склонах, и на вершинах. Этого никогда бы не могло произойти в цивилизованной стране, такой, как Япония, где вершины гор почитались как обиталище богов. — Земля варваров и должна выглядеть как земля варваров.
Тут у них за спиной раздался негромкий, мелодичный голос.
— Возможно, настало время подправить ваши взгляды.
Невзирая на приятный голос, выговор прозвучал вполне недвусмысленно.
Узнав этот голос, оба самурая откликнулись: «Да, госпожа Хэйко», — еще прежде, чем увидели ее.
Приближение Хэйко застало их врасплох. Всего лишь несколько мгновений назад они видели ее на другом конце корабля, где она беседовала с мистером Старком и капитаном. Хотя ее движения всегда были спокойными и неспешными, очевидно было, что при желании она способна двигаться очень быстро и очень тихо. История о ее скачке через горы с мистером Старком, о ее ночном налете на засаду, устроенную самураями предателя Сохаку, о яростной неустрашимости, проявленной ею в битве под монастырем Мусиндо, уже вошли в легенды, хотя все это случилось всего лишь год назад.
— И мистер Старк, и госпожа Эмилия жили в этом городе, прежде чем приехать в Японию, — сказала Хэйко. — Оскорблять это место означает оскорблять их.
— Да, госпожа Хэйко, — отозвались оба самурая, согнувшись в низком поклоне и не отрывая взгляда от досок палубы.
«Защищайте госпожу Хэйко, если потребуется — даже ценой жизни, — приказал князь Гэндзи, — и почитайте ее, как меня».
Разговор этот происходил во дворце «Тихий журавль».
Дзиро и Сёдзи пали ниц, прижавшись лицом к циновкам, и откликнулись: «Да, господин Гэндзи».
«Относитесь к Мэттью Старку, как относились бы к любому знатному самураю, состоящему у меня на службе, и помните, что он останется мне другом до самой смерти».
«Да, господин».
«В Америке мистер Старк и госпожа Хэйко буду исполнять планы, нацеленные на усиление нашего клана. Не забывайте: вы должны повиноваться им обоим без колебаний».
«Да, господин».
— Разве вас отправили сюда не за тем, чтобы вы охраняли нас? — спросила Хэйко.
— Да, госпожа Хэйко.
— И как же вы сможете справиться с этой задачей, если постоянно будете смотреть в землю?
Самураи подняли головы и увидели, что Хэйко улыбается им. Несмотря на то, что она только что выразила им свое порицание, улыбка ее была настолько прекрасной и теплой, что оба самурая тут же приободрились.
— С этого момента вы оба можете считать, что постоянно находитесь на поле боя, и не кланяться так низко. Мы не знаем обычаев этой страны. Мы должны постоянно быть начеку.
— Да, госпожа Хэйко.
Тут к ним присоединился Старк.
— Ну, вот мы и приплыли. Дзиро, Сёдзи, как вам ваш первый американский город?
— Очень красиво, сэр, — сказал Дзиро.
— Похоже, город значительно вырос за время моего отсутствия. Всего лишь за год — причем вырос намного.
— Он напомнил мне Кобэ, — сказал Сёдзи. — Те же холмы, тот же город у океана.
Старк был поражен. Ни Дзиро, ни Сёдзи не отличались особой способностью к языкам, но оба в течение прошедшего года упорно изучали английский. Старк знал, что сколько бы времени он ни провел в Японии, он никогда не смог бы так освоить их язык, как эти люди освоили его. Они были самураями и, как самураи, подошли к изучению английского так же, как изучали в свое время фехтование, стрельбу из лука и рукопашный бой — как к вопросу жизни и смерти.
— Да, — согласился с Сёдзи Старк, — теперь, когда вы упомянули об этом, я тоже заметил это сходство. Только в Кобэ не строят дома на вершинах холмов.
— Совершенно верно, мистер Старк, — сказал Сёдзи. — Очень верно подмечено.
— Пока вы не освоите язык получше, используйте слова попроще, — сказала Хэйко по-японски, — или вы будете выглядеть слишком претенциозно и опозорите нас.
— Да, госпожа Хэйко.
Через час их корабль встал у причала. Дзиро и Сёдзи наблюдали с палубы, как группа китайских кули разгружает товары. Рядом с ними трудилась группа грузчиков-американцев.
— Похоже, китайцы и американцы не любят друг друга, — заметил Дзиро.
— Мы не любим ни тех, ни других, — сказал Сёдзи, — а они не любят нас. Конечно же, они также будут не любить друг друга.
В его словах было что-то нелогичное, но прежде, чем Дзиро успел обдумать их и возразить, к ним присоединилась служанка госпожи Хэйко, Сатико. Прежде она возилась внизу, собирая вещи, и лишь теперь впервые взглянула на Сан-Франциско.
— Это больше похоже на какую-то глушь, чем на город, — сказала Сатико. — А я-то думала, что Сан-Франциско — важный порт.
— Так оно и есть, — отозвался Сёдзи. Он и прежде замечал, что Сатико очень красива. Теперь же, когда она оказалась единственной, за исключением госпожи Хэйко, японкой в радиусе семи тысяч миль, она показалась ему еще красивее.
Дзиро вполне разделял его мнение.
— Но он совсем не похож ни на Нагасаки, ни на Йокогаму, — сказала Сатико. — Я думала, что увижу здесь больше домов, больше людей, больше всего. Ведь Америка — очень могущественная страна, верно?
— Очень могущественная, — подтвердил Дзиро, — и очень большая. В двадцать раз больше Японии. И большинство населения живет далеко на востоке.
— Она такая же большая, как Китай?
Сатико была ровесницей госпожи Хэйко, то есть, ей исполнилось двадцать лет. Вскоре ей нужно будет выйти замуж, пока она еще молода. Дзиро задумался: а что было на уме у князя Гэндзи, когда он отправил их сюда втроем? Сатико, он сам и Сёдзи. Кто-то из ни окажется ни с чем. Разве что князь Гэндзи не намеревался долго держать их вдали от Японии…
— Еще больше, — сказал Сёдзи.
— В самом деле? Больше Китая? Поразительно!
Дзиро изо всех сил старался вспомнить еще что-нибудь про Америку. Нужно ему было больше времени уделять занятиям! Хоть и похоже было, что они помогут мистеру Старку основать фирму для князя Гэндзи, а затем вернутся в Японию, не исключено, что им придется задержаться на более длительный срок. А в таком случае ему бы стоило как-то произвести на Сатико лучшее впечатление, чем Сёдзи. Что ж тут еще есть такого интересного?
Сатико взглянула в сторону трапа. Мистер Старк и госпожа Хэйко уже готовились сойти на берег.
— Ох, мне нужно идти. Потом вы мне расскажете еще что-нибудь!
И она поспешила на помощь к госпоже Хэйко.
— Смотри, как госпожа Хэйко опирается на руку мистера Старка, — сказал Сёдзи.
— Да. Она выглядит нездоровой с тех самых пор, как корабль отплыл из Японии.
— И не похоже, чтобы ей становилось лучше.
— Теперь, когда мы прибыли к месту назначения, возможно, ей поможет уход врачей. Ведь здешние жители разбираются в медицине, верно?
— Да, — сказал Сёдзи. — Насколько я понимаю, они научились этому искусству от голландцев, как и мы.
Некоторое время они молча наблюдали, как Старк, Хэйко и Сатико покидают корабль. Они медленно двинулись через порт к ожидающему их экипажу.
— Сатико очень мила, — сказал Дзиро.
— Будь осторожен, — сказал Сёдзи.
— А что такое?
— Я слыхал, будто она ниндзя.
— Я слыхал это о госпоже Хэйко, но не о Сатико.
— Не будь дураком, — сказал Сёдзи. — Если госпожа Хэйко — ниндзя, то как может Сатико не быть ниндзя?
— По-моему, это вовсе не обязательно, — возразил Дзиро.
— Посмотри на нас, — сказал Сёдзи.
— А при чем тут мы? Мы уж точно не ниндзя.
— Нет-нет, конечно же. Я имел в виду совсем другое. Князь Гэндзи — самурай, и потому его самые доверенные слуги — тоже самураи. Разве с госпожой Хэйко не тот же самый случай?
Они посмотрели, как Старк, Хэйко и Сатико уселись в экипаж, и тот покатил в сторону города.
— Она не похожа на человека, склонного к насилию, — сказал Дзиро с надеждой, чуть большей, чем испытывал на самом деле.
— А госпожа Хэйко? — поинтересовался Сёдзи.
— И она не похожа, потому-то мне и не верится в слухи, которые о ней ходят, — сказал Дзиро. — Помнишь, господин Хидё как-то услышал, как об этом говорили. Он строго отчитал тех, кто так говорил, и на месяц отправил дежурить на конюшню, чтобы они не болтали чепуху.
— Если эти слухи были лживы, — сказал Сёдзи, — почему он просто не высмеял их?
Дзиро хотелось бы знать, действительно ли Сёдзи в это верит, или возражает лишь затем, чтобы подорвать все его романтические намерения в отношении Сатико и расчистить дорогу себе. Это трудно было понять. Пожалуй, лучшим исходом для всех заинтересованных сторон стало бы своевременное возвращение на родину.


— Вот, приляг, — сказал Старк, подводя Хэйко к ближайшему дивану. Еще до того, как они покинули Японию, он договорился о постройке этого дома на лесистом холме за городом. За тот год, что его здесь не было, город успел дойти до этого холма, но пока что на нем почти не было других построек.
— Я не инвалид, — сказала Хэйко.
— Конечно, нет. Но пока что нет никаких чрезвычайных обстоятельств, которые тебе нужно было бы улаживать, и никаких битв, в которых нужно было бы сражаться. Так что отдыхай, пока есть возможность.
— Во время плавания я только и делала, что отдыхала.
— Если я правильно помню, ты еще носилась так, будто хотела скинуть плод.
Хэйко рассмеялась.
— В самом деле?
— Похоже, время уже прошло.
— Три месяца, — сказала Хэйко. — Сверх обычного срока.
— Когда князь Гэндзи узнает об этом…
— Он не узнает, — сказала Хэйко. — Во всяком случае, пока.
— Но зачем откладывать? Чем раньше он узнает, тем лучше.
— Не стоит привлекать его внимание, пока мы не будем уверены.
— Уверены в чем? Насчет твоего состояния никаких сомнений нет.
Хэйко улыбнулась.
— Мы не можем быть уверены, что ребенок выживет. Зачем беспокоить его по делу, которое может оказаться совершенно пустячным?
— Я думаю, Хэйко, он хотел бы об этом знать, и я думаю, что он предпочел бы узнать об этом прямо сейчас.
— Подождем, пока ребенок родится. Если мы сообщим ему сейчас, возможно, он будет недоволен. Он может приказать покончить с этим делом.
Старк был ошеломлен.
— Покончить с ребенком? Но почему?
— Он — князь, — сказала Хэйко. — Кто знает, что он сделает? Обстоятельства необычны, и потому трудно предсказать, какие чувства это у него вызовет. Но точно можно сказать, что шансы ребенка будут выше, когда он уже родится. Приказ о его казни менее вероятен, чем распоряжение прервать беременность.
— Не стану утверждать, будто за год я стал намного лучше понимать Японию, — сказал Старк, — но я все-таки не могу поверить, чтобы Гэндзи пошел на такое варварство, да еще и без причин. — Ему пришлось сделать над собою усилие, чтобы успокоиться и взять себя в руки. — В любом случае, мы теперь в Америке. Даже если он и отдаст такой приказ, никто здесь не совершит такого ужасного дела.
— Дзиро и Сёдзи, — сказала Хэйко.
— Прежде я их убью.
Хэйко улыбнулась Старку. И, как всегда, лицо ее при этом сделалось таким нежным и ласковым, что у Старка перехватило дыхание.
— А меня ты тоже убьешь, Мэттью?
Старк уставился на нее и долгое время не мог произнести ни слова. Когда же он наконец заговорил, то голос его был хриплым. Он спросил, хотя и так знал ответ:
— Неужели ты убьешь собственного ребенка?
— Я выполню приказ моего князя.
— Я не верю, чтобы он отдал подобный приказ, — повторил Старк. — Я не вижу для этого никаких причин.
— Я не утверждала, что он это сделает, — сказала Хэйко. — Возможно, он будет счастлив. Но он — князь. У князей есть свои соображения, каких нет у обычных людей. Лучше избегать ненужного риска, не так ли?
Взгляд Старка был устремлен куда-то вдаль, и вид у него сделался совершенно несчастный.
Хэйко было жаль его. Она объяснила бы ему все, если бы могла, но ее и саму терзала неуверенность.
Продолжая делать вид, что любит ее, Гэндзи отправил ее в изгнание. Конечно же, он это так не называл. Он вручил ей значительную сумму золотом и поручил основать прочную опору для клана здесь, в Америке. Он попросил Мэттью Старка, его верного американского друга, защищать и опекать ее у него на родине. Но оставался один простой, неопровержимый факт: теперь между ними пролег океан, и произошло это по распоряжению Гэндзи.
Хэйко верила, что он любит ее. То, как он смотрел на нее, как он к ней прикасался, его интонации, выражение его лица — даже то, как он дышал, когда спал рядом с нею, — все это говорило Хэйко, что он любит ее не меньше, чем она его — а она никого в жизни не любила так сильно.
И все же она очутилась здесь, в этой чуждой стране, а он остался там, на другом краю света. Почему он отослал ее? Узнает ли она об этом хоть когда-нибудь? А когда он узнает о рождении ребенка, что он станет делать? Велит ей вернуться? Прикажет убить и ребенка, и ее?
Хэйко положила ладонь на слегка раздавшийся живот. Если ребенок выживет… Если это будет мальчик… Но какой смысл строить догадки? Пока что оставалось только ждать. Ждать и хорошо заботиться о себе. Время ответит на все вопросы. Время и Гэндзи.
Хэйко закрыла глаза и, улыбаясь, начала понемногу засыпать.
Старк сидел, не смея пошевелиться. Хэйко уснула, прислонившись к нему. Она была такой маленькой и хрупкой, а путешествие — таким тяжелым.
Она ждала ребенка.
Старку даже не верилось. Хэйко сама казалась ребенком, слишком юным для того, чтобы столкнуться со смертельной опасностью, сопряженной с родами. Почти половина новорожденных умирала, и многие из них забирали матерей с собою. Мало было природных опасностей — так тут еще и эта неожиданная угроза, которая, по словам Хэйко, может исходить от Гэндзи.
Старк ощутил укол стыда. Он спросил у Хэйко — почему, но он и сам знал, почему. Во всяком случае, одно из возможных объяснений. Он не думал, что может влюбиться в Хэйко, и потому не остерегался этого. В этом отношении он беспокоился насчет Эмилии Гибсон, его спутницы-миссионерки. Эмилия была потрясающей златокудрой красавицей восемнадцати лет от роду, в первом расцвете женственности. Ее обаяние бросалось в глаза, и потому Старку легко было защищаться от него. Он приплыл в Японию за смертью, и не мог позволить себе отвлекаться на любовь. Он не остерегался Хэйко, поскольку эта возможность даже не приходила ему в голову. Она была японкой. Она была гейшей. Она была возлюбленной князя Гэндзи. По иронии судьбы, толчком к пробуждению его чувств стала не ее красота, а ее мужество. Несмотря на небольшой рост и видимую хрупкость, она собственными нежными ручками в двух стычках прикончила в сумме около двух десятков вооруженных самураев — и не из револьвера, а в рукопашной схватке, при помощью ножа, меча и специальных метательных звездочек, сюрикенов. К тому моменту, как Старк понял, что его восхищение переросло в нечто куда более сильное, было уже поздно.
Он полюбил ее.
Может, Хэйко боялась гнева Гэнзи потому, что знала о чувствах Старка к ней? Может, Гэндзи заподозрил, что Старк перешел от чувств к действиям? Но если так, почему же он отослал ее со Старком и попросил его заботиться о ней?
Размышлять об этом смысла не было. Старк не понимал японцев вообще, а Гэндзи — так в особенности. Хэйко была совершенно права по крайней мере в одном: князьями двигали сложные и запутанные мотивы, и разгадать их не было никакой возможности. Ему оставалось только ждать и смотреть.
Мог ли Гэндзи приказать убить новорожденного ребенка? Старк знал его как человека доброго и мягкого, совершенно не похожего по манерам на тех свирепых воинов, которыми он командовал. Ему бы и в голову не пришло, что Гэндзи вообще способен на жестокость, если бы не некоторые происшествия. Старк видел, как по приказу Гэндзи была устроена настоящая бойня, и до него доходили еще более ужасные слухи. Не так уж давно Гэндзи со своими людьми вырезал целую деревню. Больше ста человек — включая женщин, детей и даже грудных младенцев — были преданы смерти, а деревня сожжена дотла. Во всяком случае, так гласили слухи, и их никто не опровергал. Зачем он это сделал? Этого не знал никто. Князь приказал, и приказ был выполнен. Для самураев этого было достаточно.
Старк знал, что если Гэндзи отдаст приказ, Дзиро и Сёдзи выполнят его без колебаний. Так же, как и Хэйко.
Нет, этого не произойдет. Он этого не допустит. Да, он сражался бок о бок с этими двумя самураями, но он застрелит их, словно ядовитых змей, но не позволит, чтобы они причинили вред ребенку Хэйко. А Хэйко? Как быть с ней? Если он просто заберет ребенка, чтобы помешать ей исполнить приказ Гэндзи, она покончит с собой потому, что не смогла выполнить его приказ. Надо придумать способ спасти и Хэйко, и ребенка, если такой приказ вдруг все-таки поступит. Но как? Этого Старк пока не знал.
Хэйко уютно прильнула к его груди. Его дыхание тоже замедлилось, подстраиваясь под ее ритм.
До появления ребенка на свет остается полгода. Пока что еще рано беспокоиться. А может, все его беспокойство вообще выеденного яйца не стоит. Все в конце концов может закончиться благополучно.
Надеяться на это было легче, чем верить, но и надеяться было нелегко.


После первого часа схваток у Хэйко открылось кровотечение.
Врач сказал:
— Некоторое количество крови вполне естественно. Причин для беспокойства нет.
На пятом часу кровотечение сделалось обильным, а ребенок все еще даже не показался.
— Я ничего не могу поделать с кровотечением, пока ребенок не покинет ее чрево, — сказал врач Старку.
На пятнадцатом часу Хэйко пришлось прилагать все усилия, чтобы оставаться в сознании. Простыни и полотенца под ней мгновенно делались темно-алыми — их едва успевали менять.
— Если она сейчас уснет, мы потеряем их обоих, — сказал доктор.
На двадцатом часу Хэйко напряглась в последний раз, выпустила ребенка на свет и потеряла сознание. Ребенок, крепкий и здоровый, тут же заорал во всю глотку.
— Я попытаюсь ее спасти, мистер Старк, — сказал врач, — но вы же сами понимаете: она — хрупкая женщина, и она потеряла очень много крови.
— Ее мужества хватит на десятерых мужчин, — сказал Старк.
— Несомненно, сэр, — согласился врач. — Но все это мужество, как ни крути, заключено в маленьком, уязвимом теле.


— Я назову его Макото, — сказала Хэйко. Она лежала в постели и держала на руках малыша, завернутого в пеленку. Она подарила князю Гэндзи сына и наследника. Как только он узнает об этом, он тут же призовет ее обратно в Японию. — Макото означает «истина».
Хэйко представила себе деревья в Японии; сейчас их листва покраснела, возвещая приближение зимы. Она всегда любила осень; увядание летних цветов и опадание листьев никогда не нагоняли на нее печаль. После зимы всегда настает весна.
— Макото — хорошее имя, — сказал Старк. Он сдерживал слезы, чтобы не беспокоить Хэйко.
«Мне удалось остановить кровотечение, — сказал врач, — но лишь потому, что у нее почти не осталось крови. Но оно начнется снова. Мне очень жаль, мистер Старк».
— Он очень похож на князя Гэндзи, ведь правда? — спросила Хэйко.
— Он прекрасен, как его мать, — сказал Старк.
Хэйко улыбнулась. Несмотря на всю ее слабость и бледность, ее улыбка была сияющей, словно заря.
— Льстец, — сказала она. Затем она обеспокоенно нахмурилась и отодвинула пеленку от лица Макото. — Это неправда, верно? Он ведь не очень похож на меня?
— Почему ты хмуришься? — спросил Старк. — Ему повезло, если он будет похож на тебя. Он будет красивее всех этих героев театра Кабуки, которых так любят женщины.
— Он — не персонаж из пьесы Кабуки, — возразила Хэйко. — Он — следующий князь Акаоки. И для него куда лучше было бы, если бы он был похож на своего отца. Тогда его официальной матери легче будет полюбить его.
— Мать — это мать, — сказал Старк. — Что значит — «официальная мать»?
— Я не из знатного рода, — пояснила Хэйко. Она погладила сына по пухлой щечке. Он блаженно посапывал. — Князь Гэндзи должен жениться на знатной даме. Она и будет матерью Макото. — Она заметила, как изменилось лицо Старка, и сказала: — Не печалься. Я буду часто видеться с ним. Князь Гэндзи построит для меня отдельный дом. Возможно, он даже возвысит меня до статуса наложницы. А если и нет, это особого значения не имеет. Все равно мой сын — его наследник.
Час спустя кровотечение возобновилось.
— Я умираю, — сказала Хэйко.
— Нет! — не выдержал Старк. — Нет!
— Принеси Макото.
Сатико принесла спящего младенца и протянула его Хэйко. Но та покачала головой.
— Держи его ты, Сатико. Пусть он не почувствует тень смерти. Держи его и заботься о нем, пока князь Гэндзи не велит вернуть его домой.
Сатико попыталась что-то сказать в ответ, но не смогла. Прижав ребенка к груди, она упала на колени и разрыдалась, не в силах сдержаться.
Хэйко обратилась к Старку.
— Мы не боимся смерти. Мы с тобой слишком часто были ее посланцами, чтобы бояться ее.
— Да, — сказал Старк.
Хэйко протянула ему руку.
— Помоги мне, — сказала она. — Я хочу видеть Японию.


Хэйко сидела в экипаже, привалившись к Старку. Они остановились на гребне холма, высящегося над заливом и глядящего на запад, на Тихий океан.
Утро было ясным, но Хэйко сказала:
— Туман. Я всегда любила туман. Когда я смотрю на него, то почти верю, что самые невероятные мечты сбудутся.
— Хэйко! — позвал Старк.
Но она уже ушла.


Когда Старк вернулся домой, ему казалось, что он и сам умер.
Но потом он прошел в комнату Хэйко и увидел там Сатико. Она по-прежнему сидела на полу, всхлипывая, и прижимала к себе ребенка.
Старк обнял их обоих.
Младенец проснулся, и вскоре они плакали уже втроем.


1882 год, замок «Воробьиная туча».


Откровения Гэндзи настолько потрясли Макото, что он едва заметил, когда Гэндзи — то есть, его отец — извинился и вышел из комнаты. Мало того, что человек, о котором он с раннего детства думал как об отце, оказался не отцом ему — выяснилось, что и его мать ему на самом деле не мать. Макото начал вновь воспринимать окружающую действительность лишь после того, как обнаружил, что сжимает в руке ладошку своей маленькой единокровной сестры. Они поднимались по узкой лестнице.
— Куда мы идем?
— Навестить госпожу Сидзукэ, — отозвалась девочка.
— Я думал, ты и есть госпожа Сидзукэ.
— Я имею в виду первую госпожу Сидзукэ, мою тезку. Меня назвали в честь нее. Похоже, ты ничего не знаешь ни о себе, ни о своей семье. А это означает, что тебе нужно начать с самого начала.
— А начало есть? — спросил Макото. — Если да, я буду очень рад.
Спираль лжи уходила вдаль и казалась Макото бесконечной.
— Начало есть всегда, — сказала его сестра. — Не будь начала, откуда брался бы конец? Конечно же, и то, и другое — явления временные.
— Временные? Как может что-то, уже случившееся в прошлом, быть временным? Оно же уже произошло и завершилось.
— Из того, что начало и конец существуют, еще не следует, что все на самом деле прошло и завершилось, — сказала Сидзукэ. — Они что, там, в Америке ничему тебя не учили?


1308 год, монастырь Мусиндо.


С тех пор, как госпожа Новаки прибыла в монастырь и привезла с собой свое ущербное дитя, прошло шестнадцать лет. За прошедшие годы преподобная настоятельница Суку часто размышляла о событиях, послуживших причиной изгнания. Ее подталкивали к этим размышлениям крики и стоны, несшиеся из кельи Сидзукэ в любое время дня и ночи. Хотя высокое положение избавляло ее от грязной работы по хозяйству, настоятельница по своей воле часто мыла и кормила безумную девочку. Прочие обитательницы монастыря восхищались тем, что настоятельница способна без колебаний прикасаться к грязному телу и бестрепетно переносить самые отвратительные картины и запахи. Все они соглашались с тем, что настоятельница являет собою безупречный образец человека, идущего по пути сострадания, предписанному Буддой.
Поведение Сидзукэ оставалось неизменным на протяжении шестнадцати лет, и все эти шестнадцать лет настоятельница продолжала обращаться с нею со все той же неизменной добротой. Хотя непостоянство и непредсказуемость были универсальными законами, настоятельница привыкла считать, что три вещи навеки останутся неизменными: безумие Сидзукэ, невнятные ночные кошмары, терзающие саму настоятельницу со времен рождения Сидзукэ, и ее молитвы.
А затем однажды утром настоятельница проснулась необычайно бодрой и отдохнувшей, и поняла, что за прошедшую ночь ее не посетил ни один кошмар. Она все еще размышляла над этим благим чудом, когда к ней примчались две запыхавшиеся монахини.
— Преподобная настоятельница!
— Да?
— Преподобная настоятельница, Сидзукэ очнулась!
Настоятельница мгновенно поняла, что имеют в виду монахини. Над монастырем не висело больше эхо безумных воплей. Сидзукэ молчала лишь когда спала, да и то не всегда. И никогда не молчала во время бодрствования.
Настоятельница закрыла глаза и молча принялась молиться, вознося благодарность за то, что у Сидзукэ, быть может, появилась возможность избавиться от безумия. Она уже собралась было встать, как вдруг ее поразила мысль о совпадении. Сидзукэ умолкла в тот самый день, когда она сама освободилась от ночных кошмаров. Связаны ли между собою эти два явления, и если да, то не носит ли эта связь зловещий характер? Она снова закрыла глаза и помолилась еще, прося божеств-хранителей защитить ее, если безумие, сделавшись тише, сделается еще и более вредоносным. Затем она вместе с монахинями отправилась в келью к Сидзукэ.
Девушка сидела на полу и молча глядела на них. Никогда прежде настоятельница не видела, чтобы взгляд Сидзукэ был настолько сосредоточенным, и вообще чтобы ее поведение настолько походило на поведение нормального человека.
— Доброе утро, Сидзукэ, — поздоровалась настоятельница.
Сидзукэ не ответила, но продолжала смотреть на настоятельницу со спокойным интересом. Настоятельница за руку отвела девушку в купальню, вымыла ее и одела в чистую одежду. Исцеление продлилось лишь до окончания месячных, а затем Сидзукэ вновь овладел хаос.
На следующий месяц, когда у нее во второй раз пошла кровь, Сидзукэ удалось добиться передышки на более долгий срок. На третий месяц она еще крепче ухватилась за реальность. Поначалу ее все еще нужно было переодевать и купать по нескольку раз на дню, поскольку Сидзукэ не сразу уразумела необходимость наведываться в отхожее место. Но не прошло и недели, как она этому научилась. К осени посторонний человек мог бы подумать, что Сидзукэ просто еще одна из здешних монахинь: вся разница сводилась к тому, что она была моложе всех прочих, постоянно помалкивала и вместо обычных дневных хлопот сидела и созерцала происходящее. Она перешла от буйного безумия к постоянно затуманенному состоянию сознания. Она больше не кричала от страха, не плакала и не съеживалась по неведомым причинам, хотя иногда отключалась от действительности, как и прежде, и застывала, полуприкрыв глаза, словно находилась в этот момент не здесь, а где-то в ином месте. Иногда казалось, будто Сидзукэ понимает, что ей говорят, а иногда — что нет. Она все-таки не была такой, как остальные, хотя ей и сделалось намного лучше. Иногда по ночам настоятельница заглядывала к ней и обнаруживала, что девушка сидит на постели с открытыми глазами и смотрит в никуда.
Очевидная связь между новообретенным здравым рассудком Сидзукэ и началом ее менструаций беспокоила настоятельницу. Она сама не могла точно сказать, есть ли под этим беспокойством реальные основания, или оно порождено исключительно старым поверьем, гласящим, что женские кровотечения и ведьмовство тесно связаны между собою.
Приближалось время ежегодного осеннего визита госпожи Киёми. Вдова предыдущего князя Акаоки и мать нынешнего была одной из двух главных покровителей монастыря Мусиндо. Второй, господин Бандан, правитель Кагами, никогда здесь не появлялся. На этот раз преподобная настоятельница Суку с особым нетерпением ждала визита госпожи Киёми. Ведь та могла засвидетельствовать чудесное исцеление, сотворенное бесконечным состраданием Будды, шестнадцатью годами непрестанных молитв и ее щедрыми пожертвованиями.
Но когда настоятельница вышла к воротам монастыря, чтобы поприветствовать отряд путников, прибывших из княжества Акаока, то, к разочарованию своему, не увидела среди них своей благородной покровительницы. На этот раз князь Хиронобу, ее сын, приехал без матери.
— По правде говоря, я приехал вместо нее, — сказал Хиронобу. — К глубокому моему прискорбию, я вынужден сообщить вам, что моя мать смертельно больна. Врачи говорят, что она не переживет этой зимы. Я отправился в эту поездку исключительно по ее настоянию. Мы разобьем на эту ночь лагерь под стенами монастыря, а наутро я отправлюсь обратно.
— Мы будем молиться за нее, — сказала настоятельница.
Охватившая ее печаль была воистину глубока. Судьба изрекла свой приговор с безжалостной жестокостью. Госпожа Киёми никогда не увидит, какие плоды принесло ее доброе отношение к Сидзукэ. Да, она узнает об этом из письма, которое настоятельница передаст ей с ее сыном. Но она навсегда будет лишена радости увидеть чудесное преображение собственными глазами.
— Правила монастыря не дозволяют мужчинам заходить сюда ни при каких условиях. Пожалуйста, подождите здесь. Давайте выпьем чаю у ворот, вы — снаружи, а я — внутри.
Одна из старших монахинь придвинулась поближе к настоятельнице и тихо, так, чтобы не услышал никто из самураев, поинтересовалась:
— Преподобная настоятельница, а благоразумно ли это? Священные врата защищают Мусиндо от проникновения зла. Устанавливать здесь навес и устраиваться посередине — значит отрицать эту защиту. Демоны неизбежно заметят подобную уязвимость.
— Этот навес невелик, — отозвалась настоятельница, — и будет установлен здесь лишь на краткий срок.
Ее переполняла печаль, вызванная болезнью госпожи Киёми, и радость, вызванная выздоровлением Сидзукэ. Эти чувства неким невозможным образом наполняли ее душу одновременно. Прилив и отлив не могут случиться одновременно. Это замешательство и заставило преподобную Суку настоять на своем приглашении. Ей суждено было жалеть о допущенном промахе до конца своей жизни.
Монахини с одной стороны и самураи с другой установили навес, подали чай и уселись ждать. Судя по выражению лиц, им всем было не по себе. Все они верили в то, о чем говорила старая монахиня. Лишь преподобная настоятельница Суку и князь Хиронобу чувствовали себя вполне уютно. Они вспоминали о прошлом, и князю, который был намного моложе своей собеседницы, оно казалось куда более далеким. Ведь когда Суку стала настоятельницей этого монастыря, Хиронобу было всего восемь лет.
— Я помню, как стоял на этой скале, — сказал Хиронобу, — а Го строго порицал меня за то, что я делаю из себя мишень для убийц. Вы, наверное, не помните Го, моего телохранителя. Он только раз приезжал сюда вместо со мной и с матушкой, и вряд ли встречался с вами.
— Вы были маленьким мальчиком, — сказала настоятельница и отвела взгляд, погрузившись в воспоминания. — Но вы уже успели одержать две великие победы. Госпожа Киёми очень гордилась вами.
— Я помню, как… Хм, действительно ли я помню то, что произошло, или лишь воображаю, будто помню? — Хиронобу рассмеялся. — Мы — столь ненадежные свидетели собственных жизней!
Настоятельница повернулась к Хиронобу, собираясь ответить. Князь как раз подносил чашку ко рту, и рука его застыла в воздухе на полдороге. Он смотрел мимо настоятельницы куда-то во двор монастыря.
Глаза его засверкали.
Лицо его напряглось, и черты сделались более резкими.
Губы слегка разомкнулись, и видно было, что князь стиснул зубы.
Он резко, судорожно вздохнул.
И задержал дыхание, как будто собрался нырнуть в глубокие воды.
Настоятельница обернулась. И увидела, что к ним идет Сидзукэ. Настоятельница снова посмотрела на Хиронобу; князь по-прежнему сидел, словно громом пораженный. Когда Суку вновь перенесла внимание на Сидзукэ, она услышала, как у Хиронобу вырвался долгий, потрясенный вздох. И она увидела Сидзукэ такой, какой ее, должно быть, видел Хиронобу.
Молодая женщина в тускло-коричневом монашеском одеянии двигалась со сверхъестественной грацией. Из-под капюшона выглядывало лицо, бледное, но при этом яркое, словно лунный свет. Руки с длинными, сужающимися к кончикам, женственными пальцами, напоминающими изящные изображения Сострадательного. Глаза, слишком большие, чтобы их можно было назвать красивыми, и слишком захватывающие, чтобы их можно было назвать как-нибудь иначе. Нос безукоризненной формы, и при этом достаточно маленький. Губы, маленькие и полные, и подбородок, идеально завершающий овал лица.
Настоятельница впервые взглянула на Сидзукэ с этой точки зрения, и была так потрясена, что не сумела достаточно быстро отреагировать. Прежде, чем она успела сказать хоть слово, приказать монахиням увести девушку, Сидзукэ уже стояла рядом с навесом. Она посмотрела на Хиронобу и просияла, как будто узнала его.
Сидзукэ улыбнулась и произнесла: «Аната». Ты.
Монахини и самураи потрясенно ахнули. Это было первое слово, произнесенное Сидзукэ — но не это вызвало всеобщее потрясение. «Аната» было чересчур фамильярным обращением для монахини, да и вообще для любой женщины, разговаривающей с мужчиной, которого она видит впервые в жизни, и уж тем более когда этот мужчина — знатный господин. Хуже того: Сидзукэ произнесла это слово тихо, чуть растягивая гласные, с едва заметным намеком на женственное пришептывание; так говорят в опочивальне, когда одно-единственное слово выражает полнейшую близость.
— Сидзукэ! — позвала настоятельница. Она встала, постаравшись закрыть девушку от Хиронобу. — Сейчас же возвращайся в храм.
Две монахини тут же, не ожидая приказа, пришли к ней на помощь, подхватили Сидзукэ под руки и повели прочь.
— Прошу прощения, мой господин. Девушка не в себе. Она сама не знает, что говорит.
— Сидзукэ… — повторил Хиронобу. — Так это и есть Сидзукэ?
Он не отрывал от девушки взгляда, пока она не вошла в храм и не скрылась из глаз.
— Она безумна, мой господин. Она безумна с самого младенчества. Из-за этого она очутилась здесь — и здесь и будет пребывать до самой смерти.
— Когда я был мальчиком, то всякий раз, когда приезжал сюда с матушкой, я пытался придумать способ взглянуть на нее. Про нее ходили самые ужасные слухи. Некоторые даже говорили, будто она не человек — ну, или не совсем человек. Мы с друзьями пытались угадать, какой же у нее мех: барсучий, медвежий или лисий?
— Она с тем же успехом могла бы быть барсуком или лисой, — сказала настоятельница. — Она не говорит осмысленно, не умеет заботиться о себе, не умеет даже содержать себя в чистоте. Во времена обострения ее приходится содержать взаперти. А затем ее приходится мыть, потому что она вся измазывается в нечистотах.
— Какое несчастье, — сказал Хиронобу.
Преподобная настоятельница Суку надеялась, что ее обескураживающие слова окажутся достаточно обескураживающими.
Но этого не случилось.
Хиронобу действительно уехал на следующий же день, рано утром, как и сказал. Но вскорости самолично привез настоятельнице письмо, извещающее о смерти его матери. Поводом для возвращения послужило то, что Хиронобу привез с собою урну с прахом госпожи Киёми.
— Я прошу, чтобы ее прах в течение ста дней хранился в храме Мусиндо, — сказал Хиронобу. — После этого периода молитвы я верну его в усыпальницу «Воробьиной тучи».
Он поклонился и поставил урну на столик перед собой. Как и в прошлый раз, они встретились под открытым небом. Впрочем, на этот раз навес, под которым они сидели, был установлен полностью за стенами монастыря, вдали от ворот, и так, чтобы с этого места нельзя было заглянуть вовнутрь.
— Будет исполнено, мой господин, — сказала настоятельница, принимая урну, и низко поклонилась. — Мы будем непрерывно читать над ним сутры на протяжении ста дней. Но ваша безгрешная матушка не нуждается в подобном вспомоществовании, чтобы достичь наилучшего перерождения. Она и так обретет его благодаря множеству свершенных ею добрых дел.
— После того, как пройдет сто дней, я лично доставлю ее урну вам.
Со времен своего возведения в сан настоятельницы преподобная Суку никогда не покидала храм больше чем на несколько часов. Однако же, страх перед возвращением Хиронобу превозмогал ее нежелание выходить в мир. Чем чаще он будет появляться рядом с Мусиндо, тем больше опасность того, что они с Сидзукэ встретятся снова. Первая встреча, хоть она и заняла всего несколько секунд, казалась настоятельнице чрезвычайно зловещим предзнаменованием.
— Благодарю вас за вашу доброту, преподобная настоятельница. Но вам вовсе нет необходимости предпринимать столь трудное путешествие. Я останусь здесь до истечения этого срока.
— Господин?
Хиронобу указал на окрестный лес.
— Во время моего последнего визита я вдруг ощутил наслаждение от пребывания в подобной нетронутой глуши. Этот лес явно ближе к творению богов, чем подстриженные, лишенные свободы незначительные леса юга. Потому я решил построить здесь небольшую хижину и пожить вдали от мира.
— Я всегда полагала, что горные леса Сикоку — одни из самых диких и глухих во всей стране, — сказала настоятельница. — Разве не в них случалось бесследно сгинуть целым армиям завоевателей? Разве сравнятся с ними здешние холмы и редкие леса?
Она говорила совершенно спокойно, вопреки полному отсутствию спокойствия в душе. Нет, не сосны, горные ручьи и долины завладели вниманием Хиронобу. Во время их беседы князь не поглядывал на ворота. Он вообще ни разу не взглянул в ту сторону. Чтобы столь последовательно избегать этого, ему нужно было непрестанно об этом думать, и никак иначе. И это уже само по себе служило для настоятельницы доказательством его истинных желаний.
— Рассказы изрядно преувеличивают дикость лесов Сикоку, — сказал Хиронобу.
— А как же ваше княжество? Не воспользуются ли ваши враги столь долгим вашим отсутствием?
— Нет, пока Го на страже. Никто не посмеет.
— А как насчет самого Го?
— Он защищал и опекал меня, словно второй отец, с самых ранних лет моей жизни. Если я не могу полагаться на него, значит, я не могу полагаться на то что солнце и луна останутся в небе, а земля — у меня под ногами.
— Эту землю часто сотрясают землетрясения, — сказала настоятельница. — Возможно, это следует воспринять как урок.
Хиронобу рассмеялся.
— Очевидно, я не поэт. Мне не хватает воображения выразить то, что я имею в виду.
Поскольку Хиронобу не собирался уезжать, настоятельница сделала единственное, что ей оставалось. Она приставила монахинь непрестанно охранять ворота монастыря и тропу, ведущую к келье Сидзукэ. Сидзукэ никуда не пускали одну. На ночь ее запирали в келье.
Дни сменялись днями безо всяких происшествий, а недели — неделями. В храме беспрестанно звучали сутры. Настоятельница даже начала было думать, что ее подозрения были излишни.
Она встречалась с Хиронобу раз в неделю за стенами монастыря. Они говорили исключительно о госпоже Киёми. Казалось, Хиронобу чувствует себя легко и свободно. Возможно, здешние леса и вправду стояли ближе к замыслу творения, чем более густонаселенные части страны. Возможно, благословение богов защитит их всех.
Однажды ночью, проснувшись, настоятельница обнаружила, что сидит на постели. Одежды ее промокли от ледяного пота. Тело горело в лихорадочном жару. Настоятельница не помнила явившегося ей кошмара — от него осталось лишь непреходящее ощущение ужаса. Она быстро поднялась и, даже не переодевшись, кинулась к келье Сидзукэ. Холод осенней ночи забирался под влажное кимоно и пронизывал тело до костей.
Монахиня, охраняющая келью, сидела в позе лотоса. Но голова ее склонилась набок, и вдохи и выдохи сопровождались тихим похрапыванием.
Дверь кельи была приоткрыта.
Сидзукэ исчезла.
Настоятельница пробежала через двор монастыря, выскочила за ворота и помчалась прямиком к хижине Хиронобу, построенной в самой глухой части леса между монастырем и зимним ручьем, который в это время года представлял из себя лишь каменистое русло.
Хиронобу в хижине не было. Равно как и Сидзукэ. И никого из самураев князя.
Настоятельница осмотрела все вокруг. Она не нашла никаких следов, которые свидетельствовали бы, что здесь за последнее время кто-то проходил. В отчаяньи она запрокинула голову и устремила взгляд в небо.
Тусклый серпик молодой луны слал ей с небес жутковатый свет.


Настоятельница ничего не говорила. Она слышала вокруг себя множество голосов.
— Она умрет! — всхлипнул кто-то. — И что тогда будет с нами?
— Мы будем продолжать идти по пути Будды.
— Что ты такое говоришь? Без преподобной настоятельницы Суку никакого Пути не будет. Князь Хиронобу и господин Бандан оставят нас.
— Она права. Мусиндо находится далеко от их владений. Они проявляют интерес к такому удаленному месту только ради преподобной настоятельницы.
Настоятельница помнила, как бежала в ночи. Она открыла глаза. Оказалось, что она лежит в своей комнате, а вокруг ее постели столпились монахини. Многие плакали.
— Преподобная настоятельница!
— Сидзукэ, — сказала настоятельница.
— Сейчас ночь, преподобная настоятельница. Она у себя в келье.
— Покажите мне. — Настоятельница попыталась встать и обнаружила, что у нее не хватает на это сил. Две монахини практически отнесли ее из ее комнаты к Сидзукэ. Монахиня, которая перед этим спала, теперь бодрствовала.
— Дайте мне взглянуть.
Монахини приподняли настоятельницу, чтобы она могла заглянуть в маленькое окошко. Сидзукэ спала на боку, лицом к стене.
— Кто принес меня ко мне в комнату?
— Преподобная настоятельница?
— Из леса. Кто принес меня обратно в монастырь?
Монахини переглянулись.
— Преподобная настоятельница, мы услышали крик в вашей комнате и прибежали туда. Вы лежали в горячке, между бодрствованием и сном, и не могли окончательно перейти ни в то, ни в другое состояние. Мы просидели рядом с вами много часов.
Здесь был какой-то обман. Обман, мучение и хитрость. Монахини ни в чем не виноваты. Они не участвуют в этом обмане. Они сами обмануты. Хиронобу, должно быть, околдован. Сидзукэ воспользовалась своими новообретенными темными силами, чтобы бежать из этого святого места и творить злодеяния в миру. Но настоятельницу она не одурачила. Суку знала, что была в лесу. Она это не придумала. Хиронобу, находящийся под заклятием Сидзукэ, отнес настоятельницу обратно. Ведьма сделала их невидимыми, и их никто не заметил. Потому-то настоятельница, придя к хижине Хиронобу, не увидела там ни его, ни Сидзукэ. Их тоже скрывало заклинание.
— Она умерла, — услышала она голос какой-то монахини.
— Нет, она снова потеряла сознание, — возразила другая.
— Это заразно?
— Непохоже. Я думаю, это мозговая горячка. Такая же была у моего двоюродного брата. Он сошел с ума и так уже и не поправился.
Настоятельница ничего не сказала. Она вся ушла в слух. Она слышала, как негромкие всхлипы удалялись и наконец смолкли вдали. Она долго еще, очень долго продолжала прислушиваться, но не слыхала больше ничего, кроме стука собственного сердца.


Той же ночью — или эта ночь уже прошла и наступила другая? — настоятельница проснулась. Недавнее возбуждение и беспокойство в ее душе сменилось глубоким покоем. Решение пришло к ней само. Существовали два способа добиться того, чтобы Сидзукэ не убежала. Первый — убить ее. Этим способом настоятельница воспользоваться не могла. Все последователи Сострадательного клялись никогда не отнимать жизнь, ни у человека, ни у животного. Придется прибегнуть ко второму способу.
Настоятельница выскользнула из своей комнаты. Она не могла пойти в зал для медитаций, поскольку там до сих пор читались сутры по госпоже Киёми. Она отправилась на кухню и уселась там, приняв позу лотоса. Так она сидела и медитировала до тех пор, пока первый, тусклый свет не возвестил о том, что час кролика сменился часом дракона; затем она встала и направилась в келью к Сидзукэ. Она прихватила с кухни длинный нож для нарезки овощей.
Настоятельница решила, что избавит Судзукэ от проклятия. Она уничтожит ее красоту, а без этой красоты ни Хиронобу, ни какой-либо другой мужчина ее не пожелают. Сидзукэ останется в монастыре, которому она принадлежит. Она отрежет Сидзукэ язык, раз та начала говорить — ведь ведьмы говорят только ложь. Сидзукэ останется бессловесной, какой и была всегда. Она ослепит ее, потому что зрение лишь вводит ее в обман. Сделавшись слепой, Сидзукэ впадет в прежнее свое мучительное состояние, но зато уже не встанет на дурной путь. Настоятельница будет заботиться о Сидзукэ, как заботилась всегда, с терпением и состраданием, до конца ее дней.
Так оно и будет. В душе настоятельницы не было сомнений, сердце билось ровно, и рука с ножом не дрожала.
— Преподобная настоятельница.
Монахиня, дежурившая у кельи Сидзукэ, посмотрела на приближающуюся настоятельницу с испугом. Взгляд ее метнулся от лица настоятельницы к зажатому в руке ножу, затем обратно. Монахиня встала.
— Преподобная настоятельница! — повторила она.
Настоятельница не ответила. Она прошла мимо монахини, отворила дверь и вошла в келью. Она решительно прошагала через темную комнату к постели, на которой спала девушка, опустилась на колени и сдернула с нее одеяло.
Сидзукэ уже не спала. Она посмотрела на настоятельницу и произнесла второе слово в своей жизни.
— Мама, — сказала Сидзукэ.
Настоятельница отшатнулась. Она почувствовала, как кто-то схватил ее, и услышала чьи-то восклицания. Пальцы ее разжались, и нож выпал из руки.


Они стояли у ворот монастыря Мусиндо. Здесь же присутствовали все монахини. А также — князь Хиронобу, Сидзукэ и множество самураев на прекрасных боевых скакунах. Преподобная настоятельница сидела и молча слушала разговор. Происходило ли все это на самом деле или было всего лишь видением? Она сама точно не знала. А потому помалкивала и слушала.
— Какое счастье, что вы очутились там и предотвратили трагедию, — сказала одна из монахинь.
— Я искренне этому рад, — отозвался Хиронобу.
— Как много произошло за сто дней, — сказала монахиня. — Много радостного и много горестного. Но все это — шаги на пути Будды, не так ли?
— Я рад, что она достаточно поправилась, чтобы присутствовать на свадьбе, — сказала другая монахиня. — Кажется, это радует ее.
— Интересно, вернется ли к ней когда-нибудь дар речи? — сказала еще одна.
— Как это печально, — сказала первая монахиня, — что она утратила его тогда же, когда вы его обрели, госпожа Сидзукэ.
— Да, — согласилась Сидзукэ. — Это воистину очень печально.
Монахиня взяла ящичек, обернутый белой тканью, и передала его Хиронобу.
— Пусть госпожа Киёми вечно будет наслаждаться покоем Сострадательного, — сказала она.
Отряд собрался уезжать. Хиронобу помог Сидзукэ взобраться на лошадь, прежде чем самому сесть в седло.
— Да будете вы благословлены здоровьем, преуспеянием и всеми сокровищами семейной жизни, мой господин, и вы, моя госпожа, — сказала монахиня. Все монахини поклонились.
Настоятельница встала.
— Да будешь ты и все твое потомство навеки проклято красотой и одаренностью.
— Преподобная настоятельница!
— Мне очень жаль, — сказал Хиронобу Сидзукэ. — Если бы можно было сделать для нее хоть что-нибудь, кроме как заботиться о ней, я бы непременно это сделал.
— Ее проклятие… — вымолвила Сидзукэ.
— Она сошла с ума, — сказал Хиронобу. — Красота и одаренность — это благословение, а не проклятие.
Сидзукэ промолчала. Она посмотрела на настоятельницу, и их взгляды встретились. Отряд уже тронулся с места, а они все смотрели друг другу в глаза. Хиронобу мог этого не понимать, но настоятельница знала, что Сидзукэ осознает правду, поскольку они обе были отмечены этим проклятием.
Красота и одаренность — воистину проклятие.
Настоятельница больше не знала, то ли она старуха, то ли юная девушка, то ли она грезит, то ли сошла с ума, есть ли между этими понятиями хоть какая-нибудь разница и имеет ли это хоть какое-нибудь значение. Вопросы, не имеющие ответов, поглощали всю ее энергию, денно и нощно. Она никогда более не произнесла ни единого слова.
Следующей весной она умерла во сне. Преподобной настоятельнице Суку, что некогда была красавицей Новаки, дочерью господина Бандана, не исполнилось и тридцати двух лет.


1882 год, поместье князя Гэндзи на реке Тама, рядом с Токио.


Ожидая, пока его примут, Цуда размышлял о тех невероятных переменах, что произошли за столь краткий срок. И сам город был тому первым примером. В дни молодости Цуды это был Эдо, столица сёгуна, чей клан, Токугава, правил Японией на протяжении двух с половиной веков. Теперь же не только времена власти Токугава ушли в прошлое, вместе с самим институтом сёгуната, но и на смену Эдо пришел Токио. Это было нечто большее, чем просто смена имени. Токио был новой столицей императорского семейства, до этого тысячу лет проживавшего в Киото. Император Мицухито стал первым, кто сделал центром своего правления Токио, и первым императором за последние шестьсот лет, который реально принялся править.
Жизнь самого Цуды тоже была превосходным примером перемен на более низком уровне. Он родился в крестьянском семействе, в удаленном княжестве Акаока. Его талант к строительству зданий привлек к нему внимание князя Гэндзи, и ему поручили важное задание, строительство христианской церкви. Другой талант Цуды, умение разместить здание в счастливом месте, проистекал из его серьезного, почти по-религиозному ревностного отношения к фэн-шуй. Сочетание двух этих талантов и возвысило Цуду до нынешнего положения компаньона, советника и делового партнера своего бывшего князя. Определяя наилучшее место для постройки церкви, Цуда обнаружил таинственный сундучок, украшенный варварским изображением красного дракона над синими горами, в котором содержались еще более таинственные свитки. Цуда до сих пор не знал, какова была истинная роль этих свитков, но многие истово верили, что это была рукопись легендарного, пророческого, магического, давно утраченного «Осеннего моста». Что бы это ни было, но та находка изменила всю его жизнь.
Вошедшая служанка объявила:
— Мистер Старк готов вас принять, мистер Цуда.
Макото Старк ждал его в саду, среди причудливо расположенных камней. Цуда полагал, что его примут в более официальной обстановке — как-никак, это их первая встреча. Американцев часто упрекали в том, что они слишком сильно любят неформальную обстановку. Очевидно, это правда. Прогнав с лица выражение недовольства, Цуда поклонился.
— Мистер Старк, я счастлив наконец-то встретиться с вами.
— Благодарю вас, мистер Цуда.
Макото протянул руку. Поколебавшись долю секунды, Цуда принял ее и энергично потряс.
— Ваш отец, мистер Старк-старший, часто говорил о вас. Я почти что чувствую, что знаю вас, хотя и заочно.
— Тогда вы находитесь в более выгодном положении, чем я. Чем больше я узнаю о себе, тем меньше знаю.
Макото произнес эти слова так, словно это и вправду доставляло ему беспокойство, а не как обычную условность, позволяющую идти к самопознанию через пустоту. Потому Цуда воздержался от общих слов об освобождающей природе медитативных практик Мусиндо. Ему показалось, что Макото говорит вовсе не об медитации.
— В самом деле? — сказал он вместо этого. Это замечание было точно таким же общим местом, пригодным буквально для любой ситуации, и способным — опять же, в зависимости от ситуации, — с равным успехом означать «да», «нет», «может быть», «я согласен», «я не согласен», «я не понимаю, о чем вы говорите», «я вам сочувствую», «продолжайте, пожалуйста», «пожалуйста, перестаньте» и многое другое. Здесь были важны интонации. А потому, поскольку Цуда точно не понял, что Макото имел в виду, он постарался произнести эти слова как можно более нейтральным тоном — то есть, так, чтобы они не означали ничего. Он инстинктивно опасался, что Макото переведет разговор на опасную почву. Он надеялся, что молодой человек не настолько американец, чтобы заводить в лоб специфические беседы. Увы, его надежды тут же разлетелись вдребезги.
— Мистер Цуда, хорошо ли вы знали моих родителей?
— Мы с мистером Старком совместно ведем дела — в основном в сфере импорта и экспорта, и в банковской сфере, — вот уже на протяжении пятнадцати лет. Все это время мы встречались примерно раз в год, обычно в Гонолулу. Очень удобное место для нас обоих. Но я никогда не имел чести встречаться с миссис Старк.
— А до того, как она стала миссис Старк?
Цуда уже начал сожалеть, что вообще встретился с Макото.
— В те времена мы с мистером Старком принадлежали к разным социальным слоям, как и с князем Гэндзи. Я никогда не имел случая пообщаться с будущей миссис Старк.
— Понятно. — Макото заметил, что Цуде не по себе, и ошибочно приписал это физическому неудобству. — О, прошу прощения, мистер Цуда. Давайте пройдем в дом. Я забыл, что далеко не все так любят прогулки в саду, как я.
Внутри дворец почти целиком был отделан и обставлен на европейский манер. Макото еще не видел его полностью — он гостил здесь всего два дня, а дворец был велик, — но, насколько ему было известно, лишь одно небольшое крыло дворца было обставлено в традиционном японском стиле. И то, что Гэндзи проводил большую часть времени именно там, кое-что о нем говорило.
Цуда выпил шотландского виски вместо сакэ, хотя для виски, пожалуй, было еще рановато. Он постепенно стал предпочитать западные спиртные напитки японским.
Макото внезапно поинтересовался:
— Вы знали Хэйко?
— Хэйко? Вы имеете в виду знаменитую гейшу? Я знал о ней. В те времена все о ней знали.
— Вы никогда не были ее покровителем?
— Я?! — Цуда рассмеялся. Виски очень быстро развеселило его. — Даже если бы это было мне по карману — а это не было бы мне по карману, даже если бы я продал все, что владел, и украл имущество всех, кого только знал, — гейша ее ранга и достоинств никогда не снизошла бы до меня. Нет, эта привилегия могла принадлежать лишь знатным господам.
— Включая князя Гэндзи?
— Да. Они были любовниками. Это не секрет. Их роман напоминал те, о которых пишут в книгах. Я уверен, что когда-нибудь об этом напишут пьесу для театра Кабуки.
— Цуда, что ты здесь делаешь?
Князь Саэмон остановился в дверях. Служанка, приведшая его, опустилась на колени, ожидая дальнейших распоряжений. Саэмон был одет, в соответствии с нынешними своими привычками, в прекрасно скроенный английский костюм. Волосы его были аккуратно подстрижены, напоминая прическу, которой в последнее время отдавал предпочтение император. Он не носил бороду, но компенсировал это роскошными усами «а-ля Бисмарк».
— Господин Саэмон, — отозвался Цуда, поднимаясь и кланяясь. — Я здесь в гостях у мистера Старка.
— Мистера Старка?
— Мистера Макото Старка, — пояснил Цуда, — сына мистера Старка-старшего. Он сейчас гостит у князя Гэндзи.
— А! — Саэмон вошел в комнату. — Наконец-то мы с вами встретились. Я много лет с нетерпением ждал возможности познакомиться с вами, мистер Старк.
— Почему? — спросил Макото.
Саэмон моргнул.
— Простите?
За все те годы, что Цуда был знаком с Саэмоном, он никогда еще не видел, чтобы тот оказался захвачен врасплох. Это произошло впервые. Даже этот коварный сын коварного главы тайной службы оказался не готов иметь дело с американцами. Цуда изо всех сил старался сдержать ухмылку.
— Почему вам так не терпелось познакомиться со мной? Я ничего из себя не представляю. А много лет назад представлял еще меньше.
— Ну, вполне естественно, мистер Старк, что вы были мне интересны — вы ведь ребенок… сын… единственный сын… очень важного друга Японии.
— Друг Японии, — повторил Макото. — Я никогда прежде не слыхал, чтобы его так называли, а на моей памяти его называли по-всякому. Так значит, вы хорошо его знали?
— Лучше, чем многие, которые могут назваться его знакомыми, но не так хорошо, как близкие друзья.
Служанка, приведшая князя Саэмона, придвинулась к дверному проему, не поднимаясь с колен.
— Господин Саэмон, вы желаете подождать здесь? — спросила она.
— Да, если мистер Старк и мистер Цуда не возражают.
— Вовсе нет, и даже напротив, — сказал Цуда, придвинул стул Саэмону и поклонился. — Возможно, вы сумеете помочь мистеру Старку там, где это не под силу мне. Он спросил меня о Хэйко. Я верно понимаю, что вы и ваш отец знали ее?
— Хэйко, — произнес Саэмон и улыбнулся. — Да, мой отец хорошо ее знал, я же — лишь мимолетно.
Цуда был рад, что сумел затронуть тему, доставившую удовольствие князю Саэмону. Саэмон был человеком могущественным, и предполагалось, что он вскорости займет пост министра, может быть, даже министра финансов. А для банкира наподобие Цуды министр финансов был почти что пророком богов на земле.
— Что именно вам хотелось бы узнать о Хэйко, мистер Старк? — Саэмон отказался от предложенного Цудой виски и принял от служанки чашку чаю. — В те дни, когда ее слава достигла зенита, вам, должно быть, было… — Он вдруг осекся, как будто его внезапно посетила какая-то мысль. Чтобы замаскировать замешательство, он пригубил чай, и лишь после этого продолжил: — Вы должны были находиться в очень юном возрасте.
— Точнее говоря, я попросту еще не существовал. Я родился в 1862 году. Насколько я понимаю, ее карьера завершилась годом раньше, и сразу после этого она покинула Японию.
— Да, теперь я припоминаю, — сказал Саэмон. — Она отправилась в Калифорнию в сопровождении вашего отца. Ее отъезду сопутствовали весьма загадочные обстоятельства.
— И какого же рода?
— Я не уверен, что мне следует о них говорить. Может показаться, будто я распускаю слухи. Все равно никто не знает ничего определенного.
— Я вполне согласен на слухи.
— Ну, тогда, с вашего дозволения… — Саэмон поклонился. — Поговаривали, будто Хэйко — агент тайной полиции сёгуна. Это могло бы объяснить, почему она часто встречалась с моим отцом — он тогда возглавлял эту организацию. Кроме того, это отчасти объясняло бы и ее отъезд из Японии, поскольку так тем, кому она причинила вред за время работы в этом качестве, было бы труднее отплатить ей той же монетой. Однако же, это не объясняет, что заставило вашего отца взять ее под свое покровительство. Мистер Старк-старший был — и остается — близким другом князя Гэндзи, а князь Гэндзи и мой отец были смертельными врагами.
— Что, вправду? А мне казалось, будто вы с князем Гэндзи друзья.
— Мы, японцы, погрязли в бесконечной паутине вражды, корни которой уходят на много столетий вглубь. Если мы не вырвем их, мы никогда не догоним Запад. Мы с князем Гэндзи предпочли оставить прошлое позади.
— Очень цивилизованное решение, — сказал Макото.
Цуде показалось, что в его словах не было искренности. Но, возможно, дело было в его несколько странном произношении. Цуда заново наполнил свой бокал и стал слушать дальше. До сих пор он не узнал ничего важного. Но похоже было, будто в любой момент могут прозвучать важные откровения — откровения, которые могут сулить прибыль.
— Пожалуйста, продолжайте, — сказал Макото.
— Незадолго до отъезда Хэйко произошла резня. Деревня отверженных, не имеющая никакой стратегической ценности, была сожжена дотла, а все ее жители убиты. Они не представляли из себя никакой угрозы ни для кого, равно как и не имели ценности, как живые, так и мертвые. Очень странная история.
— Деревня отверженных?
— Один из пороков эпохи Токугава, ныне объявленный вне закона. В Японии нет больше отверженных. Все японцы равны перед законом, точно так же, как это обстоит в цивилизованных странах Запада.
Это абсолютно не соответствовало истинному положению дел, и Цуда, как и любой японец, прекрасно это знал. Да, действительно, правительство приняло такой закон, но не для того, чтобы на самом деле использовать его, а исключительно для того, чтобы прикрыть срам, оскорбляющий чувства западных держав. Чего они не видят, то их не волнует. С точки зрения Цуды, ничего плохого в этом не было. Цель политики не в достижении неосуществимого совершенства — каковое, кстати, два народа все равно понимают по-разному, — а в неуклонном поддержании различных интересов, для чего следует мудро балансировать между ними и избегать крайностей. В этом искусстве оба князя, как Саэмон, так и Гэндзи, были мастерами, каждый на свой лад. Как ему повезло, что он оказался у них на службе!
— Хэйко была из отверженных? — спросил Макото.
— Что?! — одновременно вырвалось у Саэмона и Цуды.
— Прошу прощения, господа, — кланяясь, сказал Цуда. Лицо его залила краска. — Я вовсе не имел этого в виду. Я только хотел сказать…
Ну и что тут скажешь? Что вообще можно сказать в ответ на столь возмутительную, скандальную, оскорбительную и неимоверно опасную реплику? Опасную не только для того, кто ее произнес, но и для тех, кто слышал. Особенно для него, Цуды! Саэмон — князь (да-да, официально князей больше не существовало, но многие их них сохранили свой престиж, силу, связи и богатство), он занимает ведущее положение среди ветеранов Реставрации, у него много могущественных друзей, и он знает тайны, при помощи которых он может давить на тех, кто иначе не стал бы помогать ему. Цуда же лишен всего этого — он лишь считает и хранит деньги. Зачем он только пришел повидаться с Макото Старком? Дурак! А скоро может стать и мертвым дураком!
— А что вас так удивляет? — спросил Макото. — По-моему, тут все очевидно.
— Мне — нет, — отозвался Саэмон. Он не сказал ничего больше и смотрел на Макото со спокойствием, которое казалось абсолютно неуместным в данной ситуации.


— Ну, ладно, — сказал Макото, — он ушел. Говорите, что вы хотели сказать.
— А почему вы решили, что мне есть, что сказать? — поинтересовался Саэмон. Цуда поспешно улизнул, словно крыса из горящего дома. Как может человек, позволяющий себе столь явно проявлять свой страх, думать, что он способен сравняться с людьми, которые рождены были самураями?
— Да будет вам, князь Саэмон. Я привык к тому, что меня презирают из-за того, что я — американец в теле японца. Но мне очень не нравится, когда ко мне относятся, словно к умственно неполноценному. Уверяю вас, я вполне нормален.
— Что вы, что вы, мистер Старк, в этом никто и не сомневается.
Саэмону представилась редчайшая возможность. Но если он допустит малейшую ошибку, эта возможность превратится в смертельно опасную ловушку, которая может стоить жизни ему самому, а отнюдь не его врагам.
— Вся эта история, мистер Старк, — сказал он, — заключает в себе огромную опасность для всех связанных с нею лиц. И эта опасность выходит далеко за пределы правды и лжи. Уже само предположение о том, что знатный человек такого ранга, как князь Гэндзи, мог хотя бы прикоснуться к отверженной, абсолютно неприемлемо. Я вынужден настойчиво просить вас никогда более не повторять его.
— Ничего не понимаю. Ранги отменены, и вы сами мне сказали, что отверженных больше не существует. Так кого это может волновать?
— Всех, — сказал Саэмон. — В этой стране происхождению придается огромное значение. Если княжеская кровь клана Окумити была замарана, на их чести окажется пятно, которого никто из Окумити никогда уже не сумеет смыть. Будет разрушено множество судеб. Прольется кровь.
— Вы сказали — замарана?
— Так на это посмотрят.
— И вы тоже смотрите на это так?
— Конечно же, нет, — сказал Саэмон. — Каждый человек сам решает свою судьбу — предки вовсе не держат ее мертвой хваткой. — Он очень осторожно подбирал слова. Поверят лжи или нет — это в огромной степени зависит от того, как ее представить. — Людям предназначено самим творить себя.
— В самом деле? — Макото налил себе еще немного виски и посмотрел сквозь бокал на свет. Потом поставил его, не прикоснувшись к спиртному. — Так что же вы мне посоветуете, князь Саэмон.
— Поговорите с вашим отцом, — Саэмон сделал паузу. Сейчас от его слов, и от того, как на них отреагирует Макото, зависело его будущее. — Я всегда считал Мэттью Старка честным человеком — даже излишне честным.
— Мэттью Старк мне не отец, — сказал Макото.
Саэмона захлестнула радость; сердце его бешено заколотилось. На протяжении пятнадцати лет все его усилия раскрыть тайну Гэндзи ни к чему не приводили. В свое время он заподозрил, что Макото — сын Гэндзи, а не Старка. Но когда Гэндзи не стал возвращать Макото в Японию, Саэмону пришлось отказаться от этой мысли. Он не мог тогда придумать никаких причин, которые могли бы вынудить Гэндзи оставить сына в Америке. Хэйко — отверженная! Ответ — наряду с орудием, позволяющим им воспользоваться — сам пришел к нему в руки! Изо всех сил сдерживаясь, чтобы не выказать свое возбуждение, он сказал:
— Я вас не понимаю, мистер Старк. Как такое возможно?


Прежде всякий раз, когда Макото гневался, он чувствовал, как у него поднимается температура. Теперь же, когда им владел гнев, по сравнению с которым все, испытанное им до сих пор, казалось легким раздражением, вместо жара он ощущал холод. Если бы кто-то прикоснулся к нему сейчас, он наверняка решил бы, что прикоснулся ко люду — Макото был в этом уверен.
Гэндзи не просто солгал ему, не просто отказался от него, не просто отнял у него имя, принадлежавшее ему по праву. Он украл у Макото всю его жизнь. Все, что он помнил, все, что пережил — все было ложью. Все эти воспоминания и весь опыт не принадлежали ему. Они принадлежали другому человеку, которого на самом деле никогда не существовало. В двадцать лет он родился заново, как сын порочного манипулятора и прославленной проститутки. Но и это еще не самое худшее во всей этой истории, если Сидзукэ сказала правду. Один из его родителей выказывал явные признаки наследственной болезни, которая проявлялась как своего рода одержимость. Сидзукэ говорила о ней как о провидческом даре, но определенно лишь потому, что ее отец лгал, желая утешить ее. Его отец.
Кто же тогда сам Макото?
Он — ангел мести. Он смоет грех кровью. Сегодня после обеда Гэндзи должен был встречаться с императорскими министрами. Макото перехватит его во дворце. Это будет идеальное место. Пускай сын Гэндзи — сын, которого он настолько стыдился, что на протяжении двух десятилетий отказывался признать, — пускай этот сын положит конец его вероломству. Макото вынул револьвер из-за пояса и проверил барабан. Револьвер тридцать второго калибра, подарок отца — или, точнее, человека, который изображал из себя его отца, — был полностью заряжен и готов к стрельбе.
Макото встал, собираясь уходить. Но когда он повернулся к двери, то увидел перед нишей с висящей там картиной стойку с двумя самурайскими мечами, длинным и коротким.
Вот она, последняя, завершающая деталь.
Он убьет Гэндзи этим самым оружием, мечом, взятым из его собственного дворца. Этим клинком, символизирующим якобы безупречно чистую душу самурая, он пресечет жизнь человека, вся мнимая честь которого — лишь притворство и ложь.
Макото Окумити взял со стойки короткий меч, спрятал его под пиджак и вышел.


Императорский дворец, Токио.


Приблизившись к мосту через крепостной ров, экипаж Гэндзи поехал медленнее.
Гэндзи до сих пор по привычке думал об этом огромном замке как о сёгунском дворце, точно так же, как этот город до сих пор оставался для него Эдо, так и не став Токио. Свержение сёгуната Токугава, восстановление императорской власти, ликвидация самураев как социального класса, отмена княжеств, небывалый наплыв чужеземцев в Японию, уничтожение последних героических поборников бусидо — все это произошло менее чем за десять лет. Гэндзи восхваляли — и обвиняли — за эти перемены куда более, чем он того заслуживал.
За время Реставрации на него покушались семь раз. Каждое покушение терпело неудачу, потому что так было суждено. Он умрет от руки убийцы, но много лет спустя. Он это предвидел. Это произойдет на заседании парламента, которого пока еще не существует, и он умрет на руках своей дочери, Сидзукэ. В его видении она была молодой женщиной. Сейчас же она всего лишь девочка. Значит, ему гарантировано еще много лет жизни.
Экипаж остановился у ворот Сакурада, тех, через которые Гэндзи следовало войти во дворец. Императорские гвардейцы двинулись ему навстречу, дабы убедиться, что это действительно он. В те несколько мгновений, когда их внимание и внимание его собственных стражников было приковано друг к другу, к экипажу внезапно ринулся молодой человек в европейской одежде, на бегу выхватывая из-под пиджака короткий меч. Прежде, чем стражники заметили его, он оказался в двух шагах от Гэндзи.
Было уже поздно что-либо предпринимать.
Гэндзи увидел направленный на него меч.
Еще мгновение — и клинок войдет ему в грудь. Видение собственной смерти, столько лет служившее ему указанием, оказалось недостоверным. Его убийство не произойдет в отдаленном будущем. Оно случится сейчас.
Гэндзи почувствовал себя одураченным. Ему полагалось увидеть за жизнь три видения. А увидел он всего два, да и то одно оказалось с роковым изъяном.
Узнает ли он своего юного убийцу?
Но клинок не дотянулся до Гэндзи. В тот самый миг, когда убийца сделал выпад, метя прямо в сердце, из-за экипажа выскочил другой молодой человек, и тоже с мечом.
И юноши пронзили друг друга; их боевые кличи и крики боли слились воедино. Гэндзи не узнал неудачливого убийцу. Зато он узнал своего защитника.
Это был его недавно приехавший сын, Макото.


Монастырь Мусиндо.


Преподобная настоятельница Дзинтоку заглянула в комнату гостя. Старк все еще спал. Мужчина, размещенный в женском монастыре — это было в высшей степени необычно. В прежние времена — что для Японии могло означало и всего лишь пятнадцать лет тому назад, в зависимости от того, о каких временах шла речь, — это было бы попросту невозможно. Но князь Гэндзи лично дал на это дозволение. Серьезность ран Макото и героические обстоятельства, при которых он их поручил, требовали сделать исключение из общего правила. Так сказал князь Гэндзи. Но за этим крылось нечто большее. За всеми словами всегда кроется нечто большее, кто бы их ни произносил.
В данном случае все было вполне очевидно.
Молодой человек, за которого просил князь, оказался тем самым загадочным посетителем, наведывавшимся в монастырь несколькими неделями раньше. Он еще обсуждал с нею общепринятую версию знаменитого сражения у Мусиндо, произошедшего в 1861 году. Он сказал, что знает о нем, потому что его родители присутствовали при этой битве. Когда настоятельница спросила его, кто его родители, молодой человек сказал, что это очень хороший вопрос, и удалился.
Его внешность тоже о многом говорила. Во время своего предыдущего визита он напомнил настоятельнице кого-то, но она никак не могла вспомнить, кого же именно. Теперь же сходство казалось ей настолько очевидным, что ей даже удивительно было, как это она не узнала его сразу же. Конечно же, узнать его, увидев бок о бок с князем Гэндзи, было куда легче. Черты родственного сходства просто бросались в глаза. Он мог приходиться князю племянником, братом или сыном. И, естественно, самым интригующим был последний вариант.
Но если он приходится князю Гэндзи сыном, кто же его мать?
Он сказал, что его родители присутствовали при сражении. В тот день в отряде князя Гэндзи было три женщины. О первой, госпоже Эмилии, речь идти не может. До своей безвременной кончины она успела произвести на свет всего одного ребенка, девочку. Оставались госпожа Нанако и госпожа Хэйко. Опять же, это никак не может быть госпожа Ханако. Она примерно в то же время вышла замуж за господина Хидё и через год после битвы подарила ему дитя. Этот ребенок, господин Ивао, если судить по виду, приходился Макото ровесником, но они совершенно друг на друга не похожи, и как могли бы быть похожи братья. А это означает, что его матерью могла быть лишь госпожа Хэйко. Но возможно ли такое? Если бы она и вправду была матерью Макото, князь Гэндзи взял бы ее в дом вместе с ребенком. Он официально объявил бы ее своей наложницей — это были еще прежние времена, — а то и вовсе бы женился на ней. И уж конечно он не стал бы отсылать их обоих в Калифорнию и не допустил бы, чтобы его сын носил имя другого мужчины, пусть даже этот человек был его верным другом, как Мэттью Старк.
Значит, Макото либо ошибается, либо лжет. Либо настоятельница не замечает какой-то очень существенной детали. Ну что ж, если правду можно выяснить, не исключено, что ей представится такая возможность, прежде чем он покинет монастырь. Произойдет это не скоро, поскольку раны его весьма серьезны. Просто чудо, что он не умер. Ему очень повезло, что меч не задел сердце. А князю Гэндзи повезло, что Макото тоже был вооружен мечом, иначе убийца мог бы и добиться своей цели. Хотя настоятельнице было весьма любопытно, что Макото делал у входа в императорский дворец, да еще и с мечом за пазухой. Прямо совсем как тот убийца.
Настоятельница отправилась в огород к Горо и по дороге встретилась с князем Гэндзи. Тот только что прибыл.
Завидев его, настоятельница низко поклонилась.
— Мой господин…
— Как себя чувствует Макото?
— Мне кажется, лучше. Он работает в огороде вместе с Горо.
— Репортеры вас больше не беспокоили?
— Нет, мой господин. В последние две недели — нет. Возможно, интерес к этому происшествию ослабевает.
Настоятельница сказала это скорее из соображений вежливости, чем потому, что действительно так предполагала. Ее интерес нисколько не ослабел. Так почему же другим должно перестать быть любопытно?
— Очень на это надеюсь, — сказал Гэндзи. Впрочем, он, похоже, тоже не очень верил в то, что сказала настоятельница.


— Я шел ко дворцу, чтобы убить тебя, — сказал Макото. Он рыхлил землю вокруг куста.
— И вдруг увидел, что кто-то другой намеревается проделать это вместо тебя. — сказал Гэндзи. Он стоял рядом, в тени сосны.
— Да.
— Так почему же ты защитил меня, если ты шел, чтобы меня убить?
— Не знаю, — отозвался Макото. — Когда я увидел его, у меня возникло такое ощущение, будто он собирается обмануть меня, лишить меня того, что мое по праву. А я и так уже был достаточно обманут. Глупо, правда? Ведь я же и сам собирался отнять у тебя жизнь.
— Не расстраивайся, — улыбнувшись, сказал Гэндзи. — У тебя еще будет такая возможность. Вот выздоровеешь и придумаешь что-нибудь новенькое.
Макото коротко рассмеялся, но тут же задохнулся и схватился за грудь.
— Да, я придумаю что-нибудь новенькое. Совершенно новенькое. Когда меч вошел мне в грудь, меня посетило внезапное озарение, или, если так можно выразиться, я увидел перед своим мысленным взором лицо. Знаешь, чье?
— Хэйко.
— Нет. Князя Саэмона. Я осознал в тот миг, что он тоже манипулировал мною, и очень искусно.
— Уж не утверждаешь ли ты, что это Саэмон сказал тебе убить меня?
— Что ты, совсем наоборот. Он сказал все, что только мог, чтобы убедить меня проявить снисхождение и простить тебя. Подчеркиваю — сказал. Но смысл сказанного не вполне соответствовал словам. У него это превосходно получается. Ты разве не замечал?
— Конечно, замечал. Я никогда не считал князя Саэмона человеком слова — не в том смысле, что он лжет, но в том, что если ты вздумаешь опереться на него, то непременно поскользнешься.
— И все же вас связывают тесные отношения, и ты полагаешься на его советы.
— Это скорее видимость, игра на публику, чем подлинное доверие, — сказал Гэндзи. — Поскольку князь Саэмон об этом знает, то под этим для меня скрывается еще один уровень правды и лжи, а под ним — еще один, и так бесконечно.
— Все говорят, будто ты знаешь будущее наперед, — сказал Макото, — но сейчас ты, хоть ты и пророк, говоришь, словно полный идиот.
— Почему же? Разве тебе не кажется разумным поместить твоего врага туда, где ты сможешь за ним наблюдать? Или что вызывает твое неодобрение?
— Ты так перехитришь сам себя, точно так же, как и он. Вопрос лишь в одном: кто из вас первым добьется того, что сядет в лужу из-за своего дурацкого умничанья.
Макото выдернул сорняк и отряхнул землю с корней, прежде чем отложить его в сторону.
В огород вошел Горо с мотыгой в руках, прошел по краю и принялся подравнивать границу между огородом и пешеходной дорожкой.
— Иногда лучший способ добиться цели — это действовать тупо в лоб, — сказал Макото. Он посмотрел на Гэндзи. — Ты вправду провидец?
— На протяжении шестисот лет в каждом поколении в нашем клане рождался тот, кто знал будущее — но те так, как это воображают себе люди, — отозвался Гэндзи.
— Да, это мне уже сказала Сидзукэ. Думаю, с твоей подачи.
— Полагаю, она со своим простодушием и прямотой сделала это куда лучше, чем удалось бы мне.
— И почему мне об этом не сказали раньше? В ее изложении это скорее напоминало проклятие, чем дар.
— Мне много что следовало бы уже давно тебе рассказать. Одно умолчание вело к другому, другое — к третьему, и так далее.
Макото пожал плечами.
— А какая разница? Все равно провидицей станет Сидзукэ. У меня никаких видений не было.
— И у нее тоже. Это свойство проявляется совершенно непредсказуемым образом. Оно часто раскрывается в период созревания, особенно у женщин. А может раскрыться и намного позже. Не существует способа определить, кто из вас это будет.
— И я полагаю, что способов подготовиться к этому нету тоже, — сказал Макото.
— Только один — просто принять мысль о том, что такое возможно, — отозвался Гэндзи.
Князь умолк и молчал так долго, что Макото решил, что разговор окончен. Он уже решил было отправиться на другой участок огорода, когда Гэндзи заговорил снова.
— Насчет признания: я готов признать тебя. И готов объявить своим наследником вместо Сидзукэ.
Макото рассмеялся. Он знал, что это невежливо, но не удержался.
— Вопрос не в признании, князь Гэндзи. Я нуждался в нем двадцать лет назад. Теперь в нем нет никакого смысла. Что же касается наследника — у вас уже есть наследница, и вполне подходящая.
И Макото принялся помогать Горо насыпать бордюр.
— Горо, — сказал Макото.
— Горо, — улыбнувшись, ответил Горо.
— Макото, — сказал Макото.
Все так же продолжая улыбаться, Горо сказал: «Кими», и снова сосредоточил внимание на входящее в землю лезвии мотыги.
Макото улыбнулся Гэндзи.
— Я твердо намерен до отъезда научить его говорить мое имя.
— Если он это сделает, то назовет тебя своим преемником, и тогда ты уже не сможешь уехать.
Макото и Гэндзи посмотрели друг на друга. Макото рассмеялся. Гэндзи лишь улыбнулся — как обычно, легко и едва заметно.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Осенний мост - Мацуока Такаси

Разделы:
Действующие лица

Часть I

Глава 1Глава 2Глава 3

Часть II

Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9

Часть III

Глава 10Глава 11Глава 12

Ваши комментарии
к роману Осенний мост - Мацуока Такаси



Рада,что нашла книгу.Спасибо)
Осенний мост - Мацуока ТакасиРигина
25.08.2013, 19.28





Очень понравился роман , первый раз ставлю 10.. Кто любит сложные книги это для вас . Здесь переплелось прошлое , настоящее и будущее клана Окумити . Любовь и преданность .... Здесь не представлен роман < стрелы на ветру> и является первой книгой
Осенний мост - Мацуока ТакасиVita
11.04.2014, 19.03





Интересная книга. Необычный слог, переплетение в одной главе прошлого, настоящего, будущего.
Осенний мост - Мацуока ТакасиGala
7.08.2015, 11.43








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100