Читать онлайн Осенний мост, автора - Мацуока Такаси, Раздел - Глава 10 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Осенний мост - Мацуока Такаси бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Осенний мост - Мацуока Такаси - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Осенний мост - Мацуока Такаси - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Мацуока Такаси

Осенний мост

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 10
Виды из главной башни

Память обольстительна и коварна.
Если ты помнишь мало, ты тщетно стараешься вспомнить больше. Если ты помнишь много, ты все равно стараешься помнить больше. В обоих случаях ты будешь вспоминать то, что льстит тебе, и не обращать внимания на прочее. Не правда ли, забавно, что память никогда не подводит тебя в этом? Ты непременно найдешь то, что ищешь.
А если ты помнишь все?
Тогда разгадка заключается в том, чтобы забывать, с той же тщательностью и любовью к своей персоне.
«Аки-но хаси». (1311)
Когда они вернулись из Яблоневой долины, Эмилия отправилась к себе в комнату, чтобы отдохнуть. Гэндзи же направился в главную башню. Все прочие сюда старались не ходить без крайней на то необходимости. Слухи о призраках, и в особенности о призраке госпожи Сидзукэ, не способствовали случайным визитам. Но иногда туда все же требовалось наведываться. В усыпальнице на седьмом этаже хранились урны с прахом князей и княгинь клана. Бывали времена, когда по этой лестнице регулярно поднимались лишь монахи и монахини. Каждое утро они возлагали на алтарь цветы, зажигали курительные палочки и читали сутры. Каждый вечер они возвращались, чтобы убрать цветы и пепел сгоревших благовоний, и исполнить требуемые церемонии, дабы запереть усыпальницу на ночь. Гэндзи нравилась тишина башни и виды, открывающиеся на все четыре стороны, а призраков он не боялся.
Он преклонил колени перед прахом своих предков и задумался о двусмысленном характере его недавнего разговора с Эмилией. Почему он рассказал ей о своих родителях? Он вовсе не обязан оправдываться перед ней в чем бы то ни было. Вскоре Чарльз Смит вернется и снова сделает ей предложение руки и сердца. Если бы Эмилия поверила, что Гэндзи не знает, что такое любовь, она была бы более склонна принять предложение Смита. Она покинула бы Японию. Они никогда бы больше не увиделись. Ему не пришлось бы больше беспокоиться о том, насколько много или насколько мало она думает о нем. И тем не менее, он рассказал ей о своих матери и отце. Хуже того — он подчеркнул подробности, которые выставили его детство в чрезмерно трагическом свете, мучительные глубины падения, которых достиг его отец, и искупительную, возрождающую силу любви его девочки-жены, будущей матери Гэндзи. Своим рассказом он вызвал у Эмилии слезы, и знал, что так оно и будет. Если женщина плачет по тебе, значит, она тебя любит и ничего не может с этим поделать. Следовательно, его рассказ превосходно соответствовал целям обольщения. Но он не стремился обольстить Эмилию. Наоборот. Разве не так?
Если бы он действительно хотел, чтобы она уехала, ему следовало бы не рассказывать ей ничего.
Или рассказать все.
Гэндзи посмотрел на две керамические урны, стоящие прямо перед ним. В той, что побольше, квадратной, из темно-серой глины, находился прах его отца; в той, что поменьше, с более мягкими обводами, посветлее, оттенка земли — прах матери. Гэндзи приходил сюда, чтобы взглянуть на них, на протяжении почти всей своей жизни, сперва — по обязанности, из чувства долга, затем — в надежде, что их останки наведут его на нужную мысль или ниспошлют ему бодрость духа. Даже в детстве Гэндзи осознавал свой статус. Он не мог позволить себе выказывать слабость в присутствии вассалов и слуг. И в самые трудные моменты ему могли помочь лишь его родители. Поскольку они были мертвы, они никогда ничего ему не говорили. Но они были здесь. Их присутствие действовало на него успокаивающе. Он и сам не мог сказать, почему.
Возможно, несмотря ни на что, он был столь же суеверен, как и все вокруг, только вместо того, чтобы бояться духов ушедших, он возлагал на них некие смутные чаяния.
Или, быть может, причина была именно та, которую он называл, когда его спрашивали, почему он проводит в башне так много времени.
Он любил тишину.


1840 год.


Гэндзи сидел рядом с отцом, перед урной с прахом матери. Он изо всех сил старался казаться спокойным, хотя его переполняло возбуждение. На следующей неделе ему исполнится пять лет. Четыре года — это граница. Многие, особенно женщины, до сих пор обращались с ним словно с несмышленым младенцем. Но пять лет — это уже не младенец. Пять лет — это маленький мальчик. Это уже несомненно. А если он станет не младенцем, а маленьким мальчиком, то затем он станет юношей, а вскорости после этого — мужчиной. Гэндзи очень хотелось стать мужчиной. Тогда, когда вассалы и слуги будут говорить «господин Гэндзи», они уже не будут произносить это снисходительно и насмешливо. Они будут произносить его имя так же, как и имя его дедушки или дяди. Когда они говорили «господин Киёри» или «господин Сигеру», вне зависимости от того, обращались ли к ним или упоминали о них в их отсутствие, их голос всегда был полон почтения. И Гэндзи очень хотелось стать таким же самураем, как его дед и дядя.
Быть таким, как отец, он не хотел. Люди говорили о господине Ёримасе с печалью, или с сочувствием, или с презрением, но никогда — с уважением. Что он за самурай? Уж точно не такой, каким хотелось бы быть Гэндзи.
— Ты помнишь свою мать? — спросил Ёримаса.
— Да, отец, — сказал Гэндзи. Отец задавал ему один и тот же вопрос всякий раз, как видел его — а после смерти матери это происходило не так уж часто.
— Хорошо, — сказал Ёримаса. — Никогда не забывай ее. Она была самой доброй и самой прекрасной женщиной на свете.
— Да, отец.
По правде говоря, воспоминания Гэндзи о матери постепенно тускнели. Может, для взрослых год был не таким уж долгим сроком, но для него год — это было очень много. Он помнил, что она была очень красивая, и от нее замечательно пахло, и она часто улыбалась ему, и никогда не ругала его, если он делал что-нибудь не так.
Она говорила: «Не делай так больше, Гэндзи».
А он отвечал: «Хорошо, мама».
«Ты хороший мальчик», — говорила она и обнимала его.
Гэндзи помнил все это, но ее голос уже был неясным, а когда он пытался представить мать, лицо ее выглядело расплывчатым, словно в сумерках.
— Пока я не знал ее, — сказал Ёримаса, — моя жизнь была полна горечи. Я знал, что не стану правителем этого княжества. Я знал, что не буду изрекать пророчества для нашего клана. И потому я думал, что моя жизнь лишена смысла.
Гэндзи надеялся, что отец не сердится на него. Дедушка сказал Гэндзи, что он станет его наследником, а вовсе не его отец и не дядя Сигеру. Он надеялся, что и дядя Сигеру тоже на него не злится. Дядя Сигеру был великим фехтовальщиком, величайшим со времен Миямото Мусаси — так все говорили. Гэндзи был уверен, что проиграет, если дядя Сигеру решит вызвать его на поединок за право управлять княжеством. Самураю полагалось всегда быть уверенным в собственной победе, невзирая на имеющиеся шансы. Но Гэндзи знал, что против дяди Сигеру у него нет ни малейших шансов. Вот против отца кое какие были, хоть его отец — взрослый мужчина, а он — маленький мальчик. Отец всегда пьян. А пьяный самурай — не настоящий самурай. Дедушка повторял это много раз.
Но не похоже было, чтобы отец на него сердился. Он улыбался и по-прежнему говорил про мать Гэндзи.
— Смысл жизни, — сказал Ёримаса, — в любви. Этому меня научила твоя мать. Нет ничего превыше любви.
Когда отец заводил подобные речи, Гэндзи впадал в замешательство и смущение. Отец говорил, как женщина, а не как самурай. Победа, честь, славная смерть — вот что имело значение для самурая. Любовь? Это для женщин.
— Я — не сильный человек. И за это я прошу у тебя прощения. Всю жизнь я думал, что я сильный. А потом я встретил твою мать и обнаружил, что слабость сильнее силы. Любовь заключает в себе множество благ. И лишь одно проклятие. Ты понимаешь?
— Да, отец.
На самом деле, Гэндзи ничего не понимал. Как может слабость быть сильнее силы? Но если он сейчас скажет, что не понимает, отец еще дольше будет вести речи, вызывающие у него чувство неловкости, а Гэндзи этого не хотелось. Ему хотелось, чтобы отец перестал говорить и ушел.
— Если бы она была жива… — Ёримаса умолк. Затем, улыбнувшись, он произнес: — Если бы мы не встретились, возможно, она осталась бы жива — и до сих пор была бы жива. Я никогда не узнал бы ее, никогда бы не полюбил ее, никогда бы не был любим ею. Моя жизнь осталась бы все тем же беспросветным ужасом, каким она была до нашей встречи. Но я бы согласился на это — пусть бы только она жила где-то и была счастлива.
Речи отца становились все более и более бессмысленными. Если бы он никогда не встретился с матерью, какая бы ему была польза в том, что она не умерла бы и до сих пор оставалась жива? Ему бы не было с этого никакого толку. Он ведь даже не знал бы, что она есть на свете.
— Ты понимаешь?
— Да, отец.
Ёримаса рассмеялся и положил руку Гэндзи на плечо.
— Ничего ты не понимаешь. Но если ты тебе очень повезет и очень не повезет, когда-нибудь ты это поймешь.
Ну вот, опять он за свое. Опять говорит чушь.
— Да, отец, — сказал Гэндзи. Ну когда же он уйдет?
Впоследствии Гэндзи всегда сожалел, что в тот день желал, чтобы отец поскорее ушел, потому что когда он все-таки ушел, то ушел навсегда. Через месяц его нашли мертвым. При нем был подарок для Гэндзи, аккуратно завернутый в шелковый лоскут, и короткое письмо.
Письмо гласило: «Мой дорогой сын, прости, что я не присутствовал на твоем дне рождения. Вот твой подарок. Надеюсь, что он будет для тебя таким же сокровищем, как и для меня». В письме не было никакого памятного стихотворения. Настоящий самурай непременно бы его написал.
Подарком была красивая серебряная цепочка, к которой были прикреплены крохотные белые камешки, искусно ограненые в форме яблок. Цепочка принадлежала его матери. Гэндзи помнил, что она часто подвешивала ее к поясу.
Гэндзи сохранил и письмо, и подарок, не потому, что ценил их как последнюю памятку, оставшуюся от отца — вовсе нет, — просто так было должно. Самураи всегда поступают так, как должно, вне зависимости от собственных чувств. Он отложил письмо и цепочку и забыл про них, как обещал себе забыть про своего неудачника-отца.


1867 год.


Гэндзи взглянул на цепочку с крохотными белыми яблоками, которую сжимал в руке.
Что они символизировали, любовь или смерть? Или и то, и другое? Во всяком случае, складывалось впечатление, что в их клане смерть и любовь неразрывно переплетены. Его отец и мать умерли во исполнение пророчества, приведшего к рождению Гэндзи.
Он много лет презирал отца за слабость и трусость. Он понимал смерть матери. Роды — это всегда серьезный риск. Но что это за самурай такой, который умирает от любви? Когда-то Гэндзи казалось, что он знает ответ. Теперь он не был в этом уверен. Что же в конечном итоге привело отца к смерти, слабость или сила? Сила слабости, которой не понимал Гэндзи-мальчик, сделалась исполнена глубокого смысла для Гэндзи-мужчины. Что же означала его способность понимать подобные вещи, что он силен или что он слаб?
Пользуясь тем, что он в башне один, Гэндзи громко рассмеялся.
Он снова посмотрел на крохотные каменные яблоки, лежащие у него на ладони, и коснулся их другой рукой. И сжал, так крепко и так надолго, что они стали не холодными, как подобает камню, а теплыми, как его плоть и кровь.
Окумити-но ками Гэндзи, князь Акаоки, просидел в главной башне замка «Воробьиная туча», наедине с прахом своей возлюбленной матери и своего глубоко уважаемого отца далеко за полночь.


1860 год.


У князя Киёри слегка закружилась голова. Сперва он подумал, что выпил слишком много сакэ. Затем он заметил, что его язык и горло начинают неметь, а конечности покалывает; вокруг госпожи Сидзукэ возник легкий светящийся ореол, напоминающий далекую радугу. Поскольку сама госпожа Сидзукэ была полупрозрачной, общий эффект лишь усилил ощущение головокружения.
— Когда вы сказали мне, что мы более не встретимся после сегодняшней ночи, я неверно понял, что вы имели в виду. Вы хотели сказать, что я умру, — сказал Киёри.
— Нет, мой господин, — возразила госпожа Сидзукэ, — я не это хотела сказать. Я сказала ровно то, что имела в виду: что после этой ночи мы более не увидим друг друга. Я никогда не говорила с вами загадками и никогда не пыталась вас обмануть.
— Вы хотите сказать, что не знали, что я буду отравлен? — Киёри взглянул на пустую миску из-под супа. — Яд был в супе, верно? Кто меня убил?
— Я знаю многое. Я делилась с вами лишь малой частью своих знаний. Неужто вы предпочли бы, если бы я заранее рассказывала обо всем, что ждет вас в жизни: обо всех ваших победах и трагедиях, свершениях и разочарованиях? О том, где, когда и от чего вы умрете?
Киёри покачал головой.
— Вы, как всегда, правы. Я и так уже знал куда больше, чем мне хотелось бы. Если бы я знал все, и без того тяжелая ноша сделалась бы просто невыносимой.
— Вы хорошо несли ее, господин Киёри. Благородно, мужественно и достойно.
— В самом деле? — Киёри тяжело осел набок. Пока что он дышал без затруднений. Однако же, мышцы его начинали слабеть. Вскоре он уже не сможет сидеть прямо. — Так кто меня убил? Эта сёгунская змея, Каваками Липкий Глаз?
Сидзукэ изящным движением скользнула к нему, не отрывая колен от пола, и словно бы мягко коснулась его руки. На самом же деле она не могла прикоснуться к нему, как и он не мог прикоснуться к ней.
— Не волнуйтесь, — сказала Сидзукэ. — Сохраняйте спокойствие. Следуйте ритму дыхания.
— Если это дело рук Каваками, — упрямо стоял на своем Киёри, — значит, предатель проник в самое сердце клана. Над Гэндзи нависла опасность. Я должен предупредить его.
Ноги уже не повиновались ему. Киёри пополз к нише, где хранились бумага, чернила и кисти.
— Каваками здесь ни при чем, — сказала Сидзукэ, — и Гэндзи ничего не грозит. Тот, кто отравил вас, сам погибнет вскорости после Нового года.
Она не стала говорить старому князю, что это сделал его сын, Сигеру, и что Сигеру сойдет с ума, и что смерть Киёри — лишь первое из многих чудовищных убийств, которые Сигеру совершит на протяжении сегодняшней ночи. Пророчество, которое она сообщила ему, и котором он много лет назад поделился с князем Нао, вот-вот должно было исполниться до конца. После кровопролитий этой ночи единственными Окумити, оставшимися в живых, станут Гэндзи и Сигеру, а вскорости останется один Гэндзи.
Киёри прополз всего несколько шагов и дальше ползти не смог. Он перекатился на спину и уставился в потолок. Даже моргать уже было трудно.
Сидзукэ подошла к нему и опустилась на колени рядом с ним.
Киёри взглянул на нее и произнес:
— Гэндзи будет в безопасности…
— Да.
— Клан останется жить…
— Да.
— Мы свергнем сёгуна Токугава…
— Да.
— Вы говорите это не затем, чтобы обмануть и утешить умирающего?
— Нет, мой господин. Я никогда не стала бы так поступать.
Киёри начал задыхаться. Слабеющие мышцы груди уже не выдерживали собственного веса.
— Скажите… последнее… Кто вы?
— Ваш верный друг, мой господин, как и вы — мой.
— Я имел в виду…
Теперь каждый вздох был для Киёри великой победой. Он так и не сумел договорить, что же он имел в виду.
Сидзукэ склонилась над ним. Если бы она могла, она бы сейчас обняла его, чтобы утешить и успокоить.
Князь попытался сказать что-то еще, и не смог. Он выдохнул и не сумел сделать новый вдох.
На глаза Сидзукэ навернулись слезы. Как глупо с ее стороны: плакать по князю Киёри, человеку, при чьей смерти она присутствовала, но который родится лишь через пять сотен лет.
Но что же еще ей оставалось? Она была женщиной, на глазах у которой прошла вся жизнь этого мужчины. Как же она могла не плакать?


1308 год.


Сидзукэ старалась забыть так же истово, как другие старались что-либо запомнить. Она от рождения знала обо всем одновременно, и ее единственная надежда обрести самосознание заключалась в избавлении от одновременности и всезнания. Другие имели склонность помнить очень мало. Ей же слишком много нужно было забыть. Она знала, что здесь, в замке, был розовый сад. Но забыла, когда он был. Здесь никто и не слыхал о князе Нарихире, который посадит эти розы. Он еще не появился на свет. А вот теперь, в башне, она не сумела подняться на тот этаж, который искала.
Сидзукэ остановилась на лестничной площадке и уставилась на потолок.
— Что там такое? — спросил Хиронобу.
— Ничего.
Она как можно небрежнее прошла к окну, выходящему на юг, и принялась смотреть на извилистое побережье острова Сикоку и лес, такой темный на фоне светлых вод Тихого океана. Хиронобу и так уже беспокоился после того, как она расплакалась, не найдя розового сада. Он забеспокоится еще больше, если она спросит у него, куда делся седьмой этаж. Сидзукэ знала, что этот этаж будет там уже при ее жизни, потому что именно там появится на свет ее дочь, и именно там умрет она сама.
Вспоминание и забывание оказались куда более сложным делом, чем она думала. Сидзукэ всю жизнь прожила в монастыре Мусиндо, малолюдном и уединенном месте. Но даже там нелегко было отличать прошлое от будущего и настоящее от них обоих, равно как и воспоминание от видения, а предчувствие от кошмара. Насколько же труднее все станет в стенах этого замка, где куда больше придется вспоминать и забывать — а у нее осталось так мало времени, чтобы справиться с этим всем.
— Что, башня тебе чем-то не нравится?
— Нет-нет, вовсе нет, мой господин.
Ниронобу улыбнулся и обнял ее.
— Когда мы наедине, тебе вовсе не нужно называть меня «господин».
Сидзукэ бросила взгляд на двух телохранителей; те старательно делали вид, что не замечают столь открытого проявления чувств со стороны своего князя.
— Оставьте нас, — приказал Хиронобу.
— Господин…
Телохранители поклонились и, пятясь, покинули комнату.
— Если замок недостаточно велик, я перестрою его для тебя. Скажи, чего тебе хочется, и ты это получишь.
— Этот замок очень хорош и ни в чем не нуждается.
Хиронобу должен будет построить седьмой этаж, и в самом ближайшем времени. Однако же, он должен построить его, веря, что это его собственная идея, потому что если он будет думать, что идея исходит от нее, это плохо повлияет на его чувство собственной значимости. Сидзукэ не знала причин этого, но знала, что именно так все и обстоит. Многие несчастья, что обрушатся на этот клан, произойдут из-за пагубной привычки придавать чьему-либо малому существованию чрезмерное значение. Эта привычка была свойственна не только ее мужу, но и всем самураям. Сидзукэ ничего не могла с этим поделать. За свою жизнь она многое поняла, но ничего не изменила. Она видела сквозь время, но не могла действовать за его пределами.
— Не знаю, не знаю… — сказал Ниронобу. Теперь он смотрел туда же, куда и Сидзукэ, на волны, накатывающие на берег. — Мой отец построил эту башню…
В его голосе проскользнула нотка неудовлетворенности. Возможно, это потому, что сыновья всегда стараются превзойти отцов?
Сидзукэ прижалась к мужу. Она чувствовала тепло его тела сквозь ткань их одежд. Хиронобу был очень теплым. Вскоре и она тоже сделается теплой, и жар их тел сольется.


1796 год.


— Да, господин Киёри, — сказал архитектор. — Я полностью понял, чего вы желаете.
— Надеюсь, что да, — сказал Киёри. Даже собственные слуги не принимали его всерьез. Ему было всего пятнадцать лет, и он стал правителем этого княжества всего месяц назад, после внезапной кончины отца.
— Я понял, мой господин.
— Но?
— Вы сказали, что хотите построить еще один этаж, седьмой, потому что обнаружили, что в древности здесь был седьмой этаж.
— Да. И?
— Вы прекрасно описали его, мой господин. Однако же было бы очень хорошо, если бы я мог хотя бы взглянуть на чертеж. Как говорил учитель Конфуций, «один рисунок может сообщить больше, чем тысяча иероглифов».
Раздражение Киёри начало перерастать в гнев.
— Вы что думаете, если бы у меня был чертеж, я бы не показал его вам сразу?
— Вы имеете в виду, что у вас его нет? Не понимаю. А у кого же он?
— Ни у кого.
— Но… — Архитектор запнулся.
— Продолжайте.
— Прошу прощения, господин. Должно быть, я неверно вас понял. Мне показалось, будто вы сказали, что видели чертеж.
— Нет, — отрезал Киёри. Он не мог сказать всю правду. Это повлекло бы за собой слишком много сложностей. — Я сказал, что видел седьмой этаж.
Архитектор моргнул, потом глаза его расширились. Он начал понимать.
— Видение?
— Да.
Киёри надеялся, что дальнейших объяснений не потребуется.
Архитектор согнулся в земном поклоне.
— Позвольте вас поздравить, господин Киёри, и выразить надежду, что мы будем облагодетельствованы еще множеством видений.
— Спасибо.
— Я немедленно займусь строительством — или, точнее говоря, восстановлением — этого этажа.
— Хорошо. Когда будете готовы настилать пол, позовите меня, я хочу это видеть.
— Вы желаете наблюдать, как будут настилать пол?
— Да.
Призрак, посетивший Киёри прошлой ночью, сказал ему, что пол следует настелить в точности так, каким он был прежде.
«Если будет допущена хоть малейшая ошибка, — сказал призрак, — я буду появляться перед вами либо с ногами, уходящими в пол, либо буду парить над этим полом».
«Но если ты мое видение, какое это имеет значение?» — спросил Киёри.
«Человеческий разум может воспринять лишь определенное количество того, что ему кажется невозможным, — сказала она. — Если превысить это количество, результатом станет безумие».
— Хорошо, мой господин. — Архитектор снова согнулся в поклоне. — Все будет исполнено.
Известие о том, что молодой князь унаследовал отцовский дар, разлетелось быстро. С этого дня слуги и вассалы смотрели на него уже иначе. Когда Киёри говорил, они слушали внимательно. Когда он приказывал, они повиновались без колебания. Это в других местах люди могли смеяться над провидческими способностями князей Окумити. Но не здесь, не в княжестве Акаока. Сила клана основывалась на мистическом предвидении, и это было основой выживания и процветания всего княжества.
И потому здесь провидческий дар давал огромную власть, пусть даже провидцем оказался пятнадцатилетний мальчишка и пусть даже его предвидение было не совсем таким, как все думали. Все равно никто не сможет стать мудрее его.
Во всяком случае, Киёри на это надеялся. Ведь ее видит только он, верно же?


1308 год, главная башня.


Сидзукэ проводила каждую ночь в покоях мужа или вместе с ним в своих покоях, когда он предпочитал приходить к ней. Все прочее время в течение первой недели своего пребывания в замке она проводила на верхнем этаже башни.
— Но почему? — поинтересовался как-то Хиронобу. — У тебя есть твои придворные дамы, с которыми можно играть в разные игры. Музыканты, певцы, поэты — все в твоем распоряжении. Если тебе захочется покататься, ты можешь выбирать любую лошадь. Или экипаж, если тебе так больше нравится.
— Меня притягивает вид, который открывается оттуда, — сказала Сидзукэ. — Я прожила шестнадцать лет на земле, за стенами монастыря. И возможность очутиться так высоко и видеть так далеко — это для меня настоящее чудо. Я знаю, что эта башня — дом воинов, их орлиное гнездо. Если мне не полагается там находиться… — Сидзукэ улыбнулась мужу и поклонилась.
Хиронобу рассмеялся.
— Дом воинов? Вряд ли. Самураи клана Окумити не выслеживают врагов издалека. Мы не собираемся сидеть в осаде и не собираемся ее дожидаться. Мы — кавалеристы. Лучшие во всей Японии. Во время войны мы скачем в атаку. Это нашим врагам приходится высматривать, не идем ли мы. А когда они видят нас, обычно бывает слишком поздно.
Во время первого разговора, состоявшегося между ними, Хиронобу рассказал, как он разгромил крупную армию Ходзё и в результате возвысился до статуса князя. Очевидно, таков обычай самураев: постоянно хвастаться своими деяниями, а когда говоришь о будущем, говорить так, как будто великие подвиги, которые ты поклялся совершить, уже все равно что свершены. Преувеличение оказывалось намного важнее реальных фактов.
Сидзукэ поклонилась.
— Как же счастливы жители этого княжества! Они наслаждаются безопасностью и покоем, которых столь многие лишены. Войны опустошают страну. Но здесь, в Акаоке, царит мир.
— Да, — согласился Хиронобу. — Безопасность и покой.
Сидзукэ видела, что он наслаждается этими словами. Позднее он использует их в истории, которую пишет. Когда последующие поколения будут читать ее, они будут поражаться его достижениям, совершенным в совершенно невероятных условиях. Они будут удивляться, как же получилось, что такой выдающийся владетель и военачальник — к тому же пользующийся репутацией провидца — не стал сёгунгом и даже не завоевал весь Сикоку, самый маленький из трех главных островов Японии.
— А могу я задать вопрос? Или, может, это невежливо?
— Ты — моя жена, — величественно изрек Хиронобу. — Ты можешь спрашивать меня о чем угодно, и в этом не будет ничего невежливого.
— Благодарю вас, мой господин. Это очень великодушно с вашей стороны.
Хиронобу снова рассмеялся. Он уселся рядом с Сидзукэ и обнял ее за плечи.
— Ты опять назвала меня «господин». Мы здесь одни. Подобные формальности излишни.
Он прижался лицом к ее шее и вздохнул.
— Ты пахнешь чудеснее, чем любые благовония, какие мне только доводилось нюхать.
Сидзукэ покраснела.
— Нобу-тян, — прошептала она, назвав мужа детским уменьшительным именем.
У Хиронобу перехватило дыхание, а когда он снова заговорил, в голосе его слышалось неприкрытое сексуальное возбуждение.
— Ты… — только и произнес он, и запустил руку в широкий рукав ее кимоно.
Сидзукэ легла на пол. Нависшее над ней лицо Хиронобу было бледным, не считая крови, прилившей к векам, скулам и губам. Казалось, будто он горит. Над ним был потолок.
Сидзукэ знала, что вскорости там будет пол седьмого этажа главной башни.


После этого случая Хиронобу никогда уже не возражал против продолжительных визитов Сидзукэ в башню.
— Сиди здесь, сколько хочешь, — сказал он. — Если бы я столько прожил за стенами храма, мне бы тоже нравилось любоваться такими видами.
— Вы очень добры, — отозвалась Сидзукэ. — Только истинно мужественный человек может быть так добр.
Сидзукэ действительно, как она и сказала, поднималась сюда ради видов, но не ради тех, о которых говорила.
Она сидела, медитируя, в позе лотоса, сложив руки на уровне живота, полуприкрыв глаза, и дыхание ее становилось еле заметным. Она усаживалась в позу медитации и сосредотачивалась всем своим существом на прямо противоположной цели. Вместо того, чтобы позволить уйти всем ощущениям, а потом и этому, последнему ощущению, Сидзукэ хваталась то за одно, то за другое, выделяла какую-нибудь одну иллюзию изо всех прочих, изучала бессмысленные мнения по бесполезным вопросам, наполняла саму пустоту не-мысли размышлением, воображением, рассуждением, надеждой, похотью и страхом. Она приманивала чувственный поток голода, жары и холода, боли и удовольствия, сладости и горечи, запаха, вкуса, осязания, зрения, нынешний, воображаемый и вспоминаемый. Внутреннюю тишину и покой затоплял рев десяти тысяч голосов, ревущих одновременно.
Она позволит уйти всему позднее. А сейчас необходимо было вернуть некоторые воспоминания и предостережения, от которых она напрасно отказалась в своем ревностном стремлении постичь настоящее. Во время пробуждения она по ошибке приняла ограниченные пределы монастыря Мусиндо за реальность и очистила свое сознание от знаний, в которых нуждалась. Теперь же, чтобы заново обрести их, ей пришлось снова мысленно обратиться к своему безумию.
Внезапно по ее позвоночнику пробежал предостерегающий холодок и разошелся по спине, плечам, шее, затылку. За ее спиной в комнату вошло некое существо, обладающее сознанием. Со стороны лестницы не донеслось ни звука, ни шевеления воздуха, которые могли бы сообщить о чьем-то приближении. Что же это, вновь явившееся к ней ужасное видение или опасность, исходящая от скрытно подобравшегося человека?
Сидзукэ приостановила свои попытки ухватить и осмыслить происходящее внутри нее и обратила внимание вовне. Ей не понадобилось оборачиваться, чтобы узнать пришедшего. Она не могла больше читать в разумах других людей. Здравый рассудок с такой способностью несовместим. Но одно из своих свойств Сидзукэ все-таки сохранила: а именно, способность ощущать намерения. И по его намерениям она узнала этого человека.
— Если ты это сделаешь, — сказала Сидзукэ, — Хиронобу узнает, что это был ты.
Она услышала совсем рядом с собой короткий, резкий выдох. Ее слова заставили пришедшего остановиться всего в нескольких шагах от нее.
— Пусть знает, — отозвался Го. — Пускай казнит меня. Я приму смерть как награду, если ты тоже будешь мертва.
Сидзукэ повернулась к нему. В руках у него не было оружия. Он что, собрался выбросить ее из окна? Возможно.
Она улыбнулась.
— Ты действительно уверен, что я не умею летать?
— Ведьма! — яростно прошипел Го и вытащил меч из ножен.
— Мой муж не станет убивать тебя быстро. Он сперва прикажет тебя пытать, а потом посадит на кол.
— Ты что, думаешь, что я боюсь боли? Не больше, чем смерти, а смерти я не боюсь вовсе.
Он шагнул к ней.
— Своей — да, — сказала Сидзукэ.
Он снова остановился.
— Ведь ты, великий военачальник, несомненно, обдумал все возможные последствия, которые повлечет за собой твоя измена. Хиронобу казнит тебя не в одиночку. С тобой отправятся в преисподнюю твои вассалы, твои слуги, твоя жена. И Чиаки.
Имя сына словно бы мгновенно лишило Го сил. Он опустил меч и, пошатнувшись, отступил.
— Я убью тебя! — сказал он.
— Убьешь, — согласилась Сидзукэ. — Но не сегодня.
— Достаточно скоро.
— Нет, недостаточно.
— Недостаточно для чего?
— Это ты тоже узнаешь недостаточно скоро, — сказала Сидзукэ.
Го убрал меч в ножны.
— Я не позволю одурачить себя лживыми словами и фальшивыми предсказаниями. Ты знаешь не настолько много, как пытаешься изобразить. Это все старые ведьминские фокусы.
Он развернулся и быстро зашагал к двери.
— Я знаю, кто я такая, — сказала Сидзукэ.
Го остановился и снова взглянул на нее.
— Все знают, кто они такие, кроме младенцев, идиотов и сумасшедших.
— Я знаю, кто ты такой.
— Все знают, кто я такой. Этого княжества не существовало бы, если бы не я.
— Я знаю, кто я такая, потому что я знаю, что ты такой, — сказала Сидзукэ. — Как это печально: отец, стремящийся убить свое дитя, вместо того, чтобы защитить ее.
— Будь ты проклята навеки, — сказал Го, — вместе со всеми ведьмами, что когда-либо выходили из этой зловредной реки крови.
Сидзукэ слышала, как он спускается по лестнице, и как его шаги затихают вдали. Ее отец не войдет больше в эту башню до последних дней их жизни.


Если прежде Сидзукэ прилагала все силы, чтобы забыть, то теперь она так же усердно старалась вспомнить. Ей пришлось это сделать из-за призрака, появляющегося в башне. Возможно, она что-то знала о нем в дни своего всезнания и безумия, но затем она все это вычеркнула из памяти.
Кто он такой?
Ей нужно было вспомнить это прежде, чем будет построен седьмой этаж. Если он — друг, ей не нужно больше прятаться от него. Если же он — враг, ей нужно постичь его характер, чтобы знать, как от него защищаться. Этот призрак пугал ее, а она отвыкла бояться.
Впервые Сидзукэ увидела его в день своего приезда в замок. Она сидела в комнате на шестом этаже башни, охваченная разочарованием, которое вызвало в ней отсутствие седьмого этажа, и вдруг услышала, как кто-то поднимается по лестнице. На пороге появился незнакомый молодой человек. Ему было лет пятнадцать-шестнадцать, не больше. Заткнутые за поят взрослые мечи казались слишком большими для него. Лицо его отличалось скорее искренностью, чем разумом, и скорее решимостью, чем красотой. Судзукэ уже готова была окликнуть его — и тут вдруг поняла, что показалось ей странным.
Молодой человек был полупрозрачным.
Он повернулся в ее сторону и, казалось, уставился прямо на нее.
Судзукэ застыла. Возможно, неподвижность вкупе с удлинившимися вечерними тенями скрыли ее. Возможно, она была для него такой же полупрозрачной, как и он для нее, а поскольку она сидела в тени, ее труднее было рассмотреть. Возможно, он был всего лишь галлюцинацией.
Призрак прошел мимо Сидзукэ, как будто ее здесь и не было. Когда он добрался до дальней стены, то начал подниматься в воздух; его ноги шагали по ступенькам, которых не существовало.
Сидзукэ едва сдержала крик. Она укусила себя за руку, чтобы удержаться и не вскрикнуть от испуга. Она боялась, что стоит ей издать хоть звук, как это привлечет его внимание.
Но перед тем, как уйти в потолок, это существо заговорило.
— Госпожа Сидзукэ! — позвал он. — Можно войти?
Очевидно, он получил дозволение от кого-то, поскольку поклонился и мгновение спустя скрылся в потолке.
Сидзукэ сидела, боясь пошевельнуться. Ей до ужаса хотелось убежать от этого существа, которое определенно было демоном, но ей столь же сильно не хотелось привлекать его внимание. Она осталась на прежнем месте и стала прислушиваться. Но ничего не услышала. Время шло, а она все сидела, парализованная страхом.
Сумерки сменились ночью. Сквозь окна башни затопило темнотой новолуния. Лишь редкие лучики звезд, пробивающиеся сквозь облака, позволяли провести границу между тенями.
Наконец-то страх оставаться здесь превзошел страх сдвинуться с места. Стараясь двигаться как можно тише, Сидзукэ направилась к лестнице, подобрав подол кимоно, чтобы слои шелка меньше шуршали.
Когда она уже добралась до лестницы и решила было, что путь к бегству открыт, появился второй призрак. Это был мужчина чуть старше двадцати. Загорелый, сильный, с уверенными манерами человека, которому уже доводилось воевать и убивать, и, конечно же, с двумя мечами за поясом.
Как и первый призрак, он пришел по лестнице.
Как и первый призрак, он был полупрозрачным и не обратил внимания на Сидзукэ.
Но, в отличие от первого, этот пошел прямо на нее. Сидзукэ быстро попятилась и едва успела убраться с его пути, прежде чем он вошел в комнату. Он поднялся в воздух тем же пугающим образом, что и первый, и, как и тот призрак, остановился и произнес потрясшее ее имя.
— Госпожа Сидзукэ. Это я.
Затем это существо тоже скрылось в потолке.
Сидзукэ прижалась спиной к стене. Она очутилась в ловушке. Она не могла рискнуть спускаться по лестнице. Вдруг она встретит еще одного демона, и тот пройдет прямо через нее? Сидзукэ не была уверена, что ее рассудок достаточно крепок, чтобы пережить подобное потрясение и устоять. Однако же, если она не уйдет отсюда, то, несомненно, через некоторое время либо кто-то из этих демонов, либо новоприбывший обнаружит ее и…
И что? Неопределенность лишь подбавляла страху.
Сидзукэ надеялась, что Хиронобу придет сюда за ней. Но она знала, что он не придет. Ее хитроумное замечание о доброте и мужественности заставило его гордиться тем, что он предоставил жене свободу, которую, по его мнению, она желала.
Судзукэ заметила под потолком движение тьмы среди тьмы, еле различимый силуэт человека, спускающегося по незримым ступенькам. Он добрался до пола комнаты и двинулся к лестнице — и к Сидзукэ.
Ей уже некуда было отступать. Который это? Сидзукэ сама не знала, кого из двоих призраков она боится больше. Поговаривали, будто самые опасные демоны маскируются, чтобы легче было обманывать и запугивать людей. В таком случае, тот, который казался моложе, мальчишка, был опаснее мужчины. Когда призрак приблизился, Судзукэ показалось, что это и вправду худший из двух, поскольку силуэт был меньше, чем у воина.
Существо прошло мимо выхода на лестницу и подошло к окну. Теперь он находился в двух шагах от Сидзукэ, прижавшейся к стене. Он повернулся, и в свете звезд она увидела сухопарое, морщинистое лицо старика.
Сидзукэ закричала от ужаса и беспомощности, и помчалась вниз. Лишившись от потрясения всякой осторожности, она наполовину сбежала, наполовину свалилась с лестницы. На всем пути ее преследовали демонические причитания. Лишь очутившись в объятиях Ниронобу, Сидзукэ осознала, что этот вой исходил из ее груди.
— Схватить всех! — приказал Хиронобу.
— Да, господин!
Самураи выхватили мечи и ринулись в башню.
Сидзукэ знала, что они никого не найдут, потому что там никого и не было — только призраки.
Хиронобу крепко обнял ее.
— Ты в безопасности, Сидзукэ. Ты в безопасности.
Сидзукэ в отчаянии вцепилась в мужа. Ее трясло. Нет, она не в безопасности. Она никогда больше не будет в безопасности.
За миг до того, как закричать, Сидзукэ подумала, что видит третьего демона. Но затем она узнала в старике и того мальчишку, и воина. Это было вовсе не три демона, а один и тот же. Он прожил целую жизнь за каких-нибудь несколько часов.
Что же явится ей на следующий раз? Разлагающийся труп?
К горлу Сидзукэ подкатилась волна желчи. Сидзукэ сдержала эту горькую, горячую волну и удерживала ее, как ей показалось, очень долго, прежде чем так вернулась обратно.
Хиронобу мгновенно возложил ответственность за нападение, которое, как он предположил, предпринял нанятый ниндзя, на соседнего князя, которого он издавна не любил. Сидзукэ даже не стала пытаться переубедить его. Да и как бы она это сделала? Если она скажет мужу, что нападающий был не человеком, а демоном, и если он ей поверит, это все равно не избавит врага Хиронобу от подозрений с его стороны. Если уж такие подозрения возникли, они будут расти и расти, пока не придут к очевидному, с его точки зрения, выводу. Подлый трус, способный нанять ниндзя, несомненно, не остановится и перед тем, чтобы нанять колдуна и вызвать демона. А если Хиронобу ей не поверит, если он сейчас усомнится в ее здравом рассудке, то впоследствии, в будущем, когда она поделится с ним пророчествами, его восприятие будет уже искажено. Грядущее, которое она предвидит, настанет, невзирая ни на что. Но сопутствующие обстоятельства могут тогда оказаться прискорбно иными. Сидзукэ не могла пойти на такой риск. Придется допустить страдания и гибель ни в чем не повинного человека.
В ту же ночь Хиронобу отправил гонцов к главным своим вассалам. Прежде, чем утреннее солнце прогнало росу с листвы, он в сопровождении девятисот конных самураев отправился на восток, дабы атаковать князя Теруо. К этому времени потрясение, которое Сидзукэ испытывала с момента появления демона, привело к лихорадке, ознобу, головокружению и постоянной тошноте.
Она удалилась в свои покои еще до рассвета. Она отпустила своих дам. Все равно если призрак явится, они ничем ей не помогут. Как и монахини в монастыре, они совершенно не ощущали демоническое присутствие. Они будут видеть лишь, как ведет себя сама Сидзукэ, и просто сочтут ее безумной. В коридоре перед ее комнатой встали стражники. Поскольку они выполняли приказ Хиронобу, Сидзукэ не могла отослать их. Она лишь надеялась, что ей удастся сдержать настолько, чтобы они ничего не услышали.
Если бы она была достаточно мужественной, она не стала бы дожидаться, пока демон придет к ней. Она пошла бы в главную башню и сама нашла его. Но она не настолько отважна.
Сидзукэ осталась одна. Она боялась идти и боялась оставаться на месте, боялась спать и боялась бодрствовать, боялась медитировать и боялась предаться видениям. В мире не осталось места или состояния рассудка, которые могли бы послужить ей убежищем.
С наступлением ночи терзавшее ее лихорадочное возбуждение лишь усилилось. В конце концов, побежденная болезненным состоянием, страхом и изнеможением, Сидзукэ прилегла. Но стоило ей улечься, как ее сознание принялось то затуманиваться, то проясняться с обманчивым коварством. Когда Сидзукэ казалось, что она бодрствует, она пыталась пошевелиться и обнаруживала, что не может этого сделать. Когда ей казалось, что она спит, она обнаруживала, что думает, будто спит, а это, конечно же, означало, что на самом деле она бодрствует. Однако же, она и тогда не могла двигаться. Ни пошевелить пальцем, ни приподнять веки, ни изменить ритм дыхания, ни расслабить или напрячь мышцы — все это было выше ее сил. И все то время, пока Сидзукэ вела эту безнадежную борьбу, она слышала отдаленный, размеренный, высокий звук, нечто среднее между чириканьем и хныканьем. Сперва Сидзукэ приняла его за пение цикад. Но в нем не было характерного для цикад ритма. Этот звук скорее напоминал затихающий звон храмового гонга, только вместо того, чтобы делаться тише, он становился все громче и пронзительнее. Не было ли это предвестьем приближения демона? И снова Сидзукэ принималась бороться, чтобы обрести власть над своим телом, ну хоть сколько-то. За ее внешней неподвижностью скрывался страх, ужас, порожденный не столько болью или параличом, сколько ужасными предчувствиями. Если бы только она могла открыть глаза, или сжать кулак, или хотя бы прошептать слово…
Внезапно звон смолк. И в то же самое мгновение Сидзукэ услышала за дверью чей-то голос.
— Почему я должен бояться? Это всего лишь комната, такая же, как и все остальные.
Голос принадлежал юноше и был незнаком Сидзукэ.


1796 год, запретное крыло замка «Воробьиная туча».


— Ну а я боюсь, — прошептала госпожа Садако. — Давайте уйдем отсюда.
— Это ты первая придумала прийти сюда, — сказал Киёри.
— Я передумала, — сказала госпожа Садако. Она легонько коснулась его руки и попыталась осторожно увлечь его обратно, пока он не открыл дверь. При свете дня легко было потешаться над историями про призрак злой колдуньи. Теперь же, когда тьму рассеивал лишь серебристый свет далеких звезд и молодого месяца, поверить в существование призраков и злых духов было куда проще.
— Пожалуйста! — попросила она.
Киёри заколебался. По правде говоря, ему тоже было страшно. Он был единственным Окумити в своем поколении. А это означало, что именно его будут посещать пророческие видения. Киёри читал тайную летопись клана и знал, что подобные видения приходили к его предкам разными способами и в различных обличьях, иногда — в настолько ужасных, что это приводило к безумию. Возможно, он искушает судьбу, явившись в бывшие покои госпожи Сидзукэ, той самой чародейки, которая дала его роду провидческий дар. Но желание произвести впечатление на Садако оказалось сильнее страха. Почему — трудно сказать. Садако была на год младше самого Киёри — ей было всего четырнадцать, — а казалась еще младше. Киёри не сказал бы, что она — самая красивая девушка, какую он встречал. Ее семье едва-едва хватало ранга, чтобы Садако допустили ко двору князя. И все же самые характерные ее черты, живительная прямота и искренность, вызвали восхищение и расположение Киёри. Если Садако что-либо говорила, Киёри мог быть уверен, что именно это она и имела в виду. Почему это привлекало его больше, чем красивое лицо, обольстительные манеры, любовное искусство и умные речи, Киёри и сам не знал. Возможно, с ним было что-то неладно.
— Я уже сказал, что проведу ночь здесь, — заявил Киёри. — Если князь дал слово, он обязан его сдержать.
Поскольку он стал князем всего три недели назад, он куда больше склонен был подчеркивать свой статус, чем делал бы это при иных обстоятельствах.
— Но вы не то чтобы действительно дали слово, — возразила Садако. — Вы всего лишь сказали, что не побоитесь провести ночь в той части замка, где появляется призраки. И вы сказали это только мне. А я и так вам верю. А теперь, пожалуйста, давай уйдем.
— Ты можешь уйти, — величественно изрек Киёри. — А я дал слово, и потому должен остаться здесь.
Он взялся за дверь и толкнул ее. Киёри надеялся, что дверь заперта, и это помешает ему войти. Но та легко скользнула в сторону. Репутация этой комнаты охраняла ее надежнее любых замков. Священники и монахини каждый день убирали в этой части замка, и потому здесь не было ни паутины, ни пыли, ни затхлого запаха.
Садако испуганно ахнула и попятилась от открытого дверного проема.
Киёри заглянул внутрь. Он ничего не увидел. Но из-за теней в комнате было еще темнее, чем в коридоре, где они стояли.
— Что ты видишь? — спросил он.
— Темноту, — ответила Садако. — Неестественную темноту. Пожалуйста, господин мой, прошу вас, давайте уйдем.
Садако никогда не называла его «мой господин», разве что в самой официальной обстановке, когда это было совершенно необходимо. Ей действительно было очень страшно. И осознание этого заставило Киёри выказывать храбрость, которой он на самом деле не ощущал. Он вошел в комнату и начал закрывать за собой дверь. Как он и надеялся, Садако шагнула через порог быстрее, чем он успел затворить дверь. Она вцепилась ему в руку и в плечо, и Киёри почувствовал, когда она прижалась к нему, что Садако дрожит всем телом.
— Успокойся, Садако, — сказал Киёри, проходя дальше. — Наши глаза скоро привыкнут к темноте. И луна уже встает. Скоро здесь станет светлее.
— Светлее станет гораздо раньше, если вы откроете дверь, — сказала Садако, — или хотя бы если мы останемся рядом с ней.
— Если я открою дверь, можно будет подумать, будто я боюсь. Если мы останемся рядом с дверью, это, опять же, будет выглядеть как проявление страха. Вот. Мы сядем здесь, у ниши.
— А разве не здесь, если верить рассказам, стояло ее ложе?
Садако внезапно остановилась. Поскольку она крепко держалась за Киёри, ему тоже пришлось остановиться.
— Да, так говорят. Но люди много что говорят. Лучше всего полагаться на собственное суждение и не прислушиваться к болтовне тех, кто ничего не знает, но зато много говорит. Давай же наконец присядем.
— Кажется, стало немного светлее, — сказала Садако и села. — Но я до сих пор мало что вижу.
— Мы забыли прихватить постельные принадлежности, — с деланной небрежностью сказал Киёри. — Придется нам спать прямо на циновках.
Садако доверяла ему, и это доверие придавало Киёри уверенности. Он откинулся назад и собрался было растянуться на полу.
И тут же погрузился в невозможное. Его одновременно охватили леденящий холод и жгучее пламя; земная тяжесть сплющила его в бесконечно малую точку, а легкость небес разнесла его во все стороны космоса; немыслимая боль растерзала его тело, а беспредельный экстаз принес ему освобождение.
— Киёри! — Садако в испуге уставилась на него. В свете восходящей луны виден был написанный на ее лице страх. — Что случилось?
Киёри не мог ей ответить. Даже если бы он был в состоянии говорить, он не знал бы, что сказать. Он видел настоящее, сосуществующее с бесчисленными мирами и бессчетными эпохами, и бесконечным множеством существ, которые были и в то же время не были им самим. Он видел прошлое и будущее, протянувшееся на беспредельное расстояние от безначального начала до бесконечного конца, которые он никогда не смог бы осознать, сохранив целостность рассудка.
Призрачная женская фигура поднялась из него, словно дух, покидающий тело. В этот миг Киёри понял, что произошло. Она пришла к нему, как он пришел к ней. Ее длинные волосы рассыпались по плечам и упали на него.
Нет, не на него.
В него.
Она парила на расстоянии ладони над циновкой, в обычной манере бесплотных упырей, и, подобно упырю, находилась отчасти внутри него, а отчасти снаружи. Все ужасные слухи о том, что в этом крыле появляется призрак, оказались правдой, но все было совсем не так, как представлял себе Киёри.
— Киёри! — позвала Садако. Она протянула руку, но прежде, чем она успела прикоснуться к Киёри, он заговорил, но не с нею.
— Госпожа Сидзукэ, — сказал он.
— Господин Киёри, — отозвалась Сидзукэ и, отодвинувшись, вышла из него.
И тут Киёри потерял сознание.
— Киёри!
Садако слишком перепугалась, чтобы прикасаться к нему. Но что-то нужно было делать. Она вскочила и кинулась прочь из комнаты, за помощью. Но, не пройдя и пяти шагов, остановилась. Если кто-нибудь увидит Киёри в момент такой слабости, возможно, в момент приступа безумия — поскольку он обратился к чародейке древних времен, словно видел ее перед собою, — его и без того пока непрочная власть может окончательно пошатнуться. Киёри всего пятнадцать лет, и у него много врагов и мало друзей.
Садако оглянулась на темный коридор, ведущий к запретному крылу. Дрожа от страха, она направилась обратно, туда, где лежал Киёри. Садако была единственным человеком, на которого она могла положиться в вопросе сохранения тайны. Если Киёри не доверяет ей, он может казнить ее, и тогда о его тайне никто не узнает. Садако не хотелось умирать. Но она знала, в чем заключается ее долг. Ее отец не занимал видного положения, но все же он — самурай, а она — дочь самурая.
Садако держала Киёри на руках до самого рассвета, пока он не очнулся.
— Главная башня, — сказал он. — Седьмой этаж.
— Но там нет седьмого этажа, господин Киёри, — сказала Садако. Она намеренно назвала его по имени, на тот случай, если он вдруг позабыл, кто он такой.
— Я должен буду построить его. Там мы будем…
Он умолк и взглянул на Садако. Она видела его в момент его величайшей слабости. Она слышала, как он разговаривал с призраком. Может ли он положиться на нее, понадеяться, что она будет хранить молчание? Существовал лишь один способ обезопасить себя в этом отношении. Казнить ее.
Или…
Нет, был и другой выход.
Жениться на ней.
И что из этого хуже? — невольно подумал Киёри. Все его тело, с головы до ног, болело. У него даже не было сил подняться с колен Садако.
— Над чем вы смеетесь, мой господин?
— Над тем, что наше небольшое приключение привело к куда худшим и куда лучшим результатам, чем любой из нас мог ожидать.


1311 год.


Сидзукэ улыбнулась. Лицо Киёри было спокойным, хотя он и умер от яда. Он не страдал об боли. Сидзукэ была рада этому.
Шестьдесят четыре года из своих семидесяти девяти лет князь Киёри боялся ее. Он боялся ее потому, что она знала будущее. Он боялся ее потому, что она была призраком либо воплощением его собственного безумия. Он боялся потому, что она появлялась и исчезала без предупреждения. Но больше всего он боялся ее потому, что она была вечно юной.
Он никогда не задумывался над тем, насколько пугающим был он для нее. Та первая ночь в башне была лишь предвестием. За следующие три года князь Киёри с чудовищной скоростью прошел путь от юности до старости, как будто некие могущественные и безжалостные боги наложили на него проклятие. Возможно, это было правдой. Проклятие — объяснение ничем не хуже прочих.
Сидзукэ сидела над призрачным трупом князя Киёри, пока расплывчатая фигура не растаяла в последниё раз.
Теперь в главной башне остался всего один призрак.
А прежде, чем солнце взойдет снова, не останется ни одного.


1842 год.


Князь Нао не думал, что он когда-либо вернется сюда. Быть может, если бы он был более религиозен по натуре, пепел его дочери что-то значил бы для него. Но так… пепел — это всего лишь пепел. Нао не верил ни в бессмертие, не в перевоплощение в любой его разновидности — всех их описывали слишком неправдоподобно. Он не верил, что грешникам и злодеям предназначено страдать в демонских царствах, равно как не верил в то, что добрые и праведные люди получат в награду возможность обитать в небесном раю. Он не верил и в том, что духи ушедших вечно цепляются за свои плотские останки.
Жизнь есть жизнь.
Смерть есть смерть.
Только и всего.
Когда-то — не так давно — существование Нао было исполнено жизни, равно как и обещаний и возможностей, которые таит в себе жизнь. Затем, вскорости, на смену жизни пришла смерть. Мидори, которая в детстве была такой сорвиголовой, оказалась очень хрупкой женщиной. Как и предсказал его друг, князь Киёри, она так и не оправилась после родов своего первого ребенка, Гэндзи. Рождение второго ребенка, дочери, убило и Мидори, и младенца. Примерно через месяц по княжеству Нао прокатился мор, занесенный русскими китобоями. Сам Нао отделался сильным кашлем. Но его жена, сыновья и внуки оказались менее удачливы.
Его зять, Ёримаса, не прожил после смерти Мидори и года. Теперь его урна стояла рядом с урной жены. Это было данью традициям и сентиментальности, которая, как надеялся Нао, может принести кому-то утешение — но не ему. Некоторые высказывали сомнение по поводу того, что же послужило причиной смерти Ёримасы. Нао в их число не входил. Горе снова толкнуло Ёримасу к опиуму и спиртному. Чего к нему не вернулось, так это прежняя тяга к насилию. Ёримаса просто не вынес того, какой пустой сделалась его жизнь без Мидори. Нао понимал его. Он ощущал то же самое горе и пустоту. И то, что у него еще оставался один внук, благодаря которому их род сохранится, Нао не особенно утешало. Его больше не волновало сохранение рода. Должно быть, с Ёримасой произошло то же самое.
Его нашли на обочине дороги, со свернутой шеей; лошадь мирно паслась неподалеку. Все казалось очевидным. Ёримаса напился до полной потери соображения, упал и умер. Но по крайней мере один человек не разделял эту точку зрения. Об этом свидетельствовали воспоследовавшие вскорости смерти шестнадцати самураев, игроков и контрабандистов, каковых можно было заподозрить в том, что они приложили руку к смерти Ёримасы. Все шестнадцать были убиты одним ударом меча, нанесенным спереди; удар был столь силен, что либо сносил голову с плеч, либо разваливал туловище надвое. Каждый из умерших сжимал в руках оружие, либо оно валялось рядом с трупом. Никто не был убит из засады, скрытно. Слухи, конечно же, указывали на Сигеру, но доказать никто ничего не мог. Свидетелей не было. Во всяком случае, никто не рвался выступить в этом качестве.
Нао услышал позади шорох одежд.
— Если бы наши жизни не были такими долгими, — сказал он, — возможно, их жизни не стали бы такими короткими.
Князь Киёри сел рядом с ним.
— Это никак не связано между собою. Иначе все родители жертвовали бы собою ради детей.
— И все же я не могу избавиться от ощущения, что прожил слишком долго. Когда я родился, на троне Китая сидел император Чин-лунг, и никто не смел бросить вызов Поднебесной. Когда британский посол явился, чтобы повидаться с императором, император сказал: «У тебя нет ничего, что мы желали бы. Можешь идти». И англичанина тут же выставили за дверь. Теперь же англичане идут в Китае, куда хотят. Они продают китайцам наркотики, лишающее их здоровья и воли. Китайцы и англичане воевали, и англичане победили. Трудно это представить, но это так. Я пережил свое время.
— Мы с тобой родились в один год, — сказал Киёри. — Если ты пережил свое время, значит, и я его пережил.
— Ты можешь видеть будущее, — возразил Нао, — и потому ты единственный изо всех людей никогда не переживешь свое время.
— Я часто предпочел бы его не видеть. Что пользы знать о трагедии, если ты не имеешь возможности ее предотвратить?
— Ты не просил, чтобы тебя сделали провидцем. Это твоя ноша. Я же, в отличие от тебя, могу сложить с себя свою ношу. Я собираюсь написать сёгуну и сказать, что я отказываюсь от титула и власти.
— Думаю, ты вполне можешь это сделать.
— Помнишь, — сказал Нао, — как в молодости мы обещали друг другу и нашим предкам, что именно мы отомстим за наши кланы и свергнем сёгунов Токугава? Кажется, это единственное обещание, которого я не выполнил.
Киёри рассмеялся.
— Молодые люди часто дают дурацкие обещания. Думаю, нас можно простить за то, что мы его не сдержали.
Некоторое время они сидели в молчании.
Потом Киёри спросил:
— Что ты будешь делать?
— Помнить, — отозвался Нао. — Все, кого я любил, теперь живут лишь в моей памяти.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Осенний мост - Мацуока Такаси

Разделы:
Действующие лица

Часть I

Глава 1Глава 2Глава 3

Часть II

Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9

Часть III

Глава 10Глава 11Глава 12

Ваши комментарии
к роману Осенний мост - Мацуока Такаси



Рада,что нашла книгу.Спасибо)
Осенний мост - Мацуока ТакасиРигина
25.08.2013, 19.28





Очень понравился роман , первый раз ставлю 10.. Кто любит сложные книги это для вас . Здесь переплелось прошлое , настоящее и будущее клана Окумити . Любовь и преданность .... Здесь не представлен роман < стрелы на ветру> и является первой книгой
Осенний мост - Мацуока ТакасиVita
11.04.2014, 19.03





Интересная книга. Необычный слог, переплетение в одной главе прошлого, настоящего, будущего.
Осенний мост - Мацуока ТакасиGala
7.08.2015, 11.43








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100