Читать онлайн Сердце мое, автора - Лоуэлл Элизабет, Раздел - Глава 16 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Сердце мое - Лоуэлл Элизабет бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.12 (Голосов: 24)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Сердце мое - Лоуэлл Элизабет - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Сердце мое - Лоуэлл Элизабет - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Лоуэлл Элизабет

Сердце мое

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 16

Огромная полная луна поднималась над склонами холмов, заливая их тонкие контуры мягким бледно-оранжевым сиянием. Покачиваемая дуновениями легкого ночного ветерка, густая чапараль слегка шелестела прямо за спинами Шелли и Кейна — они устроили небольшой пикник. Все, что осталось от их обеда, — это крохотное куриное крылышко, которое все никак не могла догрызть Шелли, да свежий привкус лимонада на губах Кейна.
— Расскажи мне поподробнее о своей работе, — попросила вдруг Шелли. — Вот ты берешь образцы минералов, а дальше что?
— Отгадай с трех раз, — грустно улыбнулся Кейн.
— Господи, неужели снова вмешивается политика? — удивилась Шелли, уже видевшая как-то раз на его лице похожую улыбку.
— Хм-м… — неопределенно протянул он, как ей показалось, соглашаясь с ее догадкой.
Она отгрызла маленький кусочек мяса, облизнула губы и вздохнула:
— Господи, а уж сюда-то она как может вмешаться?
— Коррупция, Шелли, — пояснил он. — Через несколько недель после того как я уехал — ну, помнишь, я уже начинал тебе об этом рассказывать, — я вдруг узнал, что шурин нашего министра экономического развития, оказывается, и сам большой специалист в области геологии. И несмотря на это, они продолжали с пеной у рта утверждать, что вокруг нет никаких железных рудников! Не говоря уже о марганце и олове. Тогда это показалось мне совершенно невозможным.
— И что же, неужели наши высокопоставленные чиновники больше поверили этому шурину, чем образцам руды, которые ты принес?
— По крайней мере тот, с кем я имел дело, — сам министр. Вот так я и сидел — выложив ему на стол образцы минералов, которых вполне было бы достаточно для создания приличной отечественной металлургической индустрии. А прямо передо мной сидел идиот, который твердил как попугай, что в стране для этого нет нужного сырья.
— Ну и что же ты сделал? Кейн пожал плечами:
— Пошел прямо в военный трибунал, который управлял страной в период между выборами. А там свалил все найденные образцы прямо на стол одному полковнику, показавшемуся мне довольно симпатичным, сказал ему, что наш министр экономического развития — дерьмо и идиот, и пошел себе прочь.
Шелли громко рассмеялась, покачивая головой:
— Готова поспорить, что они вышвырнули тебя. из города.
— Ну, я просто не дал им такой возможности. Я поехал в аэропорт и купил себе билет на ближайший самолет, отлетавший на север.
— И что же конец истории?
— Не совсем. Через три дня после этого тот полковник из военного трибунала позвонил мне в Лос-Анджелес. Как оказалось, они выяснили, что тот самый шурин министра экономического развития, который, кстати, совершенно случайно оказался и министром торговли, получал огромные проценты, наживаясь на импорте стали в страну.
— А-а, — понимающе кивнула Шелли, — и поэтому-то он так не был заинтересован в развитии местной индустрии — я имею в виду, в производстве стали?
— Да, — ответил Кейн. — Это бы значительно сократило его доходы. Ну, поэтому-то министр торговли так и проваливал все мои отчеты и рекомендации.
— А почему бы тебе не сказать им тогда — прежде всего этим двоим, министру и его шурину, — что страна имеет огромный торговый дефицит и могла бы во многом выиграть, сократив импортные поставки?
— Какая же ты наивная, Шелли… — вздохнул Кейн. — Интересы страны отступали на второй план перед жадностью министра торговли.
— Да, но ведь это, к счастью, встречается не так уж и часто, — возразила Шелли. — Есть ведь все же на земле правительства, которые действительно заботятся о своих народах.
— Только в том случае, если в игру не вступают кровные родственники правящих кругов, — жестко произнес Кейн. — А в большинстве случаев так оно всегда и бывает. Пойми, Шелли, когда сталкиваются интересы правящих кругов и бедных людей, происходит чудовищная, просто дикая борьба за деньги. Ну а теперь отгадай с трех раз: кто в этой борьбе побеждает? Бедняки, у которых нет за душой ни гроша, или же правители-миллиардеры, у которых и так денег куры не клюют?
Даже темнота ночи, окутавшей землю, не смогла скрыть от Шелли безнадежную тоску и отвращение, мелькнувшие в глазах Кейна.
— Нет, но есть же все-таки справедливость на свете! — не уступала Шелли.
— К сожалению, справедливость — вещь сегодня очень редкая, — с горечью заметил Кейн. — Не счесть, сколько раз я находил огромные залежи полезных ресурсов, даже трети из которых было бы достаточно для того, чтобы превратить так называемые развивающиеся страны в высокоразвитые. Однако горстка людей в правительстве, которые пекутся исключительно о собственных интересах, замалчивала все мои открытия, что называется, «прятала их в долгий ящик»…
— В общем-то это я плохо понимаю, — вздохнула Шелли. — Как они должны были бы рассуждать? «Если страна становится богаче, значит, и люди в ней богатеют. И ими становится куда легче управлять…» Почему же твои отрытия замалчивались?
— Что ты, все как раз очень понятно, Шелли. Как только над страной проносится вихрь перемен, уже никто не в силах предсказать, кто завтра останется у власти, а кого просто съедят. И наши правители знают об этом гораздо лучше, чем мы. Поэтому они так боятся многих перемен…
— Невеселая получается картина…
— Да, веселого и впрямь мало в нашем мире, — ответил он с язвительной улыбкой. — Около девяноста процентов населения планеты живут на уровне где-то между каменным веком и темным средневековьем. А дети…
Кейн вздрогнул и резко махнул рукой, точно какие-то воспоминания оказались для него самого слишком отвратительными.
— Я знаю, — сказала Шелли, беря его за руку. — Я ведь и сама в детстве насмотрелась на все это… А сколько я проплакала при виде детей, умирающих от лихорадки или покрытых гноящимися ранами… И они еще находили в себе силы улыбаться! Простой аспирин казался им волшебным снадобьем, а уж пенициллин — и вовсе прикосновением длани Господней.
Ее тонкие пальцы переплелись с длинными пальцами Кейна. Сейчас он смотрел на нее так, как умирающий от жажды в жаркой пустыне путник взирает на показавшееся вдруг озерцо воды — последнюю свою надежду. Через какое-то время он снова заговорил.
Шелли внимательно слушала, желая узнать о нем как можно больше. Судя по тому, как часто он вдруг умолкал, она поняла, что редко ему приходится говорить с кем-то по душам.
— А иногда случалось и так, — он вздохнул, — что я находил богатое месторождение в изумительном, прекрасном уголке планеты…
Он немного помолчал и снова продолжил, медленно растягивая слова:
— Но после того как проходили первые порывы радости — а я бывал просто счастлив от своих открытий, — я принимал твердое решение никому об этом не рассказывать.
— Почему? — спросила Шелли. — Из опасения что продажные чиновники в правительстве используют руду в собственных грязных интересах?
— Частично — да. А с другой стороны, я представлял себе, во что может превратиться это милое, прекрасное, не тронутое цивилизацией место после того, как здесь начнутся строительные и транспортные работы. И мне становилось страшно…
— Но как же люди, бедняки, жившие в странах с этими прекрасными и милыми местами? — удивилась o Шелли. — Неужели их тебе не было жалко?
— Еще бы! — Он покачал головой. — В этом-то все и дело! Но ведь даже если бы я составил аккуратный и подробный доклад обо всех открытых мною богатствах, где гарантии, что польза от этого будет умирающим от голода детям, а не той же кучке продажных чиновников? И в то же время я понимал, что, сообщи я правительству этой страны о минералах, у детей появится хоть какой-нибудь шанс. Иначе же не будет и вовсе никакого. На всю их жизнь, и без того тяжелую и почти невыносимую.
— Ужасно! — поежилась Шелли. — Могу себе вообразить твое состояние: выбирать между красотой природы и жизнью детей!
Кейн крепко сжал ее руку.
— На самом-то деле, — с грустью произнес он, — никакого выбора вовсе и нет. Конечно, я уступаю, думая в первую очередь о несчастных детях. Но иногда бывает и так, что месторождения обнаруживаются в достаточно хорошо развитых странах или в тех государствах, где этого сырья и без того вполне хватает.
— И что же ты тогда делаешь?
— Да ничего особенного, — ответил он. — Просто никому ничего не говорю, возвращаю им часть аванса и убираюсь себе восвояси.
— И часто тебе приходится так поступать?
— К сожалению, значительно чаще, чем хотелось бы. Когда-нибудь я покажу тебе удивительные места, не ведомые никому, кроме меня, те, о которых я никому не рассказывал. Сейчас они сохранились в первозданной дикости и красоте, как было в тот самый день, когда их создал Господь Бог.
Шелли посмотрела на Кейна. Даже в сгустившейся темноте ночи она увидела, что он улыбается, глядя прямо перед собой.
— Расскажи мне о своем самом любимом месте, — попросила она.
— Оно в Андах, спрятано от жадных человеческих глаз и рук, удалено на тысячи миль от ближайшего населенного пункта. Это высоко в горах, достаточно высоко, чтобы ни о каких джунглях уже и речи не было, но не настолько, чтобы там круглый год лежали снега. Горы там покрыты темной зеленью, они крутые и дикие. А небо — почти всегда безоблачно-голубое.
Когда ты там, кажется, что на свете вообще не существует темных туч…
— Да, я знаю такое небо — удивительной голубизны, — откликнулась Шелли. — Хотя уже давно — годы и годы — не была в тех местах, где увидела его впервые. Воздух там абсолютно прозрачен и чист — такое впечатление, что этот райский уголок словно спрятан Господом от ненастья и непогоды в прозрачный, удивительной чистоты и хрупкости кристалл. Один громкий звук, неловкое движение — и тотчас раздастся оглушительный грохот и кристалл этот разобьется на крохотные осколки.
Кейн провел пальцем по усам.
— Да, ты права, это именно то, что я имею в виду.
— А как ты нашел это удивительное место в Андах? — поинтересовалась Шелли.
— Я был как-то в тех краях и шел вверх по течению реки. Мне непременно хотелось добраться до ее истока. Вода в реке была удивительно чистой — почти ледяной и такой прозрачной, что иногда казалось, что воды там и вовсе нет. Никаких следов пребывания человека там не было вообще. Можно было подумать, что я — первый из смертных, кому довелось заглянуть в эти места.
— А местные жители? — удивилась Шелли.
— Даже они… Склоны гор были очень крутыми, труднодоступными даже для меня. И люди, жившие в крохотной деревеньке неподалеку, сказали мне, что дороги в горы просто нет. По их словам выходило, что никто не осмеливается туда подняться: смельчаки, предпринимавшие подобные попытки, рассердил своей дерзостью горных богов, и те не позволили им вернуться назад.
Шелли придвинулась еще ближе к Кейну, внимательно всматриваясь в серебристый блеск его глаз, кажущихся еще темнее из-за густых почти черных ресниц… Она смотрела на его прекрасные тонкие губы — эту улыбку она не сможет забыть уже никогда в жизни. И она не спрашивала его, почему он улыбается. Она сама знала почему.
Действительно, в тех-немногих уголках планеты, оставшихся не тронутыми, не прирученными человекои, есть что-то совершенно особенное — какая-то загадка, тайна. Шелли часто думала о них как о диких стражах самого времени, соединяющих прошедшие дни человечества с его таинственным, никому не известным будущим. Эти нетронутые уголки словно говорили человеку, что не все в этом мире должно быть изменено, некоторые вещи нужно просто уметь принимать такими, какие они есть, — в этом-то и состоит настоящая мудрость. Эти места — вызов вечно мятущейся человеческой душе, но в то же время они дарят ей благословенный покой.
— В общем, получилось так, что я искал один металл, а напал на другой, — прервал ее раздумья Кейн.
— Золото? — догадалась Шелли.
— Именно. Я набрел на золотые прииски. Крохотные золотые слитки, которые приносила река, были такой потрясающей чистоты, что, казалось, проведи я по ним пальцем — и на поверхности останется след.
Глаза Шелли изумленно расширились. Господи, — прошептала она.
— Тогда я понял, — продолжал Кейн, — что набрел на совершенно удивительное, редкое месторождение.
— Но откуда же река приносила эти слитки?
— Ну, ответ на этот вопрос стоил бы нескольких миллиардов долларов, — сухо произнес Кейн. — Если ты, конечно, говоришь об основном месторождении, а не о крохотных блестящих песчинках-слитках, которые сносились вниз по течению.
Шелли рассмеялась и, заинтригованная, пододвинулась еще ближе. Глаза ее горели неподдельным живым интересом.
— Видишь ли, тот участок, на котором я обнаружил эти крохотные слитки, лежал значительно ниже по течению реки, чем то место, где в нее впадало несколько притоков, спускавшихся с горных склонов, — объяснил он.
— С горных склонов? — переспросила Шелли.
— Да. Причем довольно крутых и высоких. И золото, как ты понимаешь, могло намываться с любого из них — абсолютно с любого. Эти крохотные слиточки были на удивление гладкими, обкатанными водой — казалось, они проделали довольно долгий путь по реке, прежде чем встретиться со мной…
— И что же ты сделал? — Шелли явно не терпелось узнать окончание приключения.
Голос ее сейчас был чуть хриплым… Ее интриговал его рассказ и одновременно гипнотизировало прикосновение губ Кейна к ее пальцам.
— Если бы я возвратился, неся с собой пригоршни золота, найденные мною в реке, — сказал он, — на это место пришли бы тысячи людей, настроенныхвтнюдь не романтично, и истыкали бы там все, что только, можно, своими гидравлическими установками, пытаясь выкачать как можно больше золота.
Сама того не осознавая, Шелли прикусила нижнюю губу и покачала головой, представив себя в шкуре Кейна в тот момент — ему предстояло принять решение не из легких.
— С другой стороны, если бы я обнаружил точное местоположение основных залежей, — продолжал он, — я бы зажег свет надежды в жизни многих маленьких детишек, живущих в тех местах. И с радостью поставил бы свечи в той крохотной деревенской церквушке — за их будущее. Если бы я обнаружил точное местоположение. Точнее, составил бы аккуратный рапорт с его указанием.
— Но ты… не сделал этого? — осторожно спросила его Шелли.
— Нет, — просто ответил он. — Я никому не сказал ни единого слова. В конце концов, основные залежи могли находиться где угодно, на огромной территории приблизительно в пять тысяч квадратных миль.
— Все равно, что искать иголку в стоге сена, — отозвалась Шелли. — Хотя и довольно дорогую золотую иголку…
Он кивнул.
— Кроме того, уже в то время всем было отлично известно, что правительство этой страны тратит до миллиарда долларов в год на приобретение кокаина и дальнейшую торговлю им. А полученные в результате доходы опять же тратятся на вино, женщин и оружие.
— История повторяется. Снова и снова, — вздохнула Шелли.
— Снова и снова, — повторил он ее слова. — Поэтому я не был уверен в том, что огромные запасы золота, которые бы я там непременно обнаружил, пошли бы на пользу голодным местным жителям. А если бы они потеряли своих горных богов, это разрушило бы весь их жизненный уклад. Кроме того, я не простил бы себе, если бы кучка жадных богатеев в правительстве уничтожила воистину неповторимую красоту этого места только для того, чтобы положить деньги себе в карман.
Кейн поцеловал руку Шелли и тихо добавил:
— Это было самое красивое место из всех, которые я видел когда-либо. И, понимаешь, мне было просто необходимо знать, что эти горы будут живы, будут чисты и нетронуты — даже если я никогда больше не смогу вернуться туда. Просто знать…
— Пейзажи души, — прошептала Шелли, вспоминая его слова. И, тихонько целуя кончики его пальцев, добавила: — Спасибо тебе.
— За то, что я никому не сказал о золоте?
— Просто за то, что ты есть. Кейн легко подхватил Шелли, усаживая ее между своих ног так, чтобы ее спина опиралась на его грудь.
— Как я жалею, что не знал тебя раньше, — вздохнул Кейн, целуя ее висок. — Знаешь, где бы я ни был, я всегда чувствовал себя чужестранцем, вернее, чужаком в незнакомой стране. И поэтому ужасно одиноким. Сколько раз, возвращаясь из путешествий по пустыням и горам, я ехал на конференции и семинары, пытаясь рассказать обо всем так, чтобы меня поняли.
— И что же?
— А ничего. Мы словно говорили на разных языках. Те, кто хорошо знал дикие места, казались совершенно неприспособленными для жизни в цивилизованном городе. И напротив, те, кто вырос среди шумных улиц и ярких огней, не понимали, что означает непокоренная, дикая природа. Единственное, о чем я мог спокойно говорить и с теми, и с другими, не боясь при этом быть неправильно понятым, это минеральные ресурсы. Полезные ископаемые, ставшие моей профессией. И я должен был искать все новые и новые запасы и месторождения для того, чтобы для детей в будущем пенициллин из волшебного снадобья превратился в обычное, повседневное лекарство…
— Ты знаешь, ведь у моих родителей были похожие проблемы, — вздохнула Шелли. — Они тратили столько времени и сил, пытаясь рассказать людям в разных странах о том, что им довелось увидеть…
— Чувствую, что они чаще всего просто напрасно теряли время. А может быть, и деньги, — отозвался Кейн. — Революционеры и тираны, бюрократы и бандиты — все они всегда спорят в основном из-за денег. Но, с другой строны, только так и можно договориться сейчас в этом мире. Деньги, валюта, наличные — вот язык, который понимают все. А не слова о бедах и несчастьях детей.
Удивительная горечь, прозвучавшая сейчас в его голосе, напомнила Шелли о ее собственных переживаниях.
— Мне тоже жаль, что в те времена я не могла быть рядом с тобой, — призналась она.
— Да. — Кейн тихонько поцеловал ее. — Тогда у меня была бы верная спутница… — И он, чуть не сказав «жена», вовремя опомнился и произнес: — Верная спутница-друг… Настоящий друг.
— Да я ведь и сама всю жизнь хотела иметь такого друга, как ты, — призналась она. — Никто из моих приятелей-ровесников никогда не мог понять, о чем я думаю, тоскую, переживаю… Никто из них никогда не жил, как я сама, то в цивилизованном городе, то в совершенно диких, отдаленных и уединенных местах.
Кейн притянул ее ближе к себе, словно желая сказать, что и ему самому прекрасно известно то ощущение вселенского одиночества, о котором она говорила.
— Когда я пыталась описывать городским жителям пустыню весной — удивительную, цветущую пустыню, напоенную ароматами трав, — для них это были пустые слова. Никто из них не мог представить себе, что в пустыне дожди — это чудо. А когда я рассказывала местным жителям о полетах в космос, они тоже не понимали меня, будучи совершенно не в силах представить себе человека, разгуливающего по Луне. Пусть даже в костюме астронавта и с кислородными баллонами за спиной…
Чуть заметно улыбнувшись, Кейн потерся щекой о мягкие, шелковистые волосы Шелли.
— Хотя мне все время казалось, что с каждым разом меня начинают понимать все лучше и лучше, — продолжала Шелли. — Но обычно как раз в тот самый момент, когда понимание вроде бы уже совершенно достигнуто, мой отец заканчивал работу над очередным проектом, и нам снова приходилось паковать чемоданы и срываться с места… Тогда-то я и захотела иметь свой собственный дом. Больше всего на свете, — призналась Шелли.
— И каким же ты его себе представляла? Что для тебя значило «собственный дом»? Какое-нибудь особое географическое место, страна, край или просто уголок, где тебя будут понимать люди?
— Конечно, последнее, — уверенно ответила Шелли. — Место, где тебя будут понимать.
— А Лос-Анджелес, как ты сама говоришь, — твой дом?
— Да. — В ее тихом, мягком голосе иослышаласв абсолютная уверенность.
— И кто же, прости, так хорошо понимает тебя в Лос-Анджелесе?
Он почувствовал, как напряглось все ее тело, — он и сам заранее знал ответ; никто. Никто не в состоянии понять эту удивительную женщину даже в таком большом и прекрасном городе.
И все же она продолжает утверждать, что Лос-Анджелес — ее дом!
— Посмотри-ка вон туда, поверх этих домов! — неожиданно сменил Кейн тему разговора. — Видишь, какая удивительная луна! Цвета бледного золота, точно светлые блики в твоих глазах…
Шелли вздрогнула, почувствовав, как Кейн нежно покусывает мочку ее уха. Но дело, конечно, было не только в его прикосновениях — каждое его слово, каждая фраза были словно камешки, падающие в тихие, давно спокойные воды ее души. Они волновали, тревожили, несли в себе угрозу всей ее защищенности, ее самостоятельности, независимости, спокойной жизни! Они угрожали самому дорогому, что у нее было, — ее дому!
«Нет, он ведь никогда не сумеет меня понять, — устало подумала Шелли. — Да и чего я вообще могу хотеть? Он ведь никогда не испытывал на собственной шкуре всего того ада, всех тех страданий, через которые я прошла в его любимых и обожаемых диких местах… Хотя, — подумала она вдруг, — если бы он сумел меня понять, может, мы и смогли бы остаться вместе…»
По всему ее телу вдруг прошла волна дрожи — тоски по чему-то, чего она пока и сама не в состоянии была определить словами. Ей хотелось одновременно плакать и смеяться, надеяться и бояться несбыточности своих устремлений, желать побед и горевать, сожалеть о поражених…
Это было желание жить.
— Когда мне было семь лет, — заговорила Шелли, — мы какое-то время жили в палатке в пустыне Негев. И однажды ночью, когда луна была почти точь-в-точь такой же, как и сейчас… Луна цвета лихорадки…
Своими тонкими пальцами Шелли крепко сжала его руку, словно прося о поддержке, защите. Ее голос дрожал от напряжения, как и все ее хрупкое тело. Она eще никогда и никому не рассказывала об этих своих страхах и несбывшихся, разбитых надеждах.
— Мы прожили всего два дня в этой палатке… — продолжала она. — Думаю, что мы подцепили болезнь где-то в городе. Отца тогда с нами не было — он забрал с собой всех своих рабочих и пошел составлять план будущих исследований… Наш проводник в тех местах был единственным человеком, кто говорил по-английски. И он тоже ушел с отцом. Мы с мамой остались в лагере. Она заболела первой.
Веки Кейна дрогнули. Он крепко обнял Шелли, словно пытаясь успокоить ее, сказать, что все это уже в прошлом.
А Шелли еще крепче сжала его руки, как будто пыталась и сама убедиться в том, что ей уже и вправду не семь лет и она вовсе не маленькая девочка, напуганная, брошенная, сидящая рядом с матерью, горячей от лихорадки…
— Когда я дотронулась до нее, мне показалось, что она вся горит — она была горячей, просто раскаленной, словно песок днем в пустыне. Даже жарче. А потом она начала вдруг кричать, и что-то бормотать, и кого-то звать — она смеялась и плакала… Это ужасно напугало меня. Она обращалась к своим родителям, звала их, а я ведь прекрасно знала, что они мертвы! И я не знала, что мне делать.
— Ну, тебе ведь было тогда всего семь лет! — возразил ей Кейн, успокаивая. — Никто и не ожидал от тебя каких-то действий.
Но Шелли, даже если и расслышала его слова, ничего не ответила на них. Только еще крепче, почти до боли сжала руки Кейна.
— А потом она начала вдруг звать отца. — Шелли вздохнула, не выдерживая тяжести воспоминаний. — И тогда я решила пойти и позвать на помощь. Когда я вышла из палатки, первое, что я увидела, была огромная луна — страшная, цвета меди… Подняв глаза, Кейн увидел такую же луну — в этот час ночи она была и впрямь какого-то зловещего медного, цвета… Он знал, что скоро на землю вновь польется серебристое сияние, а пока нужно было хоть как-то успокоить Шелли. Он сжал ее в объятиях еще крепче.
— Потом в этом лунном свете, — продолжала Шелли, — я увидела двух мужчин, которые гнали куда-то своих вьючных животных. Но ни один из них не говорил по-английски. Как я ни плакала, как ни умоляла их нам помочь — бесполезно. Они меня не понимали. Не понимали, что моя мама в опасности и ей нужна помощь…
Кейну захотелось поцеловать ее в губы, прервать эти страшные, мучащие ее воспоминания, однако он этого не сделал. Он просто обнимал Шелли, чувствуя, как болит его душа за эту маленькую девочку, совершенно беспомощную в чужой огромной пустыне. Шелли облизнула пересохшие губы.
— Наконец, — продолжила она, — я просто схватила одного из этих мужчин и потащила его к нашей палатке. Однако он упорно отказывался заходить внутрь. Потом он услышал, как стонет моя мама в бреду — бормочет что-то, смеется, кого-то зовет… И он повернулся и убежал прочь.
Кейн зарылся носом в шелковистые волосы Шелли, продолжая ее тихонько укачивать, словно она и впрямь сейчас все та же беззащитная и напуганная семилетняя девочка. Какое-то время Шелли молчала, сама потрясенная воспоминаниями, неожиданно всплывшими на поверхность ее сознания. Но потом она снова заговорила — для того, чтобы Кейн наконец сумел понять, почему и насколько важен для нее был ее собственный дом.
— Потом, уже несколько лет спустя, я поняла, что тот человек сильно рисковал, уже даже приблизившись к палатке, в которой находилась чужая женщина.
— Он был мусульманин? — догадался Кейн.
— Да, и к тому же очень набожный. В его культуре, в его религии пребывание наедине с женщиной, принадлежащей другому мужчине, означает смерть — пусть он и пробыл с ней всего несколько минут или даже мгновений. Но тогда я этого еще не знала. Все, что я тогда понимала, — моя мама в опасности, я боюсь за нее и за себя, а он убежал от нас, вместо того чтобы помочь. Тогда я вернулась к маме. Она не узнавала меня, и теперь я уже боялась оставить ее хотя бы на минуту. Поэтому я села рядом с ней, и взяла ее за руку, и стала плакать и звать ее до тех пор, пока и сама не начала бредить — лихорадка передалась и мне…
Шелли было необходимо чувствовать сейчас его руку под своими пальцами. Она прижалась к груди Кейна, а он обнял ее еще крепче, даря ей тепло своих рук и тела, укутывая, словно мягкой накидкой.
— Отец возвратился только на рассвете, — продолжала она. — Как оказалось, тот человек, которого я всеми силами пыталась затащить в палатку, не просто убежал — он отправился на поиски моего отца. Сел на своего верблюда и привез отца… Они почти загнали животное до смерти, торопясь к нам на помощь. — Тяжело вздохнув, Шелли дотронулась до плеча Кейна и приступила к окончанию этой жуткой истории: — Нас тогда спасли. Но после того как я очнулась от тяжелого лихорадочного забытья, я дала себе клятву. Пообещала, что когда я стану взрослой, то никогда, слышишь, никогда больше не поеду в те места, где, позови я на помощь, никто просто меня не поймет и ответом мне будет только невнятное бормотание, звуки чужой речи. Я твердо решила, что поселюсь там, где все говорят на моем родном языке, и никогда и никуда оттуда не уеду.
Теперь Кейн молчал, не зная, что и сказать, не желая пугать ее, снова возвращаться к теме дома, безопасности и детских страхов.
— А что же твоя мама? — спросил он наконец.
Шелли вздрогнула.
— После того случая, — тихо ответила она, — мама всегда первым делом убеждалась, что в нашем лагере есть хоть одна женщина, особенно если отцу приходилось работать с мусульманами.
— То есть женщина, говорящая по-английски?
— Знаешь, для мамы это было уже не так важно, — призналась Шелли. — Просто женщина, которая в случае необходимости всегда могла бы понять, что с другой женщиной случилась беда и ей нужна помощь.
— Твоя мать очень практичная и разумная женщина, — сказал с одобрением Кейн.
Шелли поколебалась, взвешивая его последнею фразу.
— Нет, мне тогда так не казалось, — призналась она. — На месте моей матери я сразу же после выздоровления села бы на первого верблюда и уехала.
— И бросила бы отца одного? — удивился Кейн. Тяжело вздохнув, Шелли тем самым признала собственную неправоту.
— Да нет, конечно, это уж я так… В конце концов, мама любила отца больше всех на свете — одному только Господу известно, на что она шла и от чего отказывалась, чтобы только быть с ним.
— Готов поспорить, что она безумно любила и пустыню…
— Да, ты прав. Если она и ссорилась когда-то с отцом, то в основном из-за того, что ей ужасно хотелось самой отправиться побродить по безлюдным районам… Иногда нам с ней удавалось ускользнуть вдвоем, и тогда мы долго бродили в тех местах, где не было больше ни души, — просто бродили и слушали дыхание пустыни и ее голоса…
У Кейна по телу прошла дрожь, когда он представил себе маленькую девочку и женщину, одиноко скитающихся по пустыне.
— Ну, по-моему, с вашей стороны это было чертовски глупо, — откровенно сказал он. — Ничего удивительного, что твой отец постоянно ссорился с матерью по этому поводу…
Шелли рассмеялась и покачала головой:
— Тебя послушать — так ты просто в точности повторяешь слова моего отца! Нет, что ты, моя мать была не настолько глупой женщиной, как раз наоборот.
Она прекрасно ориентировалась на местности, да и верхом ездила так, что даже арабы восхищались… И меня она тоже всему этому научила. Вдвоем с ней я чувствовала себя в пустыне в гораздо большей безопасности, чем сейчас порой чувствую себя в городском такси…
Подумав над ее словами, Кейн кивнул.
— Замечательные они все-таки люди, твои родители… А где они сейчас?
— Где-то в районе одной Богом забытой пустыни в Южной Америке, почти рядом с побережьем… Иногда там нет дождей по нескольку лет…
— Атакама, (Атакама — пустыня на севере Чили, вдоль тихоокеанского побережья.) — кивнул Кейн.
— Ты там бывал? — удивилась Шелли.
— Один раз. Да и то достаточно недолго. Знаю только, что после Луны это самое сухое место, где когда-либо ступала нога человека.
— Или оставляла свой след змея, — вставила Шелли. И, помолчав немного, прошептала: — А вот и еще одно «впервые» в моей жизни., .
— Что? — удивился Кейн.
— Я ведь еще никогда и никому не рассказывала про эту ужасную луну, луну цвета лихорадки… Я даже с мамой никогда об этом не говорила. Но мне всегда хотелось с кем-то этим поделиться — слишком уж тяжелыми, невыносимыми были эти воспоминания для меня одной…
— Но почему же? — спросил ее Кейн. — Сейчас, когда у тебя есть настоящий дом, где люди тебя понимают… Это ведь все в прошлом и уже никогда не сможет хоть как-то тебя затронуть.
Хотя голос Кейна был спокойным, совершенно нейтральным, его слова снова показались Шелли камешками, которые, падая на поверхность ее души, беспокоят ее, посылая рябь и волны во все стороны. И это не могло ее не пугать.
На какую-то долю мгновения она почувствовала себя снова семилетней девочкой — напуганной и одинокой, брошенной в самом сердце пустыни… И снова она держала в своей крохотной ладошке руку больной матери, которая не узнавала ее в бреду…
Кейн почувствовал, как напряглось все ее тело, и про себя выругался, проклиная свой слишком острый язык. Ведь разумность его слов только беспокоила и еще больше напрягала Шелли. И он должен был понять это раньше?
И еще до того как она открыла рот, чтобы возразить ему, он погладил ее по лицу и прошептал:
— Я уже успел тебе сказать, что на вкус ты гораздо лучше самого вкусного шоколадного печенья, а? — Произнеся это, Кейн приник губами к ее рту.
Шелли приняла его поцелуй с тем облегчением и чувством освобождения, которое быстро перерастает в настоящую страсть. Волны, которые теперь пробегали oo по ее телу, не имели ничего общего со страхом или неуверенностью. Их вызывали прикосновения его горячего языка, нежные, дразнящие. Слегка поворачиваясь, чтобы быть еще ближе к Кейну, она тем самым словно предлагала ему всю себя, не скрывая больше никаких своих чувств.
Эта ее эмоциональная искренность и возбуждала Кейна больше всего. Он поцеловал ее в губы так же открыто и честно.
Так они и сжимали друг друга в объятиях — нежно и страстно, с каждым мгновением прижимаясь друг другу все крепче и крепче, желая наконец, чтобы между их телами не оставалось никаких границ.
Кейн, отрывая губы от ее лица, опустил голову, лаская руками ее плечи, гладя Шелли все ниже и ниже. Ему стало трудно дышать… Он остановился — губы его и пальцы теперь были всего в нескольких дюймах от ее груди!
Шелли страстно вздохнула и, взяв его руку в свою, положила себе на грудь.
— Все в порядке, — сказала она. — Я не замру в страхе, как раньше, и, уж конечно, никуда от тебя не убегу.
Кейн поднял голову, страстно целуя ее губы, подбородок, крохотную бьющуюся жилку на шее…
— Нет, правда, правда, — горячо зашептала Шелли. — Теперь, когда я знаю, что ты вовсе не будешь смеяться над моим телом, я никуда от тебя не убегу. Дотронься же до меня сам, Кейн, умоляю тебя, дотронься. Я так хочу этого…
— Я и сам жажду этого до безумия, — признался он. Хриплый голос его сейчас выдавал крайнее напряжение, сильнейшее мужское желание, однако он дотронулся до ее груди нежно и осторожно, беря пальцами крохотный сосок.
— И я хочу гораздо большего, чем просто до тебя дотрагиваться, ласка. Больше всего на свете я хотел бы сейчас сорвать с тебя всю одежду и почувствовать, какая ты горячая и…
Внезапно он замолчал, отнимая дрожащую руку от груди Шелли.
— Ты знаешь, я думаю… — начал было он, но она прервала его:
— Что? Ты думаешь? Ну да, хоть один из нас должен думать. Сейчас твоя очередь.
Откинув голову назад и засмеявшись, Ремингтон почувствовал, что до боли жаждет Шелли — хочет слиться с ней в объятиях, отогреваясь и телом, и душой.
— Давай-ка лучше пойдем отсюда, — предложил Кейн, — а то мы оба сейчас такие горячие, что можем запросто поджечь весь этот сухой кустарник…
— Как же, как же, — скептически посмотрела на него Шелли. — Придется, вижу я, думать мне самой. Неужели тебе неизвестно, что самовозгораний в природе не бывает, а? Это ведь все бабушкины сказки…
— Поспорим?
И Кейн приподнял Шелли чуть выше, приникая губами к ее груди. Ее легенькая хлопковая блузка и почти прозрачный лифчик не очень-то ему мешали. Он почувствовал, как твердеют ее соски под прикосновениями его языка.
— Да, кажется, ты выиграл, — сладко вздыхая, призналась Шелли. — Самовозгора…
И она хрипло застонала, шепча его имя. Ощущая кончик его горячего, огненного языка, нежное прикосновение зубов и мягких губ, Шелли трепетала всем телом. Она запустила пальцы в его волосы — физическое желание пробудилось в ней настолько сильно, что она едва могла дышать.
Пусть медленно, но здравый смысл все же вернулся к Кейну. Хрипло постанывая, он наконец оторвался от ее груди.
— Не надо, Шелли. Здесь, на твердых камнях, не надо, иначе я боюсь, что тебе будет слишком больно, — произнес он. — Но, Господь свидетель, как же я тебя хочу!
И, жадно застонав, он страстно поцеловал быстро пульсирующую жилку на ее шее. Шелли чуть наклонила голову в сторону, чтобы Кейну было легче целовать.
Сам Кейн хотел ее всю — с головы до кончиков пальцев на ногах.
— Кто из нас будет думать на сей раз? — спросил он со смехом.
Вместо ответа Шелли еще глубже запустила пальцы в его волосы, прося о ласке…
— Этого я и боялся, — признался он.
И он быстро поднял Шелли с поверхности земли, усаживая ее к себе на колени.
В лунном свете лицо ее казалось золотистым, до неузнаваемости преображенным какой-то дикой красотой. Блузка прилипла к груди, точно обрисовывая контуры ее жадных, ставших удивительно твердыми рубиновых сосков.
И снова Кейн не смог удержаться, снова, высовывая кончик языка, он стал тихо и нежно целовать ее грудь. И не отпускал Шелли до тех пор, пока блузка окончательно не намокла. Влажная, она еще больше подчерки вала ее возбуждение и желание.
Подняв в конце концов голову, Кейн в очередной раз восхитился совершенной формой ее грудей — они были полностью видны под намокшей хлопковой тканью.
Шелли посмотрела прямо в его горящие, жадные серебристо-серые глаза.
— Ты хочешь сказать, сейчас твоя очередь думать? — усмехнулась она.
— Знаешь, я — большой поклонник симметрии… — начал было он, но она прервала его:
— Симметрии, говоришь? Интересно, никогда не слышала, чтобы кто-нибудь на земле называл то, чем мы с тобой сейчас занимаемся, симметрией… Ладно уж, теперь я буду думать, моя очередь…
И, улыбаясь от сладостных предвкушений, она потянулась к пуговицам его рубашки.
Кейн поймал ее руки, покрывая их поцелуями — ладони, запястья, каждый пальчик… Потом он поднялся на ноги, увлекая за собой и Шелли.
— В самом деле, хватит дразнить друг друга, ласка. Я уже слишком хочу тебя…
— Но я тебя вовсе не дразню! — возразила она, удивленная таким предположением.
— Я знаю, — спокойно ответил он. — Но именно это и сводит меня с ума больше всего. Пойдем, у меня есть одна идея…
— Относительно симметрии? — язвительным тоном уточнила Шелли.
— Именно. Холодная вода и жаркая, дикая ласка.
— В твоей картине не хватает еще кое-кого, — жалобным тоном произнесла Шелли.
— Не волнуйся. За этого «кое-кого» можешь быть абсолютно спокойна… Он-то готов, как всегда. Вернее как никогда…
Смеясь, Шелли потянулась и потерла рукой бедра — из-за долгого сидения на одном месте ноги ее почти совершенно затекли.
— Ну вот, кажется, теперь я и вправду могу думать, — сказала она наконец. — Но ты был не прав. Для любовного ложа с тобой я согласилась бы даже на острые камни…
— Для большего комфорта? — пошутил Кейн.
— И для всего остального, — ответила Шелли. Несмотря на то что от сильного физического желания она с трудом могла дышать и сердце ее сильно и быстро билось, Шелли нашла в себе силы, чтобы собрать в рюкзак посуду, оставшуюся от их ночной трапезы. При этом каждое ее движение говорило о нетерпении, о том, как она торопится, желая снова оказаться в объятиях Кейна.
Уже сложив в рюкзак практически все вещи, Шелли поняла, что электрический фонарик остался на самом дне. Она запустила в рюкзак руку, чтобы его найти, бормоча при этом страшные проклятия.
Кейн громко расхохотался.
Не выдержав, Шелли бросила рюкзак прямо ему под ноги. Поймав его за ремешок, Кейн сунул руку внутрь и буквально через мгновение достал небольшой металлический цилиндр — это и был их фонарик!
— В другое время, — обратился он к Шелли хриплым голосом, — я бы непременно потребовал от тебя поцелуй в награду за то, что нашел фонарик. Но сейчас это опасно — я за себя практически не отвечаю…
Шелли закрыла глаза, не в силах спокойно смотреть на его прекрасный тонкий и удивительно чувственный рот.
— Похоже, из нас двоих сейчас за себя никто не отвечает, — сказал Кейн, включая фонарик. — Ладно уж, давай хватайся за меня.
— Хвататься? — игриво прошептала Шелли.
— Да, но только не переусердствуй, — предупредил он ее. — А то снова окажешься внизу…
В какое-то мгновение Шелли захотела броситься к Кейну на шею и прижаться к нему всем телом.
Но потом здравый смысл все же возобладал. И она, быстро повернувшись и проигнорировав тем самым совет Кейна ухватиться за него, уверенно направилась в сторону своего дома.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Сердце мое - Лоуэлл Элизабет



Касивый и остроумный роман) Немного старомодный)
Сердце мое - Лоуэлл ЭлизабетТаня
30.05.2012, 2.55





Такие красивые и нежные отношения,хрупкость любви и преодоление страхов в этой паре - кажется что это где-то не в нашем мире - такая красота и любовь!!! Очень понравилось!!!
Сердце мое - Лоуэлл Элизабетстарушенция
6.08.2012, 23.24





Прекрасный роман.Полон любви и нежности.Читать этот роман-сплошное удовольствие!
Сердце мое - Лоуэлл ЭлизабетНаталья 66
18.03.2014, 20.44





Бред. Редко пишу коментарий. Но тут я в шоке. Ему 35 ей 27. Оба в разводе. Любовная сцена. Он в презервативе и скатывается в сторону. Тема: она слишком узкая для него. Или я что-то не понимаю либо бред полный. И куча подобной галиматьи
Сердце мое - Лоуэлл Элизабеттаня
15.08.2014, 18.02








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100