Читать онлайн Розовое дерево, автора - Кэмп Кэндис, Раздел - Глава XXI в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Розовое дерево - Кэмп Кэндис бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.8 (Голосов: 25)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Розовое дерево - Кэмп Кэндис - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Розовое дерево - Кэмп Кэндис - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Кэмп Кэндис

Розовое дерево

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава XXI

Милли вышла из комнаты Алана, постояв с минуту, медленно стала подниматься к себе наверх. Уставшая от эмоций, бушевавших в ней последние часы, она разделась, повесила одежду на спинку стула, вымылась и надела ночную рубашку. Потом села у окна и стала не спеша расчесывать волосы, разделяя их на тонкие пряди.
Она понимала, что ей придется оставить Джонатана. Это очень больно, но надо прекратить их роман, такой сладкий и, в то же время, такой жестокий, полный смеха, страсти и горечи. Наступило время, когда нужно, наконец, встать перед лицом реальности. Она не может и дальше беспечно плыть в тумане, надеясь, что нигде впереди не натолкнется на скалу.
Она встала и выглянула в окно. Прислонилась лбом к холодному стеклу. Где-то внутри нее все еще горел огонек страсти, разожженный Джонатаном в этот вечер; незатухающее пламя рисовало в ее вооброхении картины возможного будущего — если бы она смогла оставить своего брата одного. Но она знала, что не способна сделать такое, не хочет этого. Она навсегда останется старой девой. Навсегда непорочной. Она так и не узнает счастья прикосновения губ, рук Джонатана. Милли сжимала и комкала ткань ночной рубашки, охваченная внезапной страстью и отчаянием.
Это несправедливо! Сердце разрывалось при мысли о том, что ей придется оставить мечты о замужестве, надежду любить и быть любимой Джонатаном. Она никогда не узнает, как это — лежать в объятиях Джонатана, положив голову ему на грудь и слушая биение его сердца. И никогда не утолить этой жажды, сжигающей ее изнутри; она никогда не испытает того ощущения, о котором с мягкой таинственной улыбкой говорила Сьюзан. Она будет становиться старше и старше, так и не узнав, как это; будет завидовать кузинам и подругам. Это слишком жестоко! Должна ли она отказаться от всех надежд? От единственного в ее жизни мужчины, разбудившего в ней такие чувства?
— Нет! — Милли отпрянула от окна, и вдруг поняла, что громко выкрикнула это слово.
Она не хочет отказываться от всего! По крайней мере, она может сохранить для себя этот маленький лучик счастья. Она может быть с Джонатаном, может испытать, что это такое — быть любимой им, и она сохранит это воспоминание до конца своей жизни; оно будет согревать ее всегда.
Не оставляя времени на раздумья, Миллисент вытащила из комода шаль, сунула ноги в мягкие домашние туфли и выбежала из комнаты. Спустившись по задней лестнице, она перевела дыхание на крыльце, набросила на плечи тонкую шаль. Было уже по-вечернему прохладно. Милли пересекла двор и остановилась у дверей Лоуренса. Минуту она колебалась, но потом постучала.
Бетси не должно быть дома, она знала это. Девочка осталась у Берты со своей подругой Анабель. Джонатан один. Она старалась не думать о том, как он отреагирует на ее предложение. Об этом было слишком страшно задумываться.
За дверью послышались шаги, и на пороге появился Джонатан. В его руке была керосиновая лампа, и свет от нее падал на его лицо.
— Миллисент? — В голосе прозвучало удивление, и он поднес лампу поближе, чтобы лучше рассмотреть ее. — Что ты здесь делаешь?
— Я… я пришла, чтобы увидеть тебя, — задыхаясь, произнесла Милли. Теперь, когда она была здесь, все слова куда-то исчезли. Что, если он откажется? Что, если он не хочет быть с ней?
Джонатан выглядел встревоженным, но отступил назад, пропуская ее в дом.
— Входи. Что-нибудь случилось?
— Нет. — Милли вошла в прихожую, и Джонатан закрыл за ней дверь.
Минуту они молча смотрели друг на друга. Милли опустила глаза. На щеках выступил румянец. Она чувствовала себя нелепо и ужасно, но сейчас было уже поздно отступать. Она решила довести все до конца.
Джонатан перевел взгляд с ее лица ниже, увидел ночную рубашку, наброшенную шаль, аккуратно расчесанные волосы, волной спадающие на плечи.
— Может быть… ты пройдешь в гостиную? Миллисент покачала головой, не в силах говорить. Ей не хотелось идти в таком виде в гостиную, где она будет смотреться по меньшей мере глупо. Она жалела, что нет какого-нибудь более простого и легкого способа дать понять ему, зачем она пришла, не прибегая к словам. Но такой способ не приходил ей в голову.
Она распрямила плечи и подняла голову, встречая его взгляд.
— Я пришла спросить, не можешь ли ты…
— Не могу ли я — «что»? — спросил он вежливо, и брови его озабоченно сдвинулись.
— Не можешь ли ты… — она закрыла глаза и выдохнула, — взять меня к себе в постель?
— Что?! — Его нижняя челюсть отвисла. Он поставил лампу на стол. — Миллисент, о чем ты, черт возьми, говоришь?
Миллисент в инстинктивно-защитной реакции вскинула подбородок.
— А ты не понимаешь? Я прощу тебя… — Она не могла придумать ни одной подходящей фразы. Ни одна леди никогда не говорила ничего подобного, а эвфемизмы, которые ей приходилось слышать, будут звучать здесь абсолютно по-идиотски. Едва ли она сможет предложить ему что-нибудь типа «воспользуйтесь подходящей ситуацией» или «лишите меня невинности, пожалуйста». Но разве нет таких слов, которые бы обозначали, что она пришла к нему по своей воле?
— Заняться с тобой любовью? — произнес он тихим и, как ей показалось, немного напряженным голосом.
— Да.
— Ты хочешь, чтобы мы сделали это сейчас? — Он сжал кулаки и тут же разжал их. Потом нервно обхватил себя руками, прижав ладони к ребрам. — Я не понимаю… Ты серьезно?
— Конечно, серьезно! — крикнула Миллисент, разозленная явным отсутствием его интереса. — Неужели ты думаешь, что я ради смеха разыгрываю комедию? — Она резко повернулась и быстро направилась к выходу.
— Нет, постой! — Он схватил ее за руку. — Черт возьми, ты не можешь уйти прямо сейчас, после этого маленького потрясения!
— Я не хотела поставить тебя в неловкое положение, — мрачно сказала Милли, не глядя на него. — Ладно, все в порядке! Если ты против, я…
Джонатан сдержал проклятье.
— Боже мой, Милли, естественно, я хочу тебя! Я… Но ты просто потрясла меня. Все так неожиданно… Я не могу понять, почему ты просишь меня об этом. Почему ты…? Это, должно быть, противоречит всему, чему тебя учили, всему, во что ты веришь?
— Почему что я хочу тебя! — горько ответила Миллисент, не отводя от него своего чистого решительного взгляда. — Я хочу чего-то и для себя тоже.
— Миллисент… — Невольно его взгляд вновь скользнул по ее фигуре.
От этого взгляда Миллисент стало жарко, она уронила шаль на пол. В свете лампы были отчетливо видны линии ее тела и темные кружки затвердевших под его взглядом сосков, выделяющихся под тонкой тканью ночной рубашки.
— Миллисент… — повторил он и шагнул к ней, не отрывая взгляда от ее груди. — Ты очень красивая. Я не могу не хотеть тебя. Но — ты уверена в себе?
— Вполне. — Ее голос задрожал, но на этот раз не от неуверенности, а, скорее, от ожидания в его глазах.
Джонатан взял ее руку, поднес к губам и мягко коснулся ими ее ладони. От этого прикосновения все внутри нее оборвалось. Миллисент почувствовала, что ее живот стал горячим и как будто потяжелел, а грудь внезапно сделалась такой чувствительной, что она ощутила касание ткани о соски и их ответную реакцию.
Джонатан зажмурил глаза, как от боли и, наклонив голову, снова поцеловал ее ладонь так же медленно и нежно.
— Если бы я был джентльменом, — пробормотал он, — я бы не согласился…
Колени Миллисент ослабли, и она качнулась в его сторону.
— Я бы напомнил тебе, что это безнравственно, — продолжал он, — и что завтра утром «вы будете раскаиваться»… — Его губы ласкали мягкую, нежную кожу запястья. — Но ты знаешь, что я не джентльмен.
— Я знаю… — Ее голос был чуть-чуть громче шепота. Его поцелуи творили что-то странное с ее чувствами. — И я рада этому.
Джонатан засмеялся, а ощущение его дыхания на коже пронизывало ее насквозь.
— Ах, Миллисент, когда-нибудь ты пострадаешь от своей честности! Благодари за это Бога.
Джонатан поднял голову, а его рука легла ей на шею. Он, не отрываясь, смотрел на нее, затем наклонился и поцеловал, вначале легко, а затем со все возрастающей страстью. Миллисент охватила дрожь от силы его чувств, и руки непроизвольно обняли его плечи. Он обхватил ее, сильно прижал к своему телу и жадно впился в губы.
Ласки его языка были настолько нежными, медленными, возбуждающими, насколько были настойчивы и требовательны его губы. Из груди Миллисент вырвался стон. Она почувствовала, что ее тело стало чужим и неуправляемым. Новое, незнакомое ощущение пугало ее, и в то же время ей хотелось этого еще и еще.
Когда Джонатан отпустил ее, он дышал, как после быстрого бега; лицо его пылало, а глаза неестественно блестели.
— А теперь прикажи мне остановиться, — переводя дыхание, хрипло произнес он. — Или я уже не смогу сделать этого.
— Люби меня, — прошептала она.
Ноздри Джонатана рассширились, а руки еще крепче сжали ее. На секунду Милли показалось, что сейчас они упадут на пол, и все произойдет прямо здесь, но он взял ее за руку и, схватив керосиновую лампу, повел по лестнице в свою комнату.
Оказаться наверху в его доме было довольно необычно. Она всего-то несколько раз была в доме Лоу-ренсов и никогда не поднималась на второй этаж, где располагались спальни. Это была незнакомая, чужая комната — комната мужчины. Свет лампы освещал только небольшое пространство темного коридора перед ними, а все остальное пряталось в тени, что придавало помещению еще более чужой вид. Милли шла очень осторожно, на цыпочках и чувствовала себя виноватой, будто совершила грех, нарушив запретную «мужскую» зону.
Джонатан задержался у двери в свою комнату, оглянувшись и поджидая ее. Миллисент тоже остановилась. Это была его спальня. Ей показалось, что она здесь лишняя. Это ее чуть-чуть напугало и в то же время разожгло и взволновало.
Она впервые оказалась в мужской спальне, если не считать комнаты ее брата и отца. Быть здесь уже означало какую-то близость, родственность — ощущения, которые она не испытывала больше ни с кем, кроме Джонатана. И хотя она только что страстно целовала его, так крепко прижималась к нему, что не могла дышать, сейчас ей все же казалось, что она нарушила какую-то границу, которую нельзя было переходить.
Сегодня ночью она узнает его так, как не знала никогда раньше, и он ее тоже.
Миллисент повернулась и пристально посмотрела на Джонатана. Будто бы почувствовав растерянность и смущение, охватившее ее, он улыбнулся, протянул руку и нежно и легко погладил ее по щеке.
— Боишься?
Миллисент кивнула:
— Немного…
Она едва дышала, сердце колотилось, и она уже не могла отделить страх от возбуждения и ожидания.
— Не волнуйся. — Он нежно обнял Милли, прижавшись щекой к ее волосам. — Я не буду спешить и сделаю все возможное, чтобы не причинить тебе боль.
Она вообще-то не очень беспокоилась о физической боли, хотя, насколько слышала, боль должна быть, по крайней мере, в первый раз. Она боялась чего-то неизвестного, нового; наверное, в ней что-то произойдет, она изменится, но насколько будет хорошо Джонатану?
Завтра она уже не будет прежней Миллисент Хэйз, и она не представляла, какой станет та, новая Милли, да и вообще хочет ли она стать другой.
Она повернула к нему лицо; глаза ее блестели. Джонатан глубоко вздохнул, охваченный страстью и любовью; заглянув в ее сияющие глаза, он наклонился и поцеловал ее. Потом он целовал ее снова и снова — в губы, щеки, уши, шею — нежно, затем страстно; медленно, потом быстро и настойчиво. Миллисент будто таяла, отдавая свое тело его жадным губам, все ее страхи и нервозность улетучились, сменившись собственной страстью. Она бессознательно застонала, обвив его руками. Джонатан задрожал, впившись пальцами в ее тело.
Его руки медленно спускались по ее спине к изгибу бедер и потом к ногам; а затем вверх, к мягким выпуклостям груди. Он накрыл их ладонями и начал нежно гладить через рубашку отвердевшие соски. Миллисент затаила дыхание, ошеломленная новой чувственностью, которая разлилась по ее телу при этих прикосновениях. Она никогда даже не могла вообразить, что можно чувствовать такое. Она жаждала ощутить его руки каждой клеточкой своего тела, испытать прикосновение его обнаженной кожи к своей.
Джонатан неохотно отпустил ее, сделал шаг назад, а потом начал медленно, немного подрагивающими пальцами расстегивать пуговицы своей рубашки. Миллисент, не в силах оторваться, смотрела, как он расстегивал и снимал рубашку, обнажая загорелую грудь. Кожа его была гладкой, светло-коричневые волосы сужались к животу буквой V. Джонатан сбросил туфли и снял оставшуюся одежду. Миллисент увидела стройные, гладкие линии его ног и бедер.
Когда она, наконец, поняла, что перед ней стоит обнаженный Джонатан Лоуренс, краска стыда из-за собственного любопытства залила ее лицо, хотя, в то же время, она была так очарована и возбуждена, что не смогла отвести взгляд от его тела.
Она не ожидала, что он будет раздеваться вот так, при свете, хотя призналась себе, что было этому рада. Вид его мускулистого тела смущал ее, разжигал горячее страстное желание, которое поражало ее своей силой.
Джонатан подошел к Милли и коснулся края ее ночной рубашки, медленно стал поднимать его вверх, открывая ее ноги и бедра, затем осторожно снял рубашку через голову. Его взгляд остановился на ее груди, высокой, с розовыми, твердыми от прикосновения воздуха сосками. Под взглядом Джонатана они еще больше набухли, и вся грудь стала вдруг болезненно чувствительной. Миллисент почувствовала, как между ног начало что-то жарко и настойчиво пульсировать. Она поняла, что ей нравится, когда Джонатан смотрит на ее обнаженное тело, что она дрожит от его обжигающего взгляда, скользящего по ее фигуре, тает от него.
— Как ты красива, — тяжело дыша, сказал он.
Его руки возвратились к ее груди; пальцы так осторожно касались ее, будто это было нечто бесценное и хрупкое. Кончики его пальцев словно внимательно изучали ее тело. Он гладил шелковую кожу ее бедер, его руки скользили по нежным линиям ее ног, спины, талии, открывая ей ее собственное тело, вызывая самые разнообразные оттенки ощущений. Миллисент забыла о смущении и стыдливости, об интимности его прикосновений — забыла обо всем, кроме дрожащего огня внутри и наслеждения от его ласк.
Она застонала, и ее руки сами обняли его за плечи. Она хотела сама ласкать его. Вначале ее руки неподвижно, в каком-то напряжении замерли на его плечах, но когда она увидела блеск удовольствия в его глазах, то позволила своим пальцам погладить его шею и спину. Потом ее руки заскользили по его мускулистым рукам, груди, ощущая крепкие мышцы, гладкую теплую кожу, завивающиеся жесткие волоски и плоские маленькие соски, которые от ее прикосновений стали твердыми. Это было так не похоже на все, что до сих пор с ней случалось, совсем другое, и, в то же время, такое волнующее, запретное, что Милли чувствовала, как в ней просыпаются странные, непреодолимые желания, от которых краска заливала ее лицо.
Джонатан подвел ее к кровати и положил на спину. Они продолжали гладить и ласкать друг друга, он снова начал целовать ее. Наслаждение становилось почти невыносимым, она подумала, что вот-вот разорвется. И когда ей казалось, что уже ничего не может быть прекраснее этого, он начал покрывать поцелуями ее шею, грудь и твердые, почти горящие соски. Миллисент напряглась, но не пошевелилась. Ласка была неожиданна, но от этого еще более приятна. Не переставая целовать грудь, он продолжал ласкать ее бедра, ноги, живот. Внезапно Миллисент почувствовала, что его язык коснулся ее сосков; она затаила дыхание и впилась ногтями в его руку.
Джонатан на мгновение замер, но потом вновь продолжил ласкать соски. Он осторожно обхватил сосок теплыми губами и начал нежно касаться его языком, Миллисент почувствовала, что между ног стало влажно, ее дыхание участилось. Она окунулась в дикое, жаркое море чувственности. Собственное тело показалось ей каким-то новым, незнакомым, испытывающим животные, примитивные желания и страсти.
Джонатан продолжал ласкать ее грудь, вызывая все новые и новые ощущения. Его рука слегка коснулась треугольника волос внизу живота, и Миллисент застыла в удивлении. Он не должен касаться ее там!
Но он делал это. И ей хотелось этого еще и еще, несмотря на смущение. Она боялась, что он почувствует, что там влажно и остановится, но ничего подобного не случилось, когда его пальцы коснулись мягкой шелковистой плоти. Миллисент затрепетала, изгибаясь на кровати, отуманенная безумным удовольствием и почти невыносимым напряжением. Ее бедра инстинктивно задвигались. Она почувствовала непреодолимое, сильнейшее желание, простое и извечное; она хотела чего-то, а чего конкретно — не знала сама. Она должна иметь это. Она должна иметь его…
— Джонатан… — простонала она его имя, и под ее пальцами его кожа стала еще жарче.
Тогда он вошел в нее. Было больно, и все же это было то, чего ей хотелось. Она прикусила губу. Он был в ней, он удовлетворял ее новое, странное, примитивное желание. Когда он начал в ней двигаться, Милли поняла, что это еще не все, что именно сейчас происходит самое прекрасное, сейчас она уносится в мир удовольствий, о которых никогда даже не подозревала. Она часто дышала и стонала, а стоны Джонатана только усиливали ее страсть. Он продолжал двигаться в ней, и она инстинктивно помогала ему, пока не почувствовала, будто ловит его, следует за ним, словно боясь, что сейчас он исчезнет.
Вдруг она ощутила в себе ошеломляющий взрыв блаженства такой силы, что закричала. И немедленно последовала глубокая, безумная реакция Джонатана, его тело начало судорожно содрогаться, изливая страсть. Миллисент, крепко сжав его руками и ногами, вместе с ним испытала эту бурю блаженства.
Потои они начали медленно расслабляться, и постепенно к йим вернулось ощущение реальности. Миллисент чувствовала себя обессиленной, безвольной и ничего не понимающей, все тело стало словно невесомым после испытанного ею самого большого в жизни наслаждения.
— Я люблю тебя, — прошептала она. Слезы душили ее. — Я люблю тебя.
Еще какое-то время они лежали без сна, обнявшись, бормоча нежные, волнующие слова любви, и постепенно начали засыпать. Джонатан спал крепко, а Миллисент вскоре проснулась. Она неподвижно полежала несколько минут, все еще находясь под впечатлением испытанного. Но она знала, что должна уйти, ей нельзя оставаться здесь на всю ночь. Она неохотно поднялась с кровати, стараясь не разбудить Джонатана, и надела ночную рубашку. Милли бросила последний долгий взгляд на спящего мужчину, и сердце ее сжалось. Все в ней перемешалось: боль, наслаждение, любовь. Как она перенесет расставание с ним? Миллисент вдруг испугалась, что сделала страшную ошибку. Теперь провести остаток жизни без Джонатана будет труднее, намного труднее.
Стараясь ни о чем не думать, она вышла из комнаты и поспешила на улицу.
Милли пыталась отогнать от себя тяжелое, мучительное чувство страха, но не смогла; оно обрушилось на нее утром, когда она проснулась. Миллисент оглядывалась, непонимающе моргая. Это была ее старая, знакомая комната, но все же она как-то изменилась. Она поднялась, ощущая какую-то горькую, болезненную безысходность. Боже! Что же ей теперь делать?
Но, конечно, она знала ответ. Она будет делать то, что должна, что решила вчера вечером. У нее была ночь с Джонатаном, именно то, что она хотела, а теперь предстоит жить дальше — до конца своих дней, и поступить так, как она и собиралась. Мрачная перспектива.
Милли умылась, оделась и поплелась вниз. Она не сможет пойти сегодня в церковь. Она просто скажется больной. Не очень уж это и большой грех. Она разрывалась: одна часть ее существа испытывала удовлетворение и радость, тогда как другая — отчаяние и горе.
Перед обедом пришел Джонатан. Он выглядел сияющим, свежим и непозволительно цветущим. Ей было больно смотреть на него. Миллисент поняла, что в ту ночь, когда принимала решение, она не подумала о следующем утре. А сейчас ей нужно сказать, что она не сможет больше встречаться с ним.
И еще она поняла, что не подумала о Джонатане и его чувствах; она поступила эгоистично, беспокоясь только о себе и своих проблемах.
— Миллисент… — Его улыбка была нехной и многозначительной. Грудь Милли стала тверже, и ее снова охватило желание. — Как ты?
— Хорошо, — тихо ответила она и впустила его в дом. Она сцепила руки за спиной, что бы они случайно не потянулись к нему и не обняли его плечи. По выражению его лица она поняла, что он хочет поцеловать ее. Ей тоже этого хотелось. Очень.
И еще ей хотелось кричать. Эта последняя встреча станет пыткой.
— Я хотел поговорить с тобой, — начал он. В его низком голосе звучали интимные нотки.
— Хорошо. — Миллисент прикладывала все усилия, чтобы соблюдать хотя бы видимость приличий. Может, это будет неправильно, но сейчас они беспокоили ее меньше всего.
— Я… я тоже должна поговорить с тобой.
Джонатан улыбнулся:
— Хотя это невежливо, но я буду говорить первым.
Миллисент сцепила руки, внутри у нее все сжалось. Что он собирается сказать?
— Выходи за меня замуж.
Миллисент уставилась на него. Ей показалось, что стало нечем дышать. Она открыла рот, но не могла ничего произнести. Наконец она прошептала:
— Что?
— Я сказал, что хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.
— О, Джонатан! — Миллисент, обессиленная, тяжело опустилась на стул. Джонатан озабоченно нахмурился.
— Миллисент?
— Я никогда не думала… я никогда не мечтала, что ты сделаешь мне предложение. — Она подняла на него глаза. — Прошлой ночью я пришла к тебе не для того, чтобы заставить тебя жениться на мне!
— Я знаю. — Он улыбнулся. — Ты считаешь, я мог так плохо о тебе подумать? Я прошу твоей руки не потому, что обязан на тебе жениться. Я хочу жениться на тебе. Я люблю тебя. Я знал это еще до того, как ты пришла ко мне. Та ночь только еще раз подтвердила это. Я хочу быть с тобой каждый день до конца моей жизни.
Миллисент, ошеломленная, какое-то время смотрела на него. Потом отвела взгляд, судорожно вытерев лоб дрожащей рукой.
— Я… я не знала. Я не представляла…
— Ты не представляла, что я люблю тебя? — Джонатан выглядел удивленным; чувство беззаботного счастья, с которым он пришел сюда, стало постепенно сменяться раздражением. — Неужели ты думаешь, что я такой коварный: вначале использовал тебя, а теперь брошу? Что я буду спать с женщиной без любви к ней, без намерения жениться на ней?
— Нет, я не думала, что ты коварный! Я… я знала, что нравлюсь тебе. Но я считала, … ну, что для этого мужчинам не всегда требуется любовь и что ты не собираешься делать мне предложение. Я… ты… Элизабет… — запинаясь, бормотала она, не в состаянии связно высказать свои путаные, сбивчивые мысли.
— Элизабет! — В его голосе появилась злость. — Какого черта ты приплетаешь ее сюда? Причем она здесь?
— Ты все еще любишь ее! Ты сам говорил, что никогда никого не полюбишь, как ее, и что не захочешь во второй раз жениться.
— Боже мой… неужели ты считаешь, что я взял тебя прошлой ночью без любви? Миллисент! Я люблю тебя; я хочу, чтобы ты стала моей женой!
Миллисент обеими руками вцепилась в складки юбки. На глазах выступили слезы:
— Я… о, Джонатан, я страшно во всем запуталась! Что я наделала? Я не хотела сделать тебе больно!
Он подошел к ней и насильно оторвал ее руки от юбки, отцепив судорожно сжатые пальцы.
— Я думал, что ты меня любишь…
— Я действительно тебя люблю! Я хочу быть твоей женой. Но я не могу. Это невозможно.
— Невозможно? Почему? Не понимаю. Ты что… нет, ты не можешь быть уже замужем. — Он непонимающе посмотрел на нее.
— Нет, нет! Я не замужем и вообще нет никакой подобной причины. Просто я не могу. Очень давно я уже говорила тебе, что никогда не смогу выйти замуж. Я обязана остаться с Аланом. Это мой долг.
Джонатан медленно отпустил ее и отступил назад.
— Из-за Алана? Ты отказываешь мне, потому что собираешься остаться с Алланом, чтобы заботиться о нем? Это твой долг? Твоя обязанность? Пожертвовать своей жизнью ради брата?
— Да. — Ее голос был еле слышен, и она не могла заставить себя посмотреть ему в глаза.
— Но есть другие способы…
— Приемлемых нет. Я не могу оставить его. Он умрет от горя.
— Ты не очень-то доверяешь своему брату, верно? Мне кажется, ты когда-нибудь узнаешь, что он сильнее, чем ты думаешь. Почему бы тебе не поговорить с ним? Спросить его?
— Я уже говорила! — выкрикнула Миллисент. — Вот почему я пришла к тебе прошлой ночью. После нашего с ним разговора я поняла, что никогда не смогу оставить его. Вот почему я прибежала к тебе тогда;
я хотела иметь хотя бы одну ночь счастья с тобой. Я хотела узнать, как это — лежать в твоих объятиях, быть любимой тобой.
— И это все, что тебе нужно? — горько спросил он. — Для тебя достаточно одной ночи? Ты попробовала «это», узнала, «как это», и теперь ты сможешь преспокойно жить без меня. Это так?
— Нет! — Из ее груди вырвался почти животный крик. — Я сама не знаю, как смогу жить без тебя! Лучше, если бы я не знала этого. Теперь я всегда буду думать о тебе.
— Это все, что ты можешь сказать — что будешь всегда думать обо мне? У нас была бы удивительная жизнь, но теперь я никогда не узнаю ее и — до свидания?
— Ты так просто говоришь обо всем, но это не так! Ты думаешь, мне все это нравится? Ты считаешь, я хочу оставить тебя? И Бетси? Вы же стали моей семьей!
— Я не знаю! Но похоже, ты делаешь это довольно охотно.
— Но я должна!
— Ты ничего не должна!
— Да, только как я тогда смогу жить? Как смогу жить до конца своих дней, зная, что оставила Алана? Зная, что нарушила обещание, данное родителям, и не выполнила свой долг!
— А долг перед самой собой? Ты ничего не должна себе?
— Иногда нужно прежде всего думать о других. Он повернулся, стукнув кулаком по своей ладони.
— Это безумие!
Он опять повернулся к ней.
— Но почему не найти золотую середину? Мы будем жить совсем рядом, ты будешь всегда приходить к нему. Да черт, он сможет жить с нами! Или я и Бетси переедем к вам, если тебе и ему будет трудно сменить дом.
— Алан не будет жить с нами. Он почувствует себя лишним. Да и Бетси не нужно расти рядом с инвалидом.
— «Алан!» «Бетси!» Проклятье, а что же мы? Разве ничего не значат твои страдания? Мои? Или мы — это ничто? Почему всегда Алан, Алан, Алан? Почему только он важен?
— Я обещала родителям, что буду ухаживать за братом. Когда с ним это случилось, моя мать совсем сдала. Она никогда не была сильным человеком, а тут потянулись долгие месяцы болезни Алана, уход за ним, забота о нем, страх за него… Это ее убило. Она умерла меньше чем через год. И все, о чем она просила меня, умирая — это не бросать Алана.
Голос Милли задрожал, а в глазах появились слезы. Она закрыла глаза, вновь увидев, пережив те долгие, жуткие ночи, когда они с матерью сидели у постели Алана, следя за его слабым дыханием, прислушиваясь к болезненным Стонам.
Иногда он переставал дышать, и они вскакивали, уверенные, что это конец. Миллисент тогда почти постоянно молилась, обещая Господу все на свете за сохранение брата, кляла себя, осознавая, что в случившемся была и ее вина.
— Я поклялась Господу, что ради брата отдам свою жизнь. Я обещала, что если только Бог вернет мне Алана, я всегда буду заботиться о нем.
— Миллисент… все в таком состоянии обещают то же самое! Я не смогу вспомнить, что я обещал Богу за возвращение Элизабет. Никто не ждет от тебя, что ты будешь держать обещание, данное в состоянии страха и горя. Неужели твой Бог действительно требует от тебя принести в жертву свою жизнь ради его помощи? И это милосердие?
— Ты не понимаешь!
— Я понимаю, что ты мучаешь себя зря! Что ты лишаешь себя счастья из-за глупых обещаний, выполнения которых от тебя не ждет никто, и особенно добрый и милосердный Бог!
— Я обещала это матери, когда она лежала на смертном одре! И за это я отвечаю. Я должна посвятить этому жизнь. Я не смогу просто взять все и отодвинуть в сторону…
— Почему? Почему ты, как проклятая, считаешь себя обязанной принести жизнь в жертву брату? Ты должна отвечать за себя. А Алан — за себя.
— Нет, я должна отвечать за него! — закричала она, вся как-то съежившись от противоречивых чувств, раздиравших ее сердце.
— Почему? Черт возьми, Милли, объясни мне, почему?
— Потому что это была моя вина! — крикнула она. Голос ее замер, и воцарилось глухое и непроницаемое, как стена, молчание. Джонатан, ничего не понимая, смотрел на нее. Наконец он произнес:
— Твоя вина? Как это может быть твоей виной?
— Я сделала то, что… Почти равносильно, если бы я столкнула его с бортика!
Слова, как оружейные выстрелы, срывались с ее губ, будто освобождаясь из многолетнего мучительного плена молчания. Никогда раньше она их не произносила, едва ли даже мысленно облекала их в какие-то фразы; она только ощущала глубоко внутри этот непоправимый, постоянно напоминающий о себе груз вины и ответственности. Когда Милли снова заговорила, голос ее дрожал, она всхлипывала, но уже не могла остановить льющийся поток слов.
— Я сделала это. Они велели мне смотреть за ним. Мне всегда нужно было смотреть за ним. Заботиться о нем. С тех пор, как я себя помню. Я — его старшая сестра. Он любил меня, он постоянно бегал за мной, как хвостик, хотел везде быть со мной. Иногда я ненавидела его за это. — При каждом слове она ударяла кулаком по ладони. — Я терпеть не могла смотреть за ним!
Джонатан молчал и сдерживал себя, чтобы не обнять ее. Она была такой нервно-возбужденной и напряженной, как натянутая струна, что могла взорваться при малейшем прикосновении. Он ждал и смотрел на нее. Его лицо выражало понимание и боль.
— Мне надоело повсюду брать его с собой. Они говорили мне: «А теперь посмотри за Аланом, дорогая! Ты же знаешь, какие эти мальчишки!» Но почему он сам не мог о себе позаботиться? — От старых воспоминаний ее голос зазвенел, будто она переживала все вновь. Глаза казались невидящими, как у всех, перед чьим взором сменяются картины прошлого.
— …Мне хотелось смеяться и веселиться. На повозке с сеном ехал Джимми и другие парни. Они мне нравились. И было совсем не до того, чтобы возиться с Аланом. Кроме того, он был уже достаточно взрослым, чтобы самому отвечать за себя. За ним уже не надо было присматривать, как за маленьким. Он из кожи лез вон, изображая перед всеми клоуна. Он хотел, чтобы я обратила на него внимание. Весь вечер он не переставал кричать: «Милли, посмотри на меня! Милли! Посмотри на меня!» Мне жутко надоело на него смотреть. Я болтала с тремя ребятами. Они флиртовали со мной, и мне это нравилось, потому что Ребекка Ордуэй бросала на меня убийственные взгляды. Меня просто распирало всю от радости и тщеславия…
Она зажмурила глаза и закрыла лицо руками, будто хотела скрыть свое горе, или, может быть, таким образом спрятаться, заслониться от прошлого. Руки ее задрожали, а из глаз хлынули слезы. Губы искривились от рыданий, слова были еле различимы из-за всхлипываний… — Он все просил, чтобы я посмотрел на него, а я отвернулась! Назло не поворачивала головы в его сторону! Я надеялась, что он, наконец, перестанет поясничать, замолчит. Просто отвлечется и оставит в покое. «Посмотри на меня, Милли! Посмотри на меня!..» Но мне было не до него. Тогда он вскарабкался выше, на самый борт. Чтобы я обратила внимание на него… — Она разрыдалась, не в силах больше сдерживаться.
— …И упал, — закончил за нее Джонатан. Миллисент кивнула, не в состоянии говорить из-за того, что беспрерывно всхлипывала и судорожно вздрагивала всем телом.
— Ах, Миллисент, родная…
Он подошел к ней и положил руки ей на плечи. На мгновение при этом прикосновении она напряженно замерла, но потом как-то безвольно качнулась, и он прижал ее к груди, обнимая и поглаживая по спине. Она судорожно всхлипывала; молчаливое отчаяние и сознание вины, годами не находившие выхода, постепенно изливались из души. Джонатан гладил ее по голове, по спине, бормоча бессмысленные, нечленораздельные слова утешения и сочувствия.
Наконец, Милли успокоилась и неподвижно застыла в объятиях Джонатана, положив голову ему на грудь. Он поцеловал ее волосы.
— Знаю, — начал он тихим голосом, — что сейчас ты не сможешь принять то, что я скажу, тем более поверить этому. Но в любом случае я должен это сказать. В том, что Алан стал инвалидом, нет твоей вины, Миллисент. Ты не смогла бы ничего предотвратить. Даже если бы ты тогда смотрела на него, то не успела бы его схватить, а если бы вдруг и успела — не смогла бы удержать. Алан был уже взрослым парнем, а не ребенком, за которым постоянно нужен глаз да глаз. Нет ничего удивительного, что тебя раздражали постоянные просьбы родителей присматривать за ним. В конце концов, не ты должна была отвечать за Алана, а твои родители. Если уж он был таким, стоило ли вообще отпускать его с вами? Да и потом, какой четырнадцатилетний парень будет слушаться свою сестру? Не бери на себя вину! Не нужно всю жизнь казнить себя за то, что ты, как сама считаешь, совершила ошибку! Это несправедливо — и по отношению к тебе, и по отношению к Алану. Дай Алану шанс стать взрослым! Дай ему возможность стать ответственным за свои поступки! Ты же не заставляла его залезать туда. Он не из-за тебя потерял равновесие. Все делал он сам. Жаль, что он поступал по-дурацки, чтобы привлечь твое внимание, но это опять же его собственные поступки.
— Он был только ребенком! Он не понимал, насколько это опасно…
— Как и ты! Если бы ты понимала, то, естественно, не позволила бы ему залезать так высоко. Вспомни, Миллисент, ты сама была тогда девочкой. Сколько — восемнадцать? Девятнадцать?
Миллисент кивнула.
— Ты была молода и тебе нравилось внимание твоих поклонников. Какой бы юной девушке это не нравилось? Здесь нет ничего плохого. И это не значит, что ты виновата в увечье своего брата. Произошел несчастный случай.
— Это так несправедливо! Он ведь не виноват.
— А разве можно вообще кого-то в этом винить? Миллисент устало покачала головой.
— Нет, он… — Она вздохнула и отошла в сторону, вытирая слезы. — Я, должно быть, выгляжу растрепанной.
— Ты выглядишь прекрасно.
— Теперь ты понимаешь меня, правда? — спросила она, глядя на Джонатана покрасневшими глазами. Джонатан помолчала, а потом медленно произнес
— Я понимаю, что ты чувствуешь. И почему убеждена, что ухаживать за Аланом — твоя обязанность. Но это неправильнб, и я не согласен с тобой. Я не одобряю этого. Миллисент, твоя жизнь в твоих руках, и ты должна освободиться от… от этого обета. Родная, — он подошел и погладил ее по щеке. — Я люблю тебя. Я хочу жениться на тебе. Мы будем жить вместе, у нас будет дом, дети… Все. Неужели этого недостаточно, чтобы освободить тебя из заточения?
Милли ничего не отвечала. Она не поднимала глаз. Джонатан помолчал какое-то время. А потом она услышала его медленные удаляющиеся шаги.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Розовое дерево - Кэмп Кэндис



очень хороший роман о такой разной любви к себе к семье к мужчине
Розовое дерево - Кэмп Кэндисарина
9.10.2012, 7.35





Прочитала с удовольствием. Отрицательное- очень много опечаток, такого я еще не встречала. Надо предупредить тех, кто будет читать, это не наше время. Скорее начало 20 века. Советую.
Розовое дерево - Кэмп Кэндисиришка
20.08.2013, 13.52





Хороший, спокойный и вдумчивый роман о любви и долге. Читайте.
Розовое дерево - Кэмп Кэндисren
6.06.2014, 1.38





Один из лучших романов которые я читала. Хорошо прописаны характеры героев, их мотивы и поступки. Очень рекомендую почитать!!
Розовое дерево - Кэмп КэндисЕлена
20.07.2014, 14.36








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100