Читать онлайн Деяния любви, автора - Листфилд Эмили, Раздел - 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Деяния любви - Листфилд Эмили бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 4 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Деяния любви - Листфилд Эмили - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Деяния любви - Листфилд Эмили - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Листфилд Эмили

Деяния любви

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

4

В затемненной спальне мерцал мертвенно-бледный свет телевизора. Энн смотрела на затылок Теда, уставившегося на экран.
– Только не надо опять, – сказал он, полуобернувшись, одним глазом все еще следя за ток-шоу.
– Но разве тебе не кажется, – настаивала она, подавшись вперед, – что тебе чего-то недостает? Ты не думаешь, что потом пожалеешь об этом?
– Нет, – просто ответил он.
Это слово легло между ними тяжело и веско.
Он нажал кнопку отключения звука на дистанционном пульте, повернулся к ней, дотронулся до ноги.
– Послушай, – спокойно произнес он, – я просто не понимаю, что такого привлекательного в продолжении человеческого рода. И ведь не то чтобы у каждого из нас было такое уж замечательное детство. – Он помолчал. – Возможно, если бы детей сбрасывали с вертолетов… Возможно, если бы мы могли усыновить какого-нибудь ребенка, который действительно бы нуждался в помощи, я бы чувствовал себя иначе.
– Значит, ты возражаешь не против того, чтобы вообще иметь детей. На самом деле ты против того, чтобы заводить ребенка со мной.
Он беспокойно поерзал.
– Не знаю.
– Самое смешное, что именно поэтому я и хочу ребенка.
– Давай оставим это, – сказал он и снова включил звук.


На следующий день, когда Тед был на работе, Энн швейной иголкой проколола свой противозачаточный колпачок в четырех местах. Резина оказалась плотнее, чем она ожидала, и ей пришлось растягивать ее обеими руками. И даже тогда дырочки были крошечными, казалось, они исчезли, как только колпачок принял обычную форму. Она положила его обратно в коричневый пластмассовый футляр и закрыла ящик тумбочки.


Когда Энн выяснила, что забеременела, она три недели ничего не говорила Теду, не от страха, а из опасения, что разглашение беременности может каким-то образом привести к тому, что она рассосется и исчезнет. Она следила за каждым приступом тошноты, возникавшим в желудке и подкатывавшим к горлу, вызывая кислый привкус, за каждым ощущением боли и набухания груди, воображая, как потяжелеет настолько, что больше не будет опасаться, что ее унесет, что эта тяжесть, наконец, поставит на якорь их обоих.
Тед сидел в гостиной с бледно-желтыми стенами, только что вернувшись с работы, держа в руках вторую банку пива, и покорно рассказывал Энн подробности прошедшего дня, хотя и сомневался, несмотря на ее протесты, что ее могут интересовать пиломатериалы и деревообрабатывающие станки. Она сидела рядом, дожидаясь, пока он закончит (по правде говоря, эти рассказы действительно наводили на нее тоску, но пока она еще не готова была признаться в этом самой себе или ему).
– Я беременна, – сказала она, когда он остановился, чтобы глотнуть пива.
– Ты… что?
– Беременна.
– Господи. – Он глянул на нее, словно для того, чтобы убедиться в ее словах, а потом откинулся на диван. – Что я понимаю в этом? – сердито спросил он. – Я и собственного-то отца почти не помню.
– Ты всегда твердил, что именно это и хорошо, то, что нам придется все придумывать самим, заново. Разве не помнишь? Ты говорил, что, поскольку у нас нет достойных примеров для подражания, мы сами изобретем все правила и определения.
– Я это говорил?
– Да.
– Это наверняка было в тот короткий период, когда я покупал всякие популярные книжки по психологии в магазине Армии спасения. Это было своего рода временное помешательство.
Он встал и принялся расхаживать по комнате.
– Я никак не пойму, с чего ты так настаиваешь на том, чтобы смотреть на детство как на благо, – воскликнул он. – Именно ты.
– Не так уж оно было ужасно, – сказала она. – А у тебя? Я хочу сказать, действительно так ужасно?
– О детстве я помню только то, что хотел побыстрее вырваться из него. – На глазах его вдруг заблестели подступавшие слезы. – Когда мне было одиннадцать или двенадцать лет, я все время убегал из дома, – тихо продолжал он, стоя спиной к ней, опираясь на книжную полку, – забирался в чужие гаражи и спал на холодном полу. Все, что угодно, только бы не оставаться дома. Через несколько дней мать обращалась в полицию, они отыскивали меня и на несколько ночей отвозили в приемник для несовершеннолетних, пока мать не приходила за мной. Когда она снова начала рожать, то даже это ее уже не волновало.
– Какое это имеет отношение к нам?
– Не знаю. – Он обернулся к ней с покрасневшими и влажными глазами. – Не знаю. Ты действительно этого хочешь?
– Да.
Он посмотрел на нее.
– Знаешь, дети требуют больших хлопот.
– Знаю. – Она подошла к нему. – По-моему, из тебя выйдет замечательный отец.
– Ну, как же.
– Я действительно так считаю.
Он взглянул на нее, такую искреннюю и убежденную, и вдруг рассмеялся, и в этот миг она поняла, что все будет хорошо, что он просто неспособен решиться, но, однажды поставленный перед фактом, он примет его, как принимал любую реальность, свыкаясь с ней, разрабатывая тщательно продуманные планы того, как ею лучше воспользоваться. Он не верил в прошлое, особенно в собственное, даже самое недавнее прошлое. Для него существовало лишь то, что будет дальше.
– Господи, – снова произнес он и осторожно дотронулся до ее живота.
Когда в ту ночь они занимались любовью, в ее объятиях, ее поцелуях появилась какая-то мрачная глубина, словно она ожидала какого-то чуда, волшебства, и это испугало и растрогало его.


Всю ночь он не спал, лежал, прислушиваясь к ее тихому размеренному дыханию, легкими волнами касавшемуся его плеча. Внутри у него возникла дрожь, сначала слабая, потом все нараставшая, трепет возбуждения, который он испытывал всякий раз, приступая к чему-то новому, глубокое волнение, вызванное самой возможностью свершения. Ведь вместо того, чтобы чувствовать себя связанным, загнанным в угол, как он всегда это представлял себе, он уже видел ребенка как совершенно самостоятельное существо, не возвышенным и магическим связующим звеном, мерещившимся Энн, но отдельной силой, с новой энергией увлекавшей его в будущее.


Ровно через два месяца после той ночи Теда уволили с работы. Из-за его очевидных способностей и мастерства компания откладывала это решение дольше, чем могло бы быть в ином случае, но жалоб со стороны его товарищей по работе, особенно докладных, написанных четким убористым почерком Дэвида Хопсона, скопилось так много, что их невозможно было не учитывать. У него был скверный характер, он был непредсказуем и заносчив. Он не следовал инструкциям и не срабатывался с другими. А взаимодействие – это главное.
– Пошли они к дьяволу, – буркнул Тед, стоя на кухне напротив Энн. – Я и так собирался уходить. – Энн согласилась с ним, что все к лучшему, и откопала проспекты архитектурных факультетов, погребенные в кладовке холла под коньками, которые они купили два года назад, но так с тех пор и не воспользовались ими, журналами «Гурман», которые она хранила, и рождественскими украшениями, которые она собирала, подсчитывала и каждый год упаковывала заново – вечные фамильные ценности.
Каждый вечер, возвращаясь с работы, она видела, что каталоги перекочевывали из спальни в кухню, в гостиную, и у нее родилась надежда, что какой-то шаг – любой– неизбежен, но он никогда не говорил об этом, и она не спрашивала. Она всегда считала, что его напористое честолюбие – величина постоянная, и слабина, которую она теперь заподозрила, его кажущееся бессилие внушали ей сомнения. Он сидел дома, получал пособие по безработице и наводил в доме порядок с упорством и методичностью, превосходящими даже ее собственные, повыбрасывал все старые губки, щетки и швабры, заменив их на более дорогие модели, которые, как объяснил он, лучше, эффективнее старых.
Еще он начал мастерить принадлежности для детской – детскую кроватку, тумбочку, пеленальный столик – в том простом прямолинейном стиле, который он предпочитал ее склонности к завитушкам и сложным украшениям. Он только занялся стеллажами, когда Энн на восьмом месяце ушла с работы.
Непрерывное гудение ленточной пилы и пронзительное жужжание дрели вырывались из гаража, и, вопреки своим дурным предчувствиям, она не могла не поддаться оптимизму: он в самом прямом смысле строил будущее. Даже когда шум продолжался далеко за полночь, не давая ей погрузиться в сон, которого она так жаждала, она ничего не говорила, опасаясь, что малейшее проявление недовольства может побудить его отказаться от всех планов, ставших единственным смыслом его жизни. Она сидела, спустив босые ноги на пол, вибрировавший от его усилий, теперь опутанная и повязанная тяжестью, и ждала.


Джулия страдала от колик в животе. Ее красное личико с прожилками, обрамленное влажным пушком черных волос, часами корчилось в бесконечных пронзительных воплях, выматывавших всех троих до изнеможения. Тед и Энн по очереди расхаживали по дому с ней на руках, ее мягкое неуклюжее тельце горело и содрогалось от страданий, сморщенные кулачки сердито сжимались. Слишком измученные, чтобы говорить о чем-то еще, кроме самых насущных вещей – бутылочек, купаний и врачебных консультаций, от которых не было никакого толка, – Энн и Тед утратили всякое чувство времени. Часы, дни и ночи расплывались, сливались в одно, подчиненные тирании младенца.
Через шесть недель того, что Тед окрестил «царством террора Джулии», он решил взять ее с собой в короткую поездку до библиотеки, чтобы Энн, которой до двух часов дня не удавалось даже вылезти из своего грязного хлопчатобумажного халата, смогла бы принять душ. Удерживая в одной руке стопку книг, которые возвращал, два сборника русских повестей, в другой – ребенка, он погрузил все в машину, пристегнув Джулию к детскому автомобильному сиденью – подарку Сэнди. Он ехал медленнее обычного, начинал тормозить за полквартала до светофора и трогался с места так осторожно, что идущие сзади машины нетерпеливо сигналили.
Только когда они проехали пять кварталов, до него дошло, что чего-то не хватает – крика. Он скосил глаза и увидел, что круглое личико Джулии стало спокойным и безмятежным, веки расслабленно опускались, она с благодушным любопытством следила, как дорога убегала назад. Только когда он остановил машину, подхватил ее и внес в каменное, погруженное в тишину здание библиотеки, вопли возобновились, эхом разносясь между полками и столами. Он смущенно улыбался взглядам, обращавшимся к нему, чтобы выяснить, кого так терзают, и не осмелился отобрать новые книги, что с величайшей тщательностью проделывал каждую вторую неделю.
Только ритм езды на машине успокаивал Джулию, и с того дня у Теда вошло в привычку устраивать ее на сиденье и часами колесить по проселочным дорогам Хардисона.
– Дай мне пять минут, чтобы умыться, и я поеду с вами, – как-то предложила Энн.
– Не надо. Почему ты не останешься дома и не отдохнешь немного? – с надеждой сказал Тед. На самом деле он вовсе не хотел, чтобы Энн присоединялась к ним, вторгалась к ним.
После пасмурного дня только начало смеркаться, серое на сером, когда он мимо здания новой средней школы, которое они уже почти достроили, выехал к холмам, окружавшим город в низине. На узких проселках, которые он предпочитал, не было ни освещения, ни дорожных знаков, – это было переплетение темных дорожек, петлявших среди леса. Он стер пузырьки слюны, выступившие в уголках крошечного алого ротика Джулии, пока она угрюмо и настороженно следила за дорогой.
– Как ты считаешь, сокровище? Как следует поступить старику-отцу? – Он сбросил скорость и заглянул в ворота старого имения, которое недавно было завещано ближайшему интернату. – Я не могу снова пойти учиться и одновременно возиться с твоими пеленками. Твоя мама, похоже, думает, что это возможно, но среди многочисленных достоинств твоей мамы совершенно отсутствует реализм. – Он слегка постучал по рулю. – А может, дело вовсе не в этом. Ты-то все равно этого не помнишь, так что я вполне могу рассказать тебе, я ведь никогда в школе не блистал, – он засмеялся. – Один из моих учителей однажды сказал мне, что на принципе «ничего не выбирать» – в реальной жизни далеко не уедешь, так что, дескать, лучше мне взяться за учебу и решить, на чем остановиться. Беда была в том, что мне всегда было наплевать на их выбор. А их никогда не интересовал мой. «Он кидается туда, куда и ангелы ступить страшатся» – они и впрямь так написали в одной из моих характеристик. – Он задержал дыхание, пока они проезжали мимо дохлого скунса на обочине. – Но ты будешь другой, правда, сокровище? – продолжал он, когда вонь развеялась. – Я по твоим глазам вижу. Прилежной маленькой ученицей. Поступишь в колледж, может, даже институт закончишь. – Тед улыбнулся. – Ты им всем покажешь, детка.
Было уже темно, бледные белые цилиндрические снопы света, который отбрасывали фары, терялись в пространстве дороги. Он подал машину задом в тупик и развернулся. Его объяла знакомая грусть, всегда приходившая на обратном пути, словно только тогда он сознавал, что не может просто ехать, двигаться все дальше и дальше со спящим рядом ребенком в это недоступное открытое пространство.
Он не мог не почувствовать легкого огорчения, когда колики прошли, – в один прекрасный день крики просто прекратились или скорее больше не начались, и Энн снова завладела ребенком, тем теплым сладковато-кислым запахом, что таился в складках ее ножек, ручек, во всем ее тельце.


Строительная фирма «Парселл бразерз», которая возвела здание новой средней школы, потом выиграла несколько конкурсов на внутреннее оформление новых торговых центров, возникавших во всех прилегающих округах, и Тед занял должность инспектора на строительстве центра в Восточном Грейдоне, в тридцати милях от Хардисона. Он делил время между самой стройкой, громадным бело-желтым плоским зданием, примостившимся среди холмов, и конторой Парселла в Хардисоне, где ему отвели лучший стол и прикрепили секретаршу, которая, кроме него, обслуживала еще двух инспекторов. В конторах, на стройках, в городе – везде царило ощущение подъема, реально ощутимого сдвига, и город, горделиво похлопывая себя по округлявшемуся животу, словно благосклонно улыбался тем, кто его строил. Тед заразился сознанием важности продвижения вперед, оправданного оптимизма.
В действительности существовал только один Парселл, «брат» был придуман при возникновении фирмы для придания солидности и размаха названию. В конторе он был чем-то вроде анекдота, этот мифический брат, и когда что-то не ладилось – терялись чертежи, оформлялись ошибочные заказы на стройматериалы – говорили, что это дело рук Лефти Парселла. Реальный Парселл, Нолан, был добродушный, веселый, любезный человек лет под пятьдесят, который в тот изобиловавший контрактами год охотно присоединялся к шуткам насчет нахального названия фирмы и несуществующего братца. Нолан Парселл моментально сообразил, что таланты Теда относятся к области планирования, разработки концепций, и доверил ему больше, чем то, на что, казалось бы, он мог рассчитывать со своим опытом. Тед, понимая это, с огромным удовольствием, в чем ни за что бы не признался (никто никогда прежде не оценивал его таким образом), вкалывал по двенадцать, четырнадцать часов в сутки, чтобы оправдать доверие. Люди, находившиеся под его началом, были склонны считать его человеком упрямым, лишенным чувства юмора, нетерпеливым, когда они не соображали тотчас, что он задумал, даже если он не всегда мог ясно выразить свои мысли, но результаты его деятельности были неоспоримы, и если они и считали его замкнутым и необщительным, то тем не менее уважали. Торговый центр Восточного Грейдона был закончен досрочно и с экономией сметы, и Теда назначили руководить более крупным проектом – строительством центра в Диэртоне, а затем, два года спустя, – возведением Кеннелли-плаза с девяносто двумя магазинами и водопадом в интерьере.
Энн, занятая ребенком, детскими смесями, первыми шагами и зубами, в те ранние годы словно целиком погрузилась в этот пропахший тальком мир, по очереди переходя от усталости к исступлению и тревоге. Случалось, она по целым дням, неделям не общалась с другим взрослым человеком. Оглядываясь назад на то время, она могла лишь вспомнить, как виделась с Тедом, говорила с ним, прикасалась к нему поздней ночью – два силуэта в 4 часа утра, тени в беспросветном мраке.
Она составляла списки. Списки того, что нужно было сделать, на каждый день: сходить в аптеку за ушными каплями для Джулии, пропылесосить, позвонить Сэнди, вымыть голову. Список качеств, которые она стремилась обрести: терпение, тактичность и новое – после того, как она прочла книгу, которую дала ей Сэнди, – уверенность в себе. Списки, которые, как она надеялась, помогут ей заполнить долгие часы в доме, где она, даже когда была по горло занята, казалось, вечно ждала Теда.
Она тщательно планировала время. Завтрак ровно в 7.15, стирка по вторникам, ужин при свечах по субботам – неважно, какой. Она словно верила, что эти расписания, если их строго придерживаться, обеспечат ту прочность, то соединение, которое, казалось, так естественно появляется в каждой семье, кроме ее собственной. Глажка по средам, жаркое по четвергам.


Но эти графики, которые когда-то казались Теду забавными и даже умиляли его, с годами начали превращаться в некий монолит, выраставший перед ним, окружавший его, отрезая доступ воздуха, заставляя его задыхаться.
Он взглянул на часы над столом. Шесть сорок пять. Как раз то время, когда он должен быть дома. Он наклонился вперед, кресло на колесиках скрипнуло. Нахмурился. Набрал номер.
– Я немного задерживаюсь, – сказал он ей. – Надо еще просмотреть кое-какие бумаги.
В 7.30 он позвонил снова.
– Это займет несколько больше времени, чем я рассчитывал.
И еще раз, в восемь часов.
Когда он приехал домой после девяти, четвертый вечер подряд, Энн стояла на кухне спиной к нему, перемешивая салат, который приготовила много часов назад, вилка и ложка громко звякали друг об друга.
– Я, по крайней мере, звонил, – сказал он.
– Если ты собираешься вернуться домой в девять, почему ты так и не скажешь? Тогда я смогу распланировать вечер. Чего я не выношу, так это быть связанной. Ждать.
– Ну так возьми и делай, что хочешь. Я не просил ждать меня.
– Но ты же знаешь, что я буду ждать.
– Кто же в этом виноват?
Время от времени она пыталась сделать так, как предлагал он, распланировать вечер так, словно и не ждет его, но побороть привычку было трудно, и даже когда она ужинала без него, купала Джулию и укладывала спать, смотрела телевизор, она прислушивалась, тревожилась, ждала его.


Сэнди сидела за столом на кухне у Энн, перед ней лежала стопка «Кроникл». Несмотря на то, что к этому времени статьи за ее подписью уже года два появлялись в газете довольно регулярно, Энн все еще вырезала каждую и даже просила Сэнди принести лишние экземпляры с серией заметок об успешных попытках округа добиться отмены строительства атомной электростанции в его окрестностях. Историю подхватили телеграфные агентства и перепечатали некоторые газеты по всей стране.
– Ничего не могу поделать, я горжусь тобой, – сказала Энн с улыбкой. На восьмом месяце второй беременности ее лицо стало одутловатым, и улыбка тонула в расплывшихся щеках. На этот раз вес был просто весом, тем, от чего необходимо избавиться как можно быстрее.
Сэнди отодвинула газеты в сторону. В последние несколько месяцев она частенько приходила к сестре ужинать, якобы для того, чтобы составить ей компанию, когда Тэд задерживался в конторе. Она являлась, вооружившись списком новых слов, которые недавно узнала и хотела, чтобы Энн заучивала их, повторяя и втолковывая их серьезно, настойчиво и терпеливо: маниакально-депрессивный, недееспособный…
– Ну какая разница, как это назвать? – спрашивала Энн, – Эстелла такая, какая есть.
– Как ты не понимаешь, у этого есть название. Это не просто Эстелла. Не то, что она сделала с нами. Не что-то неопределенное, Энн. Это реальность. Болезнь. У нее есть название и признаки.
– Все равно не понимаю, каким образом от этого что-то меняется.
– Меняется наше отношение. Это не наши фантазии, мы не выдумывали ее. Это не наша вина.
Энн немного помолчала.
– Ты думаешь, если наклеить на Джонатана и Эстеллу ярлык и поместить их в коробочку, то отделаешься от них? Разве ты не можешь просто принять их такими, какие они есть?
– Нет. А ты можешь?
Энн ничего не ответила.
Придя домой, Тед открыл пиво и сел вместе с ними за стол, поставив бутылку прямо на «Кроникл».
– Славная работа, Сэнди, – язвительно заметил он.
– В чем дело? Тебе не понравился мой синтаксис?
– Да нет, по мне твой синтаксис вполне хорош, – сказал он, улыбаясь. – Со стилем у тебя все в порядке. Вот тема – другое дело.
– И что все это должно означать?
– А то, что эта самая электростанция, против которой ты так выступала, могла бы дать городу много рабочих мест, которые нам сейчас так отчаянно нужны.
– Тед, – вмешалась Энн, – мне казалось, ты был против этой электростанции. Ты сам говорил, что они недостаточно в этом разбираются.
Он пропустил ее слова мимо ушей.
– Что за ощущение, когда обладаешь такой властью? – спросил он у Сэнди.
– А я и не подозревала, что обладаю какой-то властью. Но уверена, что если бы это было так, то было бы просто замечательно.
Тед засмеялся.
– Не сомневаюсь.
– Тебе лучше знать, – продолжала Сэнди. – По-моему, в этом доме вся власть в твоих руках.
– Вот как ты считаешь?
– Угу.
– Откуда такие познания?
– Отнеси это на счет моей исключительной наблюдательности.
Тед улыбнулся.
– Что ж, внешность бывает обманчива. За симпатичной наружностью твоей сестры скрывается на удивление упорное стремление поступать по-своему. Правда, Энн?
Они оба посмотрели на нее.
– Пошли вы, – произнесла она так тихо, что в первый момент они оба подумали, что ослышались. – Пошли вы оба. – Она вскочила из-за стола и быстро вышла.
Взгляды Сэнди и Теда встретились, и они поспешно отвели глаза в сторону. Сэнди последовала за Энн в гостиную.
– Энн?
– Оставь меня в покое, ладно?
– Извини. Я не понимаю, в чем дело, но все равно извини.
– Думаешь, раз я не пишу для какой-нибудь дурацкой газеты, значит, я идиотка. А, черт, что я вообще понимаю, у меня даже работы нет. Все простые ответы знаешь только ты.
– Ох, Энн, я никогда не имела в виду ничего подобного. Мне это даже в голову никогда не приходило.
– С чего ты так уверенно судишь о моей жизни?
– Извини. Пожалуйста.
Энн вздохнула.
– Я позвоню тебе завтра, – предложила Сэнди, подхватив свои вещи, стоя с ключом от автомашины в руке. – Договорились? Договорились, Энн?
– Конечно.
Когда Тед услышал, как закрылась дверь, он подсел к Энн на диван.
– Я ничего особенного не хотел сказать, – произнес он и прижался к ней. – То есть, я имею в виду, мне нравится это твое стремление. Ну, давай поцелуемся. Давай. Вот так-то лучше.


Трехлетняя Джулия бежала впереди них, ее крепкие ножки так и мелькали, направляясь прямо к ступенькам при входе. Она поздно начала ходить и с тех пор с редкостной сосредоточенностью наверстывала упущенное. Одним из первых она выучила слово «я», и хотя теперь уже произносила полные и понятные предложения, стоило ей расстроиться, особенно если кто-то пытался сделать за нее то, что она точно могла бы сделать сама, язык и воля все еще сталкивались в вихре «я-я-я-я», пока она не добивалась своего. Энн никогда прежде не слышала, чтобы ребенок в ее возрасте совершенно спокойно и охотно оставался в комнате один.
Энн шла на несколько шагов позади, держа Эйли, завернутую в желтое, связанное крючком одеяло, рядом с ней – Тед, нагруженный двумя коробками книг. В тот день они уже пять раз ходили туда-сюда, этот был последним. Коробки и узлы все еще громоздились у входа в их новый дом на Сикамор-стрит, и Тед при входе споткнулся об них.
– Нет ничего лучше своего дома, – сказал он, поднимаясь с кучи вещей на полу.
Энн отнесла Эйли в пустую спальню, где заранее поставила кроватку, и осторожно уложила. Пол, стены и окно были еще голыми, и когда она обернулась на пороге, ей показалось, что она неосторожно оставила ребенка плавать в таком огромном пустом пространстве. В соседней комнате Джулия стояла у окна – ее глаза были как раз на уровне подоконника – и выглядывала во двор с удовлетворением новоиспеченного владельца. Она не слышала, как Энн прошла мимо, раскладывая на кровати свое любимое одеяло, малиновый прямоугольник в мелкую крапинку.
Энн тихонько спустилась по лестнице и остановилась возле Теда, который удерживал на перилах металлический ящик с инструментами.
– Чувствуешь себя взрослой? – спросил он с улыбкой.
– Скорее самозванкой. Ты думаешь, мы потянем все это?
– Ты имеешь в виду материально?
– Я имею в виду все вместе.
Он засмеялся и притянул ее к себе.
– Да.
Она поцеловала его шею сбоку, и его запах, его тепло пробудили в ней нечто, в последнее время слабое, едва заметное. Он почувствовал, как раскрылись ее губы, встретил их, просунул руку ей под свитер. «Не здесь», – прошептала она уже слегка охрипшим голосом, и он втолкнул ее в просторный и пустой гардероб рядом, где, стоя в темноте, они приникли друг к другу с торопливым, отчаянным и неутолимым желанием.
– Слышал? – прошептала она, прижавшись вспотевшим лбом к его груди.
– Что?
– Тс-с-с.
Она поправила свитер, застегнула джинсы и, чуточку приоткрыв дверь, увидела Джулию, сидевшую на нижней ступеньке, прижав к уху малиновое одеяло.


Когда после нескольких лет подъема спрос на строительство торговых центров упал и дела фирмы пошли хуже, Нолан Парселл, озабоченный тем, чтобы не потерять Теда, поручал ему даже самые мелкие проекты, пристройки, внутренние дворики, гаражи. Сам Парселл становился все сварливее, и по тем сердитым фразам, которые вырывались у него, когда он терял осторожность, было очевидно, что фирма обременена долгами, в которые влезла в то время, когда казалось, что конца расширению строительства не будет. «Лефти были нужны деньги, – ворчал он. – Тупой жадный ублюдок».
Тед, привыкший руководить бригадами и заниматься одновременно несколькими проектами помельче, вдруг обнаружил, что снова загружены ерундой. Всякое сочувствие, какое он, возможно, и испытывал к Парселлу, пропало из-за его собственного сильнейшего разочарования и усиливавшейся желчности Парселла.
Теперь Тед задерживался в офисе, чтобы отксерокопировать списки клиентов, разобраться в сметах, накладных, поставщиках стройматериалов, транспортировщиках, страховке. Засунув бумаги с цифрами и именами в карман пиджака, он переходил улицу и в «Блуберд-Инн» встречался с Карлом Фрименом, чтобы выпить пива и разработать стратегию. Лишь постепенно отвлеченные размышления двух товарищей по работе начали обретать весомость, и они стали серьезно рассматривать вероятность и, наконец, возможность. Почему бы нет?
Эти планы начали возникать в его разговорах с Энн, пока не стали почти такими же, как в их первые ночи в мотеле «Е-Z», когда он впервые дал волю мечтам. И вот, после стольких лет, у него появился шанс на независимость, самостоятельность, положение. Каждое предложение, каждый шаг, с которыми он приближался к осуществлению этой мечты, казалось, придавали ему смелости, и по дому разлилось напряжение, наэлектризованность, которой заражалась Энн и даже девочки; может быть, это и есть тот случай.


Накануне открытия фирмы «Уоринг и Фримен» в новом офисе в западном конце города организовали вечеринку. Всю предыдущую неделю Теда одолевала бессонница, которая не то что утомляла его, а скорее подстегивала его нетерпение, так что, в конце концов, он просто не мог усидеть на одном месте даже чтобы поесть или лежать достаточно долго, чтобы отдохнуть. Днем он находился в офисе вместе с Карлом и новой секретаршей, Рут Бекер, разглядывая молчащие телефоны, белые, элегантные, многофункциональные, листая роскошный ежедневник, который подарила ему Энн, прихлебывая припрятанное в столе виски, которое не оказывало на него никакого заметного действия, растворяясь в горячке его возбуждения.
Энн нарядила девочек в парадные платья, белые гольфы, переднички, хотя Джулия в свои девять лет уже считала себя слишком взрослой для подобных вещей. Все трое устроились на переднем сиденье «бьюика» Энн. На заднем сиденье находились цыплячьи крылышки в кунжуте, фаршированные грибы, домашние шоколадные пирожные с орехами. Жена Карла, Элис, готовила пунш, а мужчины заполнили специальные корзины льдом и поставили охлаждаться напитки.
Когда они приехали, в здании было уже полно людей, которых Энн никогда раньше не встречала – подрядчики, электрики, местные торговцы, будущие клиенты, а также семья Карла. Столы, окна, полы – все сияло полной, чистейшей новизной. Энн поставила еду на стол, который приготовила Элис, и смотрела, как девочки отделялись от нее, сначала Джулия, потом Эйли. Она разглядела Теда в другом конце комнаты, он похлопывал по спине какого-то коренастого краснолицего человека и в то же время взгляд его быстро, слишком быстро блуждал вокруг, не задерживаясь ни на ком, ни на чем. Углы губ кривились, определенно выражая неудовлетворенность, которой не возникало в эти месяцы подготовительной лихорадки.
– Что это с ним?
Энн обернулась и увидела Сэнди, достававшую из корзины бутылку пива.
– Не знаю. Может, депрессия. Они так напряженно работали ради всего этого. Сделай мне одолжение. Пойди скажи ему, как замечательно выглядит офис.
Сэнди улыбнулась.
– Я сама покладистость.
Энн наблюдала, как она прошла сквозь небольшую толпу к Теду, приподнялась, здороваясь, поцеловала его, и впервые за этот вечер плечи, лицо и глаза Теда расслабились. Их голоса сливались с негромким гулом других, и как Энн ни старалась, она не могла расслышать, чему они засмеялись, сначала Тед, потом Сэнди. Их разговор прервался лишь, когда к ним подошел Карл с каким-то человеком, с которым он хотел познакомить Теда.
– Задание выполнено, – доложила Сэнди, возвращаясь к Энн.
Но когда Энн, Тед и девочки уходили – последними, – Тед выудил из лужи в корзине бутылку пива, осушил ее двумя долгими глотками и отсалютовал пустой бутылкой пустому офису.
– Добро пожаловать на всю оставшуюся жизнь, – провозгласил он.
– Я поведу машину, – сказала Энн, когда Тед снова потянулся к корзине, чтобы захватить еще одну на дорогу.


Она сняла с девочек выходные платья и уложила, заботливо подоткнув одеяла. Когда она вернулась в свою спальню, Тед валялся на кровати в одежде, уставясь в потолок.
– Хочешь поесть? – спросила она.
– Нет.
– Ты целый день ничего не ел.
– Что ты заладила? Я же сказал, нет.
Она тихонько начала раздеваться, опасаясь, что достаточно любого неожиданного движения, любого резкого звука, чтобы он завелся.
– Что с тобой? – проворчал он у нее за спиной.
– Ничего.
– Ладно.
– Тебе следовало бы быть поаккуратнее с выпивкой, – сказала она, оборачиваясь к нему.
Он так и взвился.
– Да пошла ты к дьяволу. Никто никогда не указывал мне, что делать, и не тебе сейчас начинать.
– Я и не указываю тебе, что делать.
– Не указывай мне, что делать, – твердил он, не обращая ни на что внимания, – не указывай, и все. Слышишь? – Он раздевался, выпаливая эти слова, и его покрасневшее лицо все больше багровело. – Что ты о себе воображаешь, черт возьми? Мне всегда приходилось самому о себе заботиться, и у меня это отлично получалось. Не лезь ко мне с указаниями. – Он скомкал в руках рубашку, сминая ее пальцами в тугой узел в такт тупо повторявшимся словам. Она замерла, как-то бесстрастно, словно со стороны, прикидывая, швырнет ли он в нее – от этой мысли прямо пробирала дрожь, тогда все стало бы таким четким, определенным, – но он вместо этого швырнул ее на пол, куда она опустилась совершенно бесшумно, несмотря на приложенное усилие.
Они легли спать, не обменявшись больше ни единым словом. Среди ночи Энн разбудил звук падения тела на пол в центре спальни. Она подскочила к Теду как раз в ту минуту, как глаза его закатились и челюсть отвисла. Она звала его по имени, поворачивала его голову, посеревшее лицо, но он не отзывался – мертвый, далекий. Она, спотыкаясь, кинулась к телефону на тумбочке и набрала 911. «У моего мужа сердечный приступ», – задыхаясь, выпалила она, любовь и все давно ожидаемое ощущение неизбежности ее утраты снова нахлынули с одинаковой безысходностью. Но, уже диктуя диспетчеру адрес, она услышала, как Тед захрипел и пролепетал что-то бессвязное, приходя в сознание, заливая мочой себя и ковер.
– Мне показалось, что ты умер. – У нее в глазах стояли слезы.
– Извини, – прошептал он. – Извини, извини.
Она помогла ему сменить мокрое белье и лечь в постель.
– Извини, извини, – бормотал он, снова проваливаясь в сон.


Тед с головой ушел в свое новое дело и усилия, которые требовались, чтобы сдвинуть его с мертвой точки. Они с Карлом тратили долгие часы на то, чтобы обхаживать клиентов, следить за конкурентами, учиться работать вместе. После нескольких неудачных проб и ошибок они решили, что обсуждать с клиентами контракты и расценки будет Карл. Ему нравились переговоры, взаимные уступки, споры и торговля – все то, чего терпеть не мог Тед. Сначала Карл подтрунивал над ним: «Расслабься, развлекайся. Все это входит в правила игры». Но, если кто-нибудь спрашивал Теда, во сколько обойдутся окна или электропроводка, он воспринимал это как проявление неуважения лично к нему и вечно был на грани того, чтобы рявкнуть: «Черт возьми, платите, либо проваливайте». Самое большое удовольствие он получал непосредственно на строительных площадках, когда собственными руками трогал инструменты и материалы, вдыхал запах свежей древесины.
И все же работа не поглотила его целиком, не ослабила беспокойства. И что-то произошло: Энн утратила веру в него. Сначала она думала, что это как с любовью, что она может скрываться и возрождаться вновь, но вскоре обнаружила, что, однажды потерянная, вера исчезает навсегда.
Тед видел в ее глазах эту матовую пустоту там, где раньше была вера, и впервые он терзался мыслью о возможности потерять ее, потерять то, что, несмотря на все перемены, он с самого первого дня их брака считал непреложным фактом, неизменностью, чем-то, что не нуждается каждый день в проверке и восстановлении.


Энн каждое утро вставала рано, одевала девочек в школу, варила им кашу. Она любила сидеть напротив них, смотреть, как они пьют молоко, как держат стакан обеими руками, широко раскрыв глаза, уставившись в какую-то точку в пространстве. Такие серьезные и сосредоточенные, словно смотрят в саму бесконечность.
Пока с какого-то момента они уже брали стакан не обеими руками, а небрежно, одной. Торопливые. Повзрослевшие. Все шло к тому, что они будут потеряны для нее.
Она решила взяться за благотворительную работу. Не совсем бескорыстно. Она надеялась, что заведет достаточно много знакомств, что у нее будет достаточно встреч, чтобы заполнить ежедневник в переплете из красной кожи, купленный в тот день, когда она приняла это решение. Самостоятельность казалась ей чем-то таким, что можно отработать, выучить через повторение. Она записалась на работу при больнице два дня в неделю по программе помощи – читать слепым.
Она сидела в стеклянной кабине с Марком Карински, красивым сильным мужчиной сорока четырех лет, который постепенно терял зрение из-за retinitis pigmentosa, неизлечимого заболевания глазной сетчатки. «Похоже на то, как с зеркала осыпаются осколки, – объяснил он ей. – В каких-то местах еще видно отражение, а в других – ничего». Он когда-то работал на «скорой», но теперь больше ни имел этой возможности. Однако ему все еще нравилось не отставать, быть в курсе дела по своей профессии, и каждую неделю он приносил бюллетень по заболеваемости и смертности, содержавший статистические данные о смертельных исходах за предыдущую неделю и об их причинах.
– Прочтите мне список, – велел он ей. – И пожалуйста, читайте быстро. Последний раз читали так медленно.
Сухой жар, исходивший от грязной батареи у окна, иссушал губы Энн, пока она читала. Марк открыл маленький пакет с орехами, который он купил в магазине диетических продуктов, и, торопливо проговаривая слова, она слышала, как оболочка раскалывается, ядро отделяется, жуется, проглатывается. Через каждые несколько минут он открывал циферблат на своих часах и дотрагивался до выпуклых цифр. Ровно через два часа после того, как она начала читать, он остановил ее, когда она спешила перейти к следующему параграфу: «Очень хорошо». Она подняла глаза и увидела обращенное к ней бесстрастное лицо. «Увидим ли мы вас в следующий вторник?»
Она было закивала, потом быстро сказала «да».
В тот вечер она попыталась передвигаться по кухне с закрытыми глазами или, чтобы точнее приблизиться к его описанию, загородив глаза чуть растопыренными пальцами. Она лежала в постели возле Теда с закрытыми глазами, по телевизору шел фильм.
– Ты не заболела? – спросил он.
– Просто устала.
К концу недели голени и колени у нее покрылись синяками от ее исследований.
Хотя в программе имелась установка на смену чтецов, чтобы предотвратить возникновение привязанностей, для Марка сделали исключение: ему было так трудно угодить, и вот, наконец, нашелся чтец, которого он одобрил. Каждый вторник и четверг Энн сидела с ним в маленькой стеклянной кабине. Он мог быть вспыльчивым, словно стремился избежать любой неловкости, любого намека на сочувствие, которое могла бы возбудить его прогрессирующая слепота, и поначалу Энн торопилась начать чтение, боясь отнимать у него время неуместной болтовней. Однако мало-помалу они начали разговаривать. Он каждый день часами занимался – ходил к одному китайцу, который учил его самообороне, как почувствовать приближение нападающего, и на его руках бугрились мускулы, выпирая из коротких рукавов рубашек, которые он предпочитал даже сейчас, в разгар зимы. Он рассказал Энн про свою подругу, только что оставившую его после четырех лет, и о своих планах вскоре переехать в Олбани или, может быть, в Нью-Йорк. «Если не можешь водить машину, в провинции жить невозможно, – будничным тоном сказал он ей. – Большие города для слепых гораздо удобнее». Когда заканчивался Бюллетень по заболеваемости и смертности, он просил Энн читать информационный бюллетень организации, к которой он принадлежал, «Светский гуманист». Слова для нее были разъединены, лишены смысла. Существовали только жар от батареи, орехи, ее пересохшее горло, ее желание произвести на него впечатление скоростью и эффективностью чтения.
Дома она грезила о нем, видела странно безмолвные, невнятные сны, сны, где части тела, конечности, туловища проникали друг в друга, где само прикосновение причудливо изменялось.
Однажды в четверг – к тому времени она читала ему уже около двух месяцев – он попросил ее отвезти его домой. «Сосед, который обычно подвозит меня, заболел гриппом», – сказал он ей. Когда они пошли по стоянке к ее машине, он взял ее за руку выше кисти, уверенно обхватив пальцами, словно она принадлежала ему.
Когда они остановились перед его домом, то минуту молча сидели в машине, мотор работал. Она размышляла, спросить или нет, нужно ли помочь ему дойти до квартиры; она никогда точно не знала, какую помощь он сочтет оскорбительной, за что будет благодарен, как и никогда точно не знала, что он на самом деле может или не может видеть. Только она решилась предложить, как он потянулся к ней и поцеловал, отыскав ее губы после самой краткой заминки. Он чуть отстранился, и она ощутила его дыхание, теплое, слегка отдающее запахом орехов кешью. Она закрыла глаза и снова привлекла его к себе.


Они продолжали встречаться в стеклянной кабинке каждый вторник и четверг и внутри ее вели разговоры вежливыми, равнодушными голосами: простой обмен любезностями, чтение и слушание. А после этого ехали к нему домой, где, как только они входили в квартиру, он заботливо включал свет, хотя для него не было никакой разницы.
Внутри все было расположено в определенном порядке. В ящиках белые рубашки лежали справа, темные – слева. В гардеробе одни за другими висели пять пар черных брюк, все с безупречно отутюженными складками. На кухне в три столбика стояли девять банок с томатным супом «Кэмпбелл». Кроме приправ, которыми он не так часто пользовался, обслуга в магазине нагружала его тележку банкой каждого томатного супа, имевшегося в продаже, двадцать семь штук, и он постепенно съедал их. Энн была очарована порядком, дисциплиной и жадной, неутолимой страстью, прорывавшейся сквозь его маску, когда они занимались любовью. Сначала существовало только это, страстная жажда друг друга, стремление встретиться, наполнить, насытиться. Позднее, когда у них стало больше времени, он пробегал пальцами вокруг и внутри самых потайных уголков и складок ее тела, о существовании которых она и не подозревала, прикасаясь к ней так, словно она была незнакомой.
И они разговаривали.
После того, как она уклонилась от его расспросов о муже, детях, их доме, они остановились на более отдаленном прошлом, на детстве, в качестве предмета обсуждения. Отец Марка тоже страдал глаукомой, и Марк вырос в ожидании, когда она доберется до него.
– Даже зная, что она наступает постепенно, я никогда до конца не верил, что она не придет внезапно, что я просто однажды не проснусь совершенно слепым. Каждый день, когда этого не происходило, я считал, что выиграл. Но, даже хотя шансы были пятьдесят на пятьдесят, я почему-то всегда знал, что в конце концов заболею. Иногда мне даже кажется, что она возникла именно из-за этой моей уверенности. Я понимаю, что это чепуха. Мой брат на два года старше меня, и он здоров. Это трудно объяснить.
– Я понимаю, – заметила Энн и рассказала ему про Эстеллу, про то, как она по целым дням не вставала с постели и про ее ангелов, и про свои собственные уловки, чтобы избежать их, – то, о чем она раньше никогда ни с кем не говорила.
– Они тебе не грозят, – заверил он ее.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что ты можешь видеть противника. Это снимает элемент внезапности, так выигрываются сражения.
– Но и ты мог видеть врага.
Марк засмеялся.
– Не знаю, как втолковать вам это, мэм, но я ни хрена не вижу. Черт побери, я даже не знаю, какого у тебя цвета волосы. Я только знаю, что у тебя красивый голос.
– Каштановые, – сказала она.
Она встала, чтобы приготовить чай, и принесла его в постель.
– Ты не сердишься? – спросила она его.
– Ты бы удивилась, сколько в жизни всего, без чего, кажется, невозможно обойтись, на поверку оказывается совершенно несущественным, – ответил он.


Энн очень старалась не менять обращения с Тедом, не нуждаться в нем меньше или больше, и по-настоящему так оно и было. Она не ощущала вины. Все было так, словно Марк, его квартира существовали в каком-то отдельном закоулке времени, двери в который Теду никогда не отыскать. Они были, как дети, играющие в прятки, которые, закрывая глаза, считают, что становятся невидимыми, потому что больше не видят вас.


Однажды она заехала за Марком с утра, и они отправились за двадцать миль в Хэндли, в кинотеатр «Синеплекс». Кроме них, там была лишь горстка людей, и они сидели ближе к концу зала в окружении пустых мест.
В паузах между репликами Энн шепотом пересказывала ему, что происходит, не спуская глаз с экрана, почти прикасаясь щекой к его щеке, ощущая, как он подался к ней, впитывая информацию, нетерпеливыми кивками требуя еще, его восторженное внимание было так же непривычно для нее, как и уверенность собственного голоса, тихого, ровного шума в мерцающей темноте.
Во время одного из ее объяснений мужчина в шерстяной кепке, сидевший впереди за пять рядов от них, обернулся и кинул на нее сердитый взгляд, но она выдержала его, не прерываясь.
В тот день больше ни на что не оставалось времени, и она высадила его возле дома и смотрела, как он напряженно и твердо шел к дверям. Один раз он обернулся, отыскивая в воздухе следы ее присутствия, и в то мгновение ей хотелось лишь выскочить из машины и войти вместе с ним в сумрачную квартиру, но она не шелохнулась, подождала, пока он медленно отвернулся, скрылся, и заторопилась, чтобы успеть домой раньше девочек.


Когда она входила в дом, звонил телефон.
– Алло?
– Здравствуйте. Это дом Энн Ледер Уоринг?
Официальность тона немедленно заставила ее насторожиться.
– Кто говорит?
– Сержант Томазис. Полиция, мэм. Вы дочь Джонатана и Эстеллы Ледер?
– Да.
– Мэм, у меня, я боюсь, у меня для вас печальное известие. Произошел несчастный случай.
– Где они?
– Они скончались.
И потом подробности, где, когда. Тела.
Этот голос и его безумный бред – он все бубнил и бубнил.
Должно быть, Энн повесила трубку, позвонила Сэнди, согласилась, что будет лучше, если Сэнди поедет опознавать тела.
Но все, что она запомнила, – это бесконечная оглушающая тишина и одно слово – тела.
Тела – снова и снова, до тех пор, пока она не готова была на все что угодно, лишь бы заглушить, остановить это.


На похоронах было мало народу. Брат другого пострадавшего водителя, молодой женщины, которая отделалась серьезным переломом ноги, подъехал, но не смог заставить себя выйти из машины. Проводы были слишком малочисленны и скромны. Он наблюдал издалека, потом уехал.
Во время всей церемонии и после нее Энн думала только об одном: когда две машины столкнулись, видели их водители глаза друг друга? Раздробились ли они в паутине разбитого стекла на тысячу, триллион этих застывших, полных ужаса мертвых глаз, огромных, как белая пустая луна? Было ли мгновение, пусть самое мимолетное, когда они поняли, что это и есть конец?
Или, может быть, Джонатан и Эстелла смотрели только друг на друга. Да, это было вполне возможно.


Неделю спустя Сэнди и Энн встретились в сером доме на Рафферти-стрит, чтобы разобрать пожитки Джонатана и Эстеллы. Воздух наполнял знакомый дух гниющей еды и прогорклого жира. На заляпанном черно-белом линолеуме валялись два опрокинутых мешка с мусором, рассыпая по полу вокруг свое заплесневелое содержимое. Пара некогда замороженных котлет лежала на стойке в луже воды.
Энн нагнулась вытереть яичный желток, упавший на ее замшевую туфлю, когда она открыла дверцу холодильника.
– Опять Оззи и Хэрриет не убирались? – спросила Сэнди, входя на кухню.
Энн кивнула, выпрямляясь. Двухлитровые упаковки молока и огромные пластиковые бутылки содовой, еще три коробки яиц – слишком много на двоих, но несомненно, приобретено по неотразимо низким ценам, – всем этим холодильник был набит битком. Она прошла в гостиную и трогала один предмет за другим, желтеющие газеты, влажные полотенца, два нейлоновых пиджака, свисающих с лампы.
– Что нам делать со всем этим барахлом?
– Я за то, чтобы нанять мусоровоз, – заявила Сэнди язвительно, осторожно. Чувство юмора у Энн никогда не проявлялось по отношению к Джонатану и Эстелле.
Но Энн засмеялась, и когда Сэнди вопросительно взглянула на нее, она лишь пожала плечами и вышла.
Энн отправилась в ванную и взяла банку с хной. Какого цвета волосы были в тот вечер у Эстеллы? Была ли кровь на ее кроваво-красных волосах?
Сэнди нашла ее сидящей на холодном полу.
– С тобой все в порядке?
Энн кивнула.
– Знаешь, так странно, но я была не в состоянии заплакать. Ни разу. Даже ни слезинки уронить. Знаешь, что я чувствую, Сэнди? Хочешь знать, какой я чувствую себя на самом деле?
– Какой?
– Свободной.


Однажды несколько недель спустя Сэнди позвонила после полуночи, ее голос был тих, неуверен и печален.
– Я хочу кое-что рассказать тебе.
– Что?
– В последний раз я видела Джонатана и Эстеллу, когда шла обедать в «Джинджер бокс» с той женщиной, которую только что приняли в газету литсотрудником. В общем, я заметила их на другой стороне улицы, за полквартала от нас. Эстелла была в длинной оранжевой юбке и одном из свитеров Джонатана, а Джонатан размашисто шагал, по своему обыкновению сутулясь, запустив руку в бороду. Они выглядели так, словно свалились с луны. Не знаю, Энн, может, я просто немного растерялась от неожиданности, я только не хотела, чтобы они знакомились с этой женщиной, понимаешь? Она же ничего не знала о них, о нас. Они были увлечены разговором, и когда они остановились перед витриной книжного магазина, я быстро провела ее мимо.
Некоторое время слышалось лишь дыхание Сэнди.
– Каждый вечер, лежа в постели, я заново проигрываю то мгновение. Вихляющая походка Джонатана, рыжеватые спадающие волосы Эстеллы, они приближаются ко мне снова и снова. Каждый раз я пытаюсь заставить себя пересечь улицу, поздороваться с ними, представить их той женщине. Но, как бы я ни старалась, мне это никогда не удается.
Она больше не произнесла ни слова и Энн тоже. Они одновременно повесили трубки, и внезапно между ними оказались лишь раскинувшийся по городу покров ночи и ее слова, словно еще один недостающий кусочек от давно потерянной головоломки.


Увидевшись с Энн в следующий раз, Сэнди сказала:
– Что же, для тебя это всегда было легче, правда? Любовь и все такое прочее.


Несколько недель Энн не ходила в больницу читать, сказываясь больной, и наконец предупредила, что увольняется, – все не говоря с Марком. Каждый вторник и четверг она представляла, как он идет по проходу между стеклянными кабинками и находит только того, кто замещает ее. По крайней мере десяток раз она набирала номер его телефона, но всегда вешала трубку, не дождавшись соединения.
Наконец однажды утром, посадив девочек в школьный автобус, она села в машину и поехала через город. Он только вылезал из-под душа, когда она позвонила в дверь, и под чистой белой рубашкой и черными брюками его кожу покрывала мыльная влага. Удивленный ее приходом, он позабыл включить ей свет, и они сидели рядышком в темноте.
– Извини, – сказала она, – мне следовало позвонить.
– Я беспокоился. Мне сказали, что ты заболела.
– Нет, я не болела.
– Что-нибудь случилось?
– Нет. Да. Не совсем. Мне нужно было время, чтобы подумать.
– О нас?
Она заметила, как его тело напряглось, изготавливаясь, настораживаясь, – все эти занятия по самообороне.
– Так дальше не может продолжаться, Марк. По крайней мере, я так не могу. В какой-то момент все оборачивается обманом. Сначала этого не было. Во всяком случае, мне так не казалось. Но это неизбежно. Дело не в Теде, не то чтобы я считала, что обманываю Теда, что бы это ни означало. Но обман не обязательно происходит по отношению к кому-то конкретно, так ведь?
– А я всегда считал, что обязательно, – холодно отозвался он. Он даже не пытался прикоснуться к ней, повлиять на нее. – Скажи, я что же, был для тебя просто экспериментом? Этакий акт милосердия?
– Не надо. Пожалуйста.
– Занятие для скучающей домохозяйки? Положение обязывает?
– Ты знаешь, что все было не так.
– Не уверен, что именно я знаю.
Она попыталась дотронуться до его лица, но он отшатнулся.
– Никто никогда не слушал меня так, как ты, – тихо сказала она.
– Это одно из того, чем занимаемся мы, слепые, – резко ответил он. – У нас нет выбора.
– Извини, – сказала она. – Я-то считала, это оттого, что я, может быть, действительно была тебе интересна.
Они немного помолчали.
– Я замужем, – мягко сказала она.
Он кивнул, вздохнул, встал.
– Я думаю, тебе лучше уйти.
– Но…
– Пожалуйста. Только без этой чуши насчет «не можем ли мы быть просто друзьями», ладно?
– Ладно.
– Пожалуйста. Уходи.
Он обошел диван, прошел по коридору и скрылся. В собственном доме он передвигался без всякой неуверенности, без сознания риска, отмечавшего каждый его шаг за ее пределами.
Энн минуту постояла в темной комнате, а потом вышла, с шумом закрыв за собой дверь, чтобы он знал, что она ушла, что теперь он может выйти.


Существовало одно мимолетное мгновение, каждое утро, когда она только открывала глаза, и день притворялся новым. Но потом все начиналось снова с того места, где кончилось. Сначала Тед предполагал, молчание Энн, ее замкнутость связаны со смертью Джонатана и Эстеллы. Он думал, что это можно переждать, что это пройдет. Но все продолжалось, усиливалось, и постепенно за внешним спокойствием он смог различить, как она осторожно распускает узлы, освобождаясь от него. Впервые он познал разочарование человека, от которого отгородились, который не просто стучится в запертую дверь, но даже не уверен, есть ли за ней хоть кто-нибудь. Она больше не задавала вопросов о его поздних возвращениях, о его настроениях, просто не замечала их. Она больше не боролась с ним и не пыталась успокаивать его. Тед все больше пугался, все больше жаждал хоть какой-нибудь реакции, он пытался задерживаться еще дольше, а когда это не подействовало, не побудило ее интересоваться, где он, он попытался быть таким, каким она всегда хотела его видеть, – вездесущим, услужливым, пытливым. Но ни один путь не возвращал ее ему.
Однажды вечером он рано вернулся с работы и, застав ее за приготовлением рагу из цыпленка, откупорил пиво и прислонился к холодильнику. Девочки были наверху, предполагалось, что они заканчивают делать домашние задания, хотя он слышал звук работающего телевизора.
– Мне казалось, существовало правило: никакого телевизора до ужина.
Энн пожала плечами. Она отошла к раковине сполоснуть фасоль в дуршлаге. Обернувшись к плите, она увидела, как Тед помешал рагу, потом взял солонку и подсыпал соли.
– Что ты делаешь?
– Ты вечно недосаливаешь.
– Если бы мне понадобилось досолить, я бы так и сделала.
– Ты, возможно, в последнее время этого не замечаешь, – язвительно произнес он, – но, кроме тебя, в этом доме есть и другие.
Она смерила его взглядом, потом взяла солонку, отвернула крышку и высыпала все содержимое в рагу. Он уставился на нее – ярость в ее глазах, в его глазах – и бросился вон.
Когда она услышала, как его машина рванула от дома, она спокойно приготовила три сандвича с тунцом, разложила их по тарелкам и, оставив рагу кипеть на плите, отнесла их наверх, где девочки смотрели повторный показ «Я люблю Люси».
– Ужин подан, – объявила она, улыбаясь, усаживаясь на полу между ними.
– А где папа? – с подозрением спросила Джулия.
– Ему пришлось вернуться на работу. Ну вот. Я купила ваши любимые картофельные чипсы.
Девочки ели медленно, между делом бросая на мать быстрые взгляды, считая, что если усиленно всмотреться, они отыщут распорядки и правила, внимание, которые куда-то подевались с недавних пор. Их отсутствие странным образом сбивало их с толку, оставляло в растерянности.
Тед вернулся уже после десяти часов. Он присел на угол кровати, где лежала, закутавшись в одеяла, Энн.
– Прости меня, – тихо сказал он. – Я тебя люблю. Я не понимаю, что происходит, но я тебя люблю.
Она задумчиво посмотрела на него.
– Помнишь, когда-то давно ты сказал мне, что считаешь, будто любовь может существовать без всяких ожиданий? Ты сказал, что любишь именно так. Помнишь? А я еще так рассердилась?
– Возможно, я ошибался.
– Возможно, ты был прав.
– Не делай этого, – попросил он.
– Не делать чего? Не быть такой, как ты?
– В твоих словах такая горечь. Неужели я действительно так сильно тебя обидел?
– Я жалею о том, что сама сделала или не сделала. Ты не виноват в том, что я считала, будто ты так сильно мне нужен.
– Разве это так ужасно – нуждаться в ком-то? Ты нужна мне.
Она засмеялась.
– Наконец-то.
С того вечера тишина разорвалась, сменившись шумными ссорами, которых они раньше не затевали, постоянным противостоянием одной воли другой, потоками брани по самому ничтожному поводу – забыли заправить машину, бросили скомканные полотенца, – всегда заканчивавшимися перечислением прошлых грехов.
Однако бывали мгновения, внезапные озарения, когда обоих потрясала мысль о возможности потерять друг друга, потерять ИХ, и они сходились с глубоким отчаянием супругов, стоящих на грани войны.
Джулия и Эйли казались им обоим зрителями во мраке зала, свет так ослепительно сверкал на их собственной, частной сцене, что они не могли четко различить лица своих дочерей в темноте, только знали об их присутствии там, в стороне.


Однажды в четверг поздней осенью школьный консультант-психолог, миссис Мерфи, позвонила Энн и пригласила их с мужем прийти вечером поговорить о Джулии.
Тед и Энн сидели на двух маленьких деревянных стульчиках перед столом миссис Мерфи, загроможденным горшками с алоэ, кактусами и книгами по детской психологии. У миссис Мерфи были короткие седые волосы, ненакрашенное лицо, крупное ожерелье из кораллов и серебра и серебряные браслеты на руках. В ее речи чувствовался легкий акцент Среднего Запада, и, разговаривая, она наклонялась вперед и вниз, словно за годы бесед с детьми ей приходилось постоянно нагибать голову.
– Происходит ли дома что-то такое, что могло бы беспокоить Джулию? – спросила она.
– Нет, – быстро ответил Тед.
– Почему вы спрашиваете? – удивилась Энн.
– С недавних пор у нее возникли определенные трудности. Я полагаю, вы слышали, что случилось сегодня утром?
– Нет, – призналась Энн, уже чувствуя себя виноватой, нерадивой, безответственной.
– Понятно. Так вот, Джулия швырнула металлическую коробочку с карточками в голову учительнице.
– Боже правый, – воскликнула Энн.
– Она попала в нее?
– Суть здесь едва ли в ее намерении или в отсутствии такового, – твердо заявила Теду миссис Мерфи. – Были и другие инциденты. Нападения на других детей. Ложь при тестировании. Я надеялась, вы сможете помочь нам выяснить, что могло бы вызвать подобные поступки, рассказать, с какими еще проблемами она, возможно, сталкивается.
– Проблемами? – переспросил Тед.
– Какие-нибудь происшествия дома.
– Я ведь сказал вам, все нормально.
– Понятно. Ну что же, вы, конечно, понимаете, что, если хоть что-то похожее повторится, мы вынуждены будем настаивать на постоянном наблюдении психолога, если она собирается оставаться у нас. Между прочим, я весьма рекомендую вам задуматься об этом сейчас же. Прежде чем произойдет обострение.
– Мы подумаем, – пообещал Тед, поднимаясь.
– Надеюсь. – Миссис Мерфи встала и пожала им обоим руки. – Все, знаете ли, может зайти слишком далеко. Никому не хочется, чтобы здесь происходило такое.
Энн и Тед отъехали от школы в молчании, словно миссис Мерфи могла подслушать все, что они бы сказали, использовать против них.
Только когда школа давно скрылась из вида, Энн тихо заговорила:
– Мы не можем так жить дальше.
– Что ты хочешь сказать?
– Ты прекрасно понимаешь.
Тед разогнался, проскочил на вспыхнувший свет, притормозил.
– Почему бы нам не съездить куда-нибудь, только вдвоем? – Его голос оживился, по мере того, как оформлялась эта мысль, обрастая надеждой.
– Куда?
– Все равно. Куда угодно. Куда ты захочешь. В какие-нибудь теплые края. Во Флориду.
– А как с девочками?
– Сэнди может пожить с ними. Энн, не сжигай мосты. Пожалуйста. Просто скажи да. Не ставь на нас крест.
Энн медленно кивнула, и остаток пути они проделали в молчании, а Тед начал придумывать способы, как, призвав в союзники жаркое тропическое солнце, снова завоевать ее.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Деяния любви - Листфилд Эмили

Разделы:
1234567Эпилог

Ваши комментарии
к роману Деяния любви - Листфилд Эмили


Комментарии к роману "Деяния любви - Листфилд Эмили" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100