Читать онлайн Кэти Малхолланд Том 1, автора - Куксон Кэтрин, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кэти Малхолланд Том 1 - Куксон Кэтрин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.11 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кэти Малхолланд Том 1 - Куксон Кэтрин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кэти Малхолланд Том 1 - Куксон Кэтрин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Куксон Кэтрин

Кэти Малхолланд Том 1

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2



Забастовка началась в марте и охватила металлургические предприятия всей страны. Владельцы заводов, желая избавиться от профсоюзного движения, объявили локаут. К 11 марта 1865 года семьдесят тысяч рабочих по всей стране простаивало. Палмеровским рабочим представили ультиматум: если они не станут никоим образом поддерживать металлургов Стаффордшира, завод не закроют. Профсоюзные лидеры нехотя согласились на это: борьба за существование была и так слишком тяжелой, а закрытие завода означало бы, что жены и дети рабочих начнут голодать. Кроме этого существовал риск, что люди навсегда лишатся своих мест, потому что Палмер мог завезти рабочую силу из других частей Англии или из Ирландии, как он делал уже неоднократно, — рабочие, не являющиеся членами профсоюзов, были очень удобны для компании.
Тем не менее, локаут объявили. Палмер не сдержал своего обещания и закрыл завод на две недели, последовав примеру других предприятий. Это было объяснено затишьем в торговле, но рабочие не верили такому объяснению — депрессия в экономике страны ни в коей мере не затронула судоверфь, и заказы от адмиралтейства продолжали поступать. Разумеется, Палмер предпринял этот шаг, чтобы утихомирить профсоюзы. Но он просчитался. Когда, по прошествии двух недель, завод был открыт, рабочие забастовали. Профсоюзные лидеры заявили, что никто не выйдет на работу, пока не будет удовлетворено требование насчет девятичасового рабочего дня, и рабочие, которые ранее не имели ни малейшего желания бастовать, поддержали их. После того как их лишили двух недельного жалованья, они исполнились решимости отстаивать свои права.
Среди бастующих нашлись бунтари и пропойцы, которые были рады предлогу побездельничать и побузить. Но большинство палмеровских рабочих были серьезными, ответственными людьми, которые любили свое дело, однако не терпели, когда с ними обходились несправедливо.
Забастовка затянулась на несколько недель, и семьи рабочих оказались в бедственном положении. Только два профсоюза были в состоянии выплачивать забастовщикам пособия. Остальным рабочим стало не на что кормить свои семьи, и они залезали в долги, покупая продукты в кредит, или же зависели от милости соседей, работающих на других предприятиях, которые не затронула забастовка.
В течение первой недели забастовки Джо и Кэти не ощущали особых материальных затруднений. Последней зарплаты Джо им хватило на продукты до середины второй недели, однако они не смогли внести квартплату. А теперь по истечении десяти дней с начала забастовки они остались без денег. Точнее, у них был один соверен, который остался от двухсот двадцати семи фунтов Бантинга, но этот соверен они отложили на случай крайней необходимости и решили не притрагиваться к нему. Сейчас оба понимали, что крайняя необходимость наступила, хоть и не хотели этого признавать.
Они сидели друг против друга за дубовым обеденным столом, который в свое время стоял в коттедже в Хилтоне. Кэти нервно постукивала пальцами по черной отполированной поверхности стола, раздумывая, что им делать.
— Мне придется разменять соверен, — сказала она, поднимая глаза на брата.
Джо отбросил со лба прядь светло-русых волос и, отвернувшись к окну, посмотрел на серые крыши соседних домов и на дым, валящий из труб. Трубы были сложены из красного кирпича, но уже давно почернели от дыма. Ветер стих, и небо затянулось тучами — собирался дождь. Джо был рад, что успел вернуться домой до дождя: если б он вымок, проголодался бы еще больше; когда попадаешь под дождь, это возбуждает аппетит. Он только что съел свой обед, но был так же голоден, как и до еды. Кэти — превосходная кухарка, готовила очень вкусно, только еды было слишком мало. Продукты уже на исходе, а у них не осталось ни пенни, кроме этого соверена, который они так бережно хранили. С тех пор как деньги Бантинга закончились, им не раз случалось переживать трудные времена, но они не притронулись к соверену. Им казалось, пока у них есть соверен, дела обстоят не так уж плохо, пусть они не всегда наедаются досыта, но стоит им только его потратить, как они тут же превратятся в нищих. Сейчас же положение стало безвыходным. Даже если экономить на продуктах, то есть голодать, им никуда не деться от сборщика квартплаты, который в конце недели востребует с них деньги за аренду. И придется заплатить, чтобы не оказаться на улице, — в этих краях, если ты задолжал двухнедельную квартплату, тебя без лишних предупреждений выбрасывают из дома вместе с твоей мебелью. А найти новую квартиру очень нелегко. Из-за Лиззи они не могли переехать в другой квартал, а в их квартале дома оказались забитыми до отказа. Место было просто отвратительным, однако желающих поселиться здесь — сколько угодно. Квартиры снимались по большей части женщинами легкого поведения, которые принимали у себя дома иностранных моряков и часто меняли место жительства, чтобы полиция не набрела на их след. Джо не любил своих соседей. Он осуждал людей, ведущих подобный образ жизни. Хоть Джо и не ходил в церковь, у него были твердые религиозные принципы, внушенные ему с детства отцом. У Малхолланда имелись серьезные подозрения относительно двух женщин, живущих на первом этаже в их доме. Но эти женщины, по крайней мере, не жаловались на крики Лиззи, в отличие от другой их соседки, занимающей квартиру прямо под ними, и никогда не пытались приставать к нему, а потому он предпочитал не задаваться вопросом, чем они зарабатывают себе на жизнь.
— Забастовка должна закончиться на следующей неделе, — сказал Джо в ответ на озабоченный взгляд сестры.
— А что мы будем делать, если она не закончится?
— Давай постараемся быть более оптимистичными, Кэти. Нам сейчас ничего не остается, как надеяться на лучшее.
— Послушай, я знаю один дом, где ищут приходящую прислугу. Я могла бы наняться туда с завтрашнего дня, если ты согласен присматривать за Лиззи.
Джо резко поднялся на ноги и подошел к камину. Взяв кочергу, он поворошил тлеющие поленья. Огонь никак не разгорался — поленья были влажными, их собрали на берегу реки, а на уголь уже давно не было денег.
— Ты прекрасно знаешь, Кэти, что я не могу сидеть с ней, — сказал он, поворачиваясь к сестре. — Мы уже много раз об этом говорили. Я сам начну кричать, как она, если пробуду с ней целый день один. Я не знаю, как ты это терпишь, честное слово, не знаю. — Он отложил кочергу и приблизился к ней. — Мы с мистером Хеверингтоном недавно разговаривали о тебе — это было как раз на следующий день после того, как он вместе с миссис Хеверингтон и Мэри навестил нас. Он сказал, это несправедливо, что такая девушка, как ты, целыми днями сидит в четырех стенах. Он считает… он считает, что мы должны отдать сестру в приют.
Кэти оперлась локтем о стол и положила подбородок на ладонь.
— Об этом не может быть и речи, Джо, — устало проговорила она. — Я никогда не отдам Лиззи в приют, и ты прекрасно это знаешь.
Джо нетерпеливо повел головой.
— Но я уже много раз тебе объяснял, Кэти, ей безразлично, живет она в приюте или дома. Она все равно ничего не понимает.
Кэти откинулась на спинку стула и посмотрела на брата. Когда она заговорила, ее голос звучал резко.
— Уясни это раз и навсегда, Джо, Лиззи не просто кусок мяса. Она живой человек, И у нее есть свои чувства. Может, тебе она кажется просто какой-то неодушевленной горой жира, но я знаю, что это не так. Я вижу по ее глазам, когда она радуется и когда она грустит. Если я оставляю ее на несколько часов одну, когда я возвращаюсь, то замечаю, что ее лицо переменилось. И она радуется, когда я приближаюсь к ней. Она прекрасно понимает, Джо, кто ее любит.
— Это ты все себе нафантазировала.
— Нет, Джо, это не фантазия! И ты знаешь, что я права. Просто тебе бы хотелось, чтобы я избавилась от нее, вот и все. — Заметив, что перешла почти на крик, Кэти прикрыла ладонью рот и заключила более спокойным тоном:
— Это бесполезный разговор. Я ни за что не отдам ее в приют.
— Но так не может продолжаться до бесконечности, — теперь Джо тоже говорил резко. — Ты загубишь свою жизнь, потому что Лиззи связывает тебя по рукам и ногам. И мы не знаем, когда это закончится — сестра может пережить нас обоих. А ты собираешься до конца своих дней сидеть при ней? Но ведь это несправедливо, Кэти!
— Да, да, Джо, я знаю, это несправедливо. Это несправедливо по отношению к тебе.
Они взглянули друг на друга, и Джо быстро проговорил:
— Я имел в виду не себя, а тебя. Я не сижу с ней целыми днями.
— Обо мне можешь не волноваться, Джо. Я вполне удовлетворена этой жизнью. Мне только жаль, что тебе приходится кормить нас обеих.
Сказав это, она улыбнулась ему, и эта улыбка напомнила Джо улыбку прежней Кэти — так она улыбалась, когда они оба были детьми, еще до того как начались их беды. Сейчас он подумал, что мистер Хеверингтон прав: его сестра — на редкость красивая девушка.
— Насколько я поняла, в порту у тебя нет шансов получить работу, — сказала она, желая сменить тему.
— Никаких шансов, Кэти. Я проторчал там все утро и только нарвался на грубости. Они там обходятся с людьми, как с бешеными собаками. Они сразу понимают по виду человека, что он ищет работу, и, прежде чем он успевает открыть рот, обрушиваются на него с бранью. Я сегодня чуть не сорвался и не заехал по морде одному парню на мельничной плотине. Он был ирландцем, и я сказал ему, что если бы он и его приятели убирались к себе в Ирландию, для нас бы была работа. Потом я пошел вдоль пирса, и один парень сказал мне, что мне лучше уйти из порта, если я не хочу, чтобы меня побили.
Когда где-то в городе забастовка, бесполезно искать работу. Слишком много таких безработных, как я.
Он подошел к окну, и некоторое время смотрел в пасмурное небо, потом, обернувшись, продолжал:
— Чарли Рош говорит, мы могли бы пойти в Сихэм. Его кузен организовал там свое собственное дело, у него кузница и столярная мастерская, и вся его семья работает там. Они обычно управляются сами, но иногда нанимают на время помощников. Чарли говорит, может, у его кузена найдется для нас работа на несколько дней. Он изготавливает в своей мастерской стулья и разную другую мебель, а ты ведь знаешь, я умею работать с деревом. Чарли не хочет идти туда один — это слишком далеко, и он сказал, что пойдет только вместе со мной. Он уверен, что даже если его кузен не даст нам работу, то даст нам продуктов — столько, сколько мы сможем унести. Они держат свиней, и у них в кладовой всегда полно копченых окороков и разных колбас… — Джо улыбнулся. — У меня уже текут слюнки, когда я думаю об этом.
— Сколько времени туда идти? — спросила Кэти.
— Если идти быстро, можно успеть за день. Мы выйдем с утра пораньше и будем там к вечеру. Плюс еще один день на обратный путь. Если он даст нам работу на два-три дня, мы с Чарли заработаем по нескольку шиллингов. Этого будет достаточно, чтобы уплатить за квартиру, а еду я принесу с собой, и мы сможем продержаться еще с неделю или больше. Я думаю, это было бы неплохим выходом — как ты считаешь?
— Да, это бы очень нам помогло, — согласилась она.
— Ты не боишься остаться на несколько дней одна?
Она насмешливо улыбнулась, слегка сощурив глаза.
— Я же не маленький ребенок, Джо, чего мне бояться?
— Значит, ты считаешь, мне стоит пойти?
Она кивнула.
— Конечно, иди. Тебе самому тоже будет полезно развеяться — ты уже больше трех недель сидишь дома.
«И ты будешь рад хоть на несколько дней уйти подальше от Лиззи», — добавила она про себя, зная, что Джо раздражают вне всякого предела крики Лиззи, а с тех пор, как работа на заводе приостановилась, и он вынужден проводить целые дни дома, он уже успел возненавидеть сестру.
Впрочем, Джо всегда недолюбливал Лиззи. Кэти никогда не могла понять его антипатии к этому несчастному существу, которое у нее, напротив, вызывало чувство сострадания и нежности. Ей было достаточно только взглянуть на бедняжку, и сердце переполняла такая жалость, что ей хотелось плакать. Правда, иногда она думала, что для самой Лиззи было бы лучше умереть. Но она вовсе не хотела, чтобы сестра умерла: если Лиззи не станет, больше не за кем будет ухаживать. Лиззи в некотором смысле заменяла ей дочь, от которой пришлось отказаться. Сестра была беспомощна, как маленький ребенок, и нуждалась в заботе и постоянном уходе. Кэти до сих пор плакала по ночам, думая о Саре.
— Сбегай к Чарли и скажи, что ты согласен идти с ним. — Она встала из-за стола и подошла к камину. Взяв с каминной полки маленькую коробочку, она достала оттуда последний соверен, оставшийся от денег Бантинга. — Разменяй его и возьми с собой в дорогу пять шиллингов, — сказала она, протягивая соверен брату.
— Нет, нет, Кэти, — он оттолкнул ее руку с монетой. — Давай лучше не будем его трогать.
— Послушай, Джо, — ее голос снова зазвучал резко, — в дороге тебе могут понадобиться деньги. Ты не можешь пускаться в такой длинный путь без гроша в кармане. Мало ли что может случиться? И вообще нельзя идти целый день пешком на голодный желудок. Тебе надо будет перекусить по дороге… — Заметив, что он снова собирается возразить, она добавила:
— В конце концов, если ты не потратишь эти деньги, принесешь их назад.
— Ну ладно, чтобы ты успокоилась, я возьму пять шиллингов, — нехотя согласился он. — Но имей в виду, я принесу их назад. Ведь я иду зарабатывать деньги, а не тратить их.
Она улыбнулась.
— Делай, как знаешь, Джо. А о нас можешь не волноваться. Здесь все будет в порядке, обещаю.
Она вложила ему в ладонь соверен, и он стыдливо опустил голову, так, словно, согласившись его разменять, он преступался каким-то важным принципом. Пройдя быстрым шагом через комнату, Джо вышел на крошечную лестничную площадку — такую маленькую, что там едва хватало места для деревянного столика, на котором стояло ведерко с водой, кувшин и таз для умывания. Их верхняя одежда висела на крючке возле двери. Набросив на плечи пальто, он спустился по темной лестнице и вышел на улицу. Они жили вблизи от набережной, и сквозь серую завесу дождя он мог видеть реку и очертания пароходов.
Когда Джо ушел, Кэти прошла в комнату Лиззи, которая полулежала на высоких подушках, и, взяв ее за руки, подняла с постели. Заботливо обернув сестру клетчатой шерстяной шалью, повела на кухню. Лиззи была такой толстой и распухшей, что напоминала огромный шар. Но вес ее не зависел от того, сколько она ест, — ее чрезмерная полнота была вызвана врожденной прогрессирующей с годами болезнью щитовидной железы. Эта болезнь, по всей видимости, и повлияла на ее умственное развитие. Рядом с сестрой Кэти казалась тоненькой, как тростинка. На самом же деле Кэти не была слишком худа, она была просто стройна. За последние годы она подросла, и сейчас ее рост равнялся пяти футам шести дюймам. У нее была очень женственная, грациозная фигура, но ее бедра оставались узкими, как у подростка. Это отличало ее от других женщин из простонародья, обычно ширококостных.
На кухне она усадила Лиззи на большую скамейку возле огня, — на стуле Лиззи бы не поместилась.
— У тебя все в порядке? — спросила она, погладив сестру по пухлой щеке.
В ответ Лиззи что-то невнятно промурлыкала, и мускулы на ее лице зашевелились под слоем жира. Этим она выражала радость по поводу того, что Кэти позволила ей посидеть вместе с ней на кухне.
Кэти, зная, что Джо раздражает присутствие Лиззи, не выпускала сестру из постели, когда он был дома. Но сейчас он пошел к Чарли Рошу, и они наверняка начнут болтать о предстоящем путешествии, значит, раньше чем через час его можно не ждать. Лиззи скучала, когда ее надолго оставляли одну в комнате, и очень любила находиться рядом с сестрой, поэтому Кэти, когда это было возможно, выводила ее из спальни.
Кэти подошла к комоду и посмотрела на стопку лежащих на нем книг. Эти книги принесла ей мисс Тереза, и Кэти прочла каждую из них по нескольку раз. Только одна книга не заинтересовала ее, и она с трудом заставила себя дочитать ее до конца. Эта книга называлась «Камни Венеции»; в ней описывались памятники архитектуры этого города, а также приводились репродукции картин известных живописцев. Но мисс Тереза сказала ей, что к книгам по искусству надо привыкнуть и со временем Кэти тоже начнет интересоваться такими вещами, как живопись, скульптура и архитектура. Хоть книга ее и не заинтересовала, она очень дорожила ею: эта книга в свое время принадлежала мистеру Роджеру и была подарена ему самим автором, Джоном Раскином. На титульном листе под фамилией автора было написано: «Роджеру Филипу Розье». После смерти брата мисс Тереза подарила книгу ей. Кэти всегда нравился мистер Роджер, очень жаль, что он умер. Ей бы хотелось, чтобы вместо мистера Роджера умер тот, другой — его старший брат. Мистер Роджер умер от оспы, что было удивительно, потому что богачи никогда не болеют оспой.
Она взяла другую книгу, «Ярмарку тщеславия» Теккерея. Ей нравился Теккерей, у него всегда увлекательные сюжеты. С книгой в руках она подошла к камину и, пододвинув свой стул как можно ближе к огню, так, чтобы свет падал на страницы, принялась читать. Но она читала совсем недолго: как это часто случалось с ней в последнее время, вскоре она уронила книгу на колени и погрузилась в свои мысли. Сейчас она думала о Саре.
Она обвела медленным взглядом комнату. Они обставили квартиру мебелью, которую привезли из Хилтона, и эти вещи напоминали ей о дочери. Сестры Чапмэн настояли, чтобы они взяли с собой всю мебель из коттеджа. Хотели также дать денег, но она отказалась. Она знала, что дамы были очень удивлены и огорчены ее отказом. Они хотели отблагодарить ее за то, что она отдала им дочь… за то, что заключила с ними сделку. Сначала она не хотела брать даже мебель, но теперь была рада, что взяла ее. Такую мебель, как эта, она бы никогда не смогла купить здесь, даже если бы у нее были деньги.
Когда ее взгляд остановился на синих бархатных шторах, она подумала о мисс Терезе. Мисс Тереза принесла ей эти шторы в свой прошлый визит. Она извинилась за то, что шторы были уже не новые и немного выцвели, но Кэти эти шторы казались верхом роскоши. Мисс Тереза была очень добра к ней и всегда приносила ей вещи из своего дома. Но Кэти дружба с мисс Терезой скорее тяготила, чем радовала. Она никак не могла забыть, что мисс Тереза — сестра Бернарда. Правда, мисс Тереза ненавидела Бернарда не меньше, чем сама Кэти. Но было еще что-то, что отталкивало ее в мисс Терезе, кроме ее принадлежности к семейству Розье. Что именно, она не могла себе объяснить. Мисс Тереза вела себя с ней как-то странно, она проявляла слишком большой интерес к ее судьбе и любила давать ей советы, указывать, что должна делать Кэти и чего не должна. Но в то же время она держалась с ней на равных, так, словно между ними не было никаких различий в происхождении. Да, мисс Тереза была странной женщиной. Было время, когда мисс Тереза очень нравилась Кэти, но сейчас, хоть она и была признательна Терезе за ее доброту и участие, она больше не испытывала к ней прежней симпатии.
Джо отправился в Сихэм на следующий день, в восемь утра. Когда он прощался с Кэти, его лицо было радостным и возбужденным, таким, словно он идет не на поиски работы, а собирается предпринять увеселительную прогулку. Прежде чем уйти, он еще раз спросил у Кэти, не страшно ли ей оставаться одной, и в ответ получил шутливый пинок. Потом он немного стыдливо расцеловал ее в обе щеки и, поспешно выйдя из квартиры, сбежал по лестнице. Кэти слышала, как стучат по каменным ступеням его подбитые гвоздями ботинки.
Стоя посреди кухни, Кэти огляделась. Без Джо дом казался ей пустым. Хоть он уходил всего на несколько дней, она уже знала, что ей будет его недоставать. Но сейчас ей некогда предаваться раздумьям — она должна поторапливаться, если хочет успеть сегодня утром на рынок.
Каждое свое утро она начинала с того, что приводила в порядок Лиззи и кормила ее завтраком. Сначала она умывала Лиззи и переодевала ее в чистую ночную сорочку; повязав ей на грудь огромную льняную салфетку, она усаживала ее на скамью на кухне и кормила с ложечки овсяной кашей. После этого она занималась постелью Лиззи. Она могла считать, что ей повезло, если постель была только мокрой. Чтобы не стирать каждый день простынь, она подкладывала под Лиззи пеленки из толстой саржи, таким образом, простыни обычно оставались сухими. Сняв грязные пеленки и сложив их в деревянное ведро, она стелила на их место чистые, а потом с ведром в руках шла во двор, к маленькой деревянной баньке. Там она стирала пеленки холодной водой без мыла и развешивала их сушиться на веревке, протянутой во дворе. Она всегда радовалась солнечному дню, потому что в пасмурную погоду ей приходилось сушить пеленки в доме, а там они никогда не просыхали как следует. Покончив со стиркой, она набирала полное ведро воды и несла его наверх. Потом она наводила порядок в комнате Джо, находящейся с другой стороны лестничной площадки, и перестилала его постель. Комната Джо была совсем маленькой, там едва хватало места для койки длиной в шесть футов и деревянной тумбочки. Вернувшись на кухню, она убирала свою постель, подметала пол, вытирала пыль с мебели и снимала воск с подсвечников.
Сейчас, покончив с домашними делами, она начала готовиться к выходу. Сняла фартук и грубую домашнюю юбку и надела юбку из серого саржа, отделанную снизу черной тесьмой. Эту дорогую юбку подарила ей мисс Тереза. Пальто тоже принесла мисс Тереза. Оно было цвета спелой сливы, украшено галунами и оказалось очень к лицу Кэти, — его цвет подчеркивал белизну ее кожи и нежный румянец. Шляпку подарила ей ее последняя хозяйка, у которой она проработала всего несколько дней. Шляпка была немного старомодной, но красивой. Одевшись, Кэти взяла с буфета плетеную сумку и достала из верхнего ящика кошелек. Открыв кошелек, она посмотрела на деньги, раздумывая, спрятать ли их дома, взяв с собой только необходимую сумму, или взять все деньги с собой. В конце концов она решила не оставлять ничего дома, — в ее отсутствие в квартиру мог кто-то вломиться. Мэгги Проктор, соседка с первого этажа, на прошлой неделе рассказала ей, что в доме напротив была совершена кража. Воры влезли по пожарной лестнице на крышу, а оттуда проникли в дом через окно мансарды.
Прежде чем уйти, она подошла к Лиззи, сидящей на скамье возле стены.
— Я пошла на рынок, Лиззи, — сказала она, присев на корточки перед скамьей так, чтобы ее лицо находилось на одном уровне с лицом сестры. — Будь умницей и веди себя хорошо. Ладно?
Лиззи протянула руку и дотронулась до нее. Ее бесформенный рот пошевелился, и она издала несколько нечленораздельных звуков. Только Кэти могла понять, что эти звуки означают: «Да, Кэти».
Лиззи уже давно оставила привычку убегать из дому, но Кэти все равно привязывала ее на всякий случай, когда оставляла одну. Конечно, Лиззи, превратившаяся за последние годы в огромную гору жира, уже не смогла бы уйти далеко, но, если она выйдет на лестничную площадку, она может упасть с лестницы и разбиться. Сейчас, взяв моток веревки, Кэти обвязала сестру вокруг пояса, а другой конец привязала к ножке дубового стола.
Дойдя до второй лестничной площадки, она увидела, что две жилицы с первого этажа вышли из своих квартир и стоят у подножия лестницы, разговаривая между собой. Обеим женщинам было немногим больше тридцати; их звали мисс Проктор и миссис Вильсон. Никто никогда не видел мистера Вильсона, из чего Кэти заключила, что миссис Вильсон — вдова. Обе соседки одевались неряшливо, но они всегда были любезны с Кэти, и она отвечала им тем же.
— Идешь за покупками? — спросила Мэгги Проктор.
— Да, мисс Проктор. Я иду на рынок.
— О, дорогая, перестань называть меня мисс Проктор! — Мэгги рассмеялась. — Знаешь, ты единственная, кто называет меня так, мне от этого становится как-то странно. Все зовут меня просто Мэгги… Она всегда называет меня мисс Проктор с тех пор, как поселилась здесь, — Мэгги повернулась к соседке.
Джинни Вильсон тоже рассмеялась.
— Ну, значит, она получила хорошее воспитание. Девушки, которые служили в знатных домах, всегда разговаривают вежливо. Моя мать в свое время тоже служила в знатном доме и научилась там хорошим манерам.
— А она к тому же так нарядно одевается! — Мэгги отступила на шаг и оглядела одежду Кэти восхищенным и немного завистливым взглядом. — Я о таких платьях могу только мечтать! Тебе повезло, что у тебя есть такая подруга, как эта миссис Нобль.
— Да, да, мне действительно повезло, — пробормотала Кэти, проскальзывая между двумя женщинами.
Ее раздражало, что соседки знают о ней буквально все — не только кого она принимает у себя дома, а вообще всю ее историю. Они знали, к примеру, что она была замужем за весовщиком с шахты, стукачом и подлецом, которого ненавидели все в округе, что ее отец убил ее мужа и за это был повешен… И, разумеется, они знали, что у нее слабоумная сестра.
Быть может, потому, что они знали о ней слишком много, соседки не искали сближения с ней. Они держались с ней тепло, однако не делали попыток подружиться. А может, все дело было в ее сдержанных манерах, которые не располагали к слишком близкому общению, и в самой ее внешности, такой изысканной и необычной для девушки из простонародья. Мэгги как-то сказала ей: «Если б у меня были такие глаза, как у тебя, могу поклясться, они бы не выглядели грустными. С твоими глазами и с твоим лицом я бы уже давно жила в роскоши».
Идя по улице, она ловила на себе любопытные взгляды женщин, стоящих в подъездах соседних домов. Ее всегда опрятный, нарядный вид сильно отличал ее от других обитателей этого грязного квартала, и люди смотрели на нее с удивлением, а иногда и с завистью. Со стороны реки дул сильный ветер, и ей приходилось придерживать рукой шляпку, чтобы она не слетела с головы. Свернув на Тэмз-стрит и обогнув Комикал-Корнер, она оказалась на набережной. Возле ступенек, ведущих вниз к реке, она на минуту остановилась. К кольцу, вделанному в низкую каменную стенку, идущую вдоль берега реки, был привязан ялик с двумя сиденьями, и несколько маленьких ребятишек резвились на берегу, прыгая в ялик с нижней ступеньки, покрытой скользким илом. Она подумала, что дети могут поскользнуться и упасть в реку, и встревожилась за них. Но тут же успокоила себя, вспомнив, что все дети, родившиеся вблизи воды, с ранних лет умеют плавать, и они не утонут, даже если шлепнутся в воду. Ей было жаль этих беспризорных детишек, растущих в нищете в грязных сырых домах в портовой зоне города и проводящих целые дни на улице, предоставленные самим себе. А еще ей было грустно — ей всегда становилось грустно при виде детей. Отойдя от реки, она направилась по переулку, ведущему к рыночной площади. В глубине широкой площади высилось здание городской ратуши, массивное сооружение, украшенное по фасаду изогнутыми колоннами, а сбоку располагались помещения конюшен. Сейчас рыночная площадь была достаточно пустынной, какой она обычно бывала в будние дни. Стояло всего несколько рядов лотков, и покупателей было мало. Здесь и там ей попадался на глаза бродячий торговец, обвешанный отрезами тканей и лентами. Она быстрым шагом пересекла площадь и приблизилась к первому ряду лотков.
Она уже знала, что ей нужно купить: четверть стоуна
l:href="#n_1" type="note">[1]
картофеля, банку тушенки для супа, несколько фунтов бараньей шеи, четверть стоуна овсяной крупы, полстоуна муки, немного дрожжей и немного свиного жира, две унции чая, фунт бекона, полфунта черной патоки, если она все еще стоила по два пенса за фунт, и четверть стоуна соли. Все, кроме муки и дрожжей, она могла найти на рынке, а за мукой и дрожжами она зайдет в бакалейную лавку Теннантов по пути домой.
Чтобы не таскаться по рынку с тяжелыми сумками, она решила сначала купить те продукты, что весили легче. Она подошла к прилавку с чаем и выбрала самый дешевый сорт, который стоил по три пенса за унцию. Она открыла кошелек и протянула торговцу шиллинг, и тот дал ей шесть пенсов сдачи. Положив кулечек с чаем и кошелек в свою плетеную сумку, она продолжила обход рынка, направляясь на этот раз к прилавку со свининой.
Ее взгляд скользнул по копченым окорокам и колбасам и остановился на горке дешевого бекона. Указав на него пальцем, она попросила взвесить ей фунт.
— Это будет стоить вам три с половиной пенса, девушка, — сказал ей продавец.
— Благодарю вас.
Она кивнула и полезла в сумку за кошельком, но ее рука нащупала там только кулек с чаем. Раскрыв сумку перед собой, она посмотрела внутрь и, не увидев там кошелька, испустила такой громкий крик, что торговец свининой чуть не подпрыгнул от неожиданности, а все продавцы за ближайшими прилавками обернулись и уставились на нее.
— Мой кошелек! Мой кошелек! Он исчез! О Боже, он исчез! — кричала она, глядя вокруг себя обезумевшими глазами. — Там были все мои деньги, все до последнего пенни!
Торговец свининой вышел из-за прилавка и встал рядом с ней.
— Вы должны были держать кошелек в руке, а не класть его в сумку, — сказал он сочувственным тоном. — На рынке всегда шныряют воры, вы разве этого не знали?
— Там были все мои деньги, — повторяла она, и ее голос звучал надломлено. — У меня больше не осталось ни пенни.
Она прижала ко рту кулак, чтобы не заплакать.
— Сколько там было денег, девушка? — сочувственно осведомился продавец за одним из соседних прилавков.
— Пятнадцать шиллингов. Нет, четырнадцать шиллингов шесть пенсов. Я купила на шесть пенсов две унции чая. — Она достала из сумки кулек с чаем и показала его уже успевшей собраться вокруг нее толпе любопытных. — Я успела купить только чай!
— Пройди назад к прилавку с чаем и посмотри, может, ты обронила его по пути, — подсказал один из людей.
Шатаясь как пьяная, она прошла в сопровождении двух женщин и мужчины к прилавку с чаем, все время, глядя себе под ноги, но нет, ее черного кожаного кошелька нигде не было видно. Вернувшись к прилавку с беконом, она в замешательстве посмотрела на продавца. Ее фунт бекона уже был завернут в бумагу, и лежал на краю прилавка.
— Мне очень жаль, что ты потеряла деньги, крошка, — сказал ей продавец. — Но можешь их не искать, у тебя их наверняка кто-то стащил. Ты должна быть повнимательнее, когда ходишь на рынок, — у нас здесь такое случается каждый день. Не знаю, куда смотрит полиция, от этих проклятых воров нет спасения… Возьми, — он подтолкнул к ней сверток с беконом.
— Спасибо. Спасибо, вы очень добры, — пролепетала она, беря дрожащей рукой сверток.
Две женщины и мужчина, сопровождавшие ее во время поисков кошелька, отошли, тихо переговариваясь между собой. Толпа любопытных рассеялась, и каждый вернулся к своим делам. Такие происшествия были здесь не в новинку, а потому никто не обращал на них особого внимания.
— Я бы на твоем месте заявил в полицию, — посоветовал ей торговец свининой. — Опиши полиции свой кошелек и скажи, сколько в нем денег. Может, они потом поймают этого вора и обнаружат твои деньги у него. Тогда тебе их вернут. — Он ободряюще улыбнулся ей. — Вполне возможно, что этот вор — женщина. Женщины еще более ловки в этом деле, чем мужчины. Оглянуться не успеешь, как они обчистят тебе сумку и карманы. Здесь шляется много разных подозрительных девиц.
Двигаясь словно в трансе, Кэти отошла от прилавков с едой и направилась через рыночную площадь. Она знала, что в углу площади, возле здания ратуши, всегда дежурит полисмен, но она не пошла к нему — она побаивалась полисменов, потому что в ее понимании полиция всегда ассоциировалась с бедами. Она шла очень медленно, едва передвигая ногами, и не ускорила шаг на всем обратном пути.
Когда она вошла в дом, Мэгги, услышав, как хлопнула дверь подъезда, выглянула из своей квартиры.
— А, это ты, Кэти! Я сняла с веревки твое белье и отнесла его к тебе наверх. Начинал накрапывать дождь. — Заметив состояние Кэти, Мэгги подалась вперед и внимательно заглянула ей в лицо. — Но что с тобой? Ты бледная как смерть! Тебе стало дурно на улице?
Кэти покачала головой.
— У меня украли кошелек на рынке.
— О Боже! Там было много денег?
— Все, что у меня было. У меня больше ничего не осталось. Не знаю, как я буду платить за квартиру.
— Проклятые подонки! Этих воров надо отправлять на виселицу, потому что там им место. Полиции уже давно бы пора провести чистку города, а то в последнее время развелось слишком много преступников. — Мэгги говорила с таким возмущением, словно это не у Кэти, а у нее украли деньги. — Знаешь, что случилось прошлой ночью с одним из моих… с одним из моих друзей? На него напали в одном переулке неподалеку от «Якоря» и обчистили до последнего пенни, да еще вдобавок подбили глаз. Если б мне только попались в руки эти чертовы ублюдки, я бы их… Прости, моя милая, я не хотела так выражаться, — поспешила извиниться Мэгги, зная, что Кэти не привыкла к подобному жаргону. — Может, тебя проводить наверх? Тебе нехорошо?
Кэти стояла, уцепившись рукой за стену.
— Нет, Мэгги, я… я в порядке. Но я теперь должна срочно найти какую-нибудь работу. Ты не… ты не будешь жаловаться на Лиззи? Она начнет выть, если я буду уходить на целый день.
— О, насчет меня можешь не беспокоиться, мне она нисколько не мешает, — уверила ее Мэгги. — Джинни тоже не будет жаловаться. А вот миссис Робсон… Она наверняка начнет ругаться. Но ты не волнуйся, дорогая, я за тебя вступлюсь. Я заткну ей пасть башмаком, чтоб поменьше возникала.
Кэти ничего не ответила на это. Повернувшись к Мэгги спиной, она начала медленно подниматься по лестнице.
Лиззи сидела на скамье, где она ее оставила, и выжидающе смотрела на дверь. Войдя, Кэти уронила на пол сумку, избавилась от шляпки и, опустившись на стул возле стола, уронила голову на руки и горько разрыдалась.
Через три дня Кэти окончательно овладела паника. Мэгги Проктор и Джинни Вильсон одолжили ей вместе полкроны, чтобы она могла оплатить аренду, а вчера Мэгги одолжила ей еще шиллинг на продукты. Этого шиллинга ей хватило на то, чтобы купить четверть стоуна муки, дрожжи и ведерко угля для выпечки хлеба. Но теперь уголь закончился, огонь потух, и они только что доели последний кусок хлеба, точнее, его доела Лиззи. Аппетит у Лиззи был неутолимым, а когда она была голодна, она начинала кричать и выть. Сейчас она выла, потому что не наелась досыта. Кэти за последние три дня съела только немного бекона и пару ломтиков хлеба и выпила чашку слабого чая. Все остальное она скормила Лиззи.
Кэти заглянула в голодные, полные слез глаза сестры и подумала, что Джо, наверное, прав, и им уже давно пора было отдать Лиззи в приют. Там, по крайней мере, ее будут кормить и она будет жить в тепле. Сейчас ей в голову закралась отчаянная мысль, что, может, ей бы стоило вместе с Лиззи пойти в приют для бедных и попросить, чтоб их взяли на несколько дней, — так они смогли бы продержаться до возвращения Джо. Но она тут же отказалась от этой идеи. Если они попросятся в приют, у них опишут все имущество, заберут мебель. Тогда ни у нее, ни у Джо больше не будет дома, и они навсегда превратятся в нищих.
Скорее бы вернулся Джо! Но вряд ли он вернется сегодня или завтра. Ему нужно два дня только на дорогу, и он пробудет там как минимум дня три. А он ушел всего три дня назад, значит, раньше, чем послезавтра он не придет. Но что же ей делать? В доме не оставалось больше ни крошки еды. Она бы нанялась на работу, но если она уйдет на целый день, Лиззи будет выть, и миссис Робсон может вызвать полицию. Она уже не раз грозилась полицией.
Сегодня она побывала уже в четырех местах, подыскивая работу на неполный день, что позволило бы ей не оставлять надолго Лиззи. Она хотела наняться кухаркой или официанткой и побывала в двух закусочных, но там ей сказали, что она должна будет работать с шести утра до шести вечера. В обеих закусочных ей предложили шесть шиллингов в неделю плюс бесплатное питание. Она бы ухватилась обеими руками за такую работу, если бы не Лиззи. Но ей было страшно даже представить, что могло случиться, если миссис Робсон не выдержит криков Лиззи и вызовет полицию. Полиция свяжется с хозяином дома, и хозяин вышвырнет на улицу ее и Лиззи вместе с их мебелью, потому что они мешают другим жильцам. А она неоднократно видела на улицах людей, сидящих под открытым небом среди своей мебели, и всегда холодела от ужаса при мысли, что такая участь может постигнуть ее и Джо.
Послышался тихий стук в дверь. Открыв дверь, она увидела на пороге Мэгги Проктор.
Мэгги была одета для выхода и выглядела совсем иначе, чем по утрам. Вместо неряшливого потрепанного платья, в котором Кэти привыкла ее видеть, на Мэгги была новая блузка и юбка яркой расцветки, а голова была повязана, синей шерстяной шалью.
— Я только что узнала, что в «Якоре» нужна работница. Работа только по вечерам, всего по нескольку часов, — сообщила ей Мэгги. — Один мой… один мой друг сказал, что их барменша слегла с температурой, и Джимми Уайлд, хозяин заведения, ищет на время помощницу. Днем он управляется сам, но по вечерам там бывает много народу, и он не успевает обслужить всех. Я не знаю, как ты посмотришь на то, чтобы работать в баре. Я просто подумала, что, может, тебя это заинтересует, и решила тебе сказать.
— Для меня сейчас любая работа сойдет, Мэгги. Я буквально приперта к стенке, — откровенно ответила Кэти.
— Мне жаль, что я не могу помочь тебе большим, дорогая. Но у меня самой туго с деньгами.
— Ты уже и так очень мне помогла, Мэгги, и я тебе за это очень благодарна. Не знаю, где бы я была сейчас, если б вы с миссис Вильсон не одолжили мне денег, чтобы уплатить за квартиру.
Мэгги наклонилась вперед и, приблизив лицо к лицу Кэти, проговорила доверительным тоном:
— Знаешь, меня очень удивляет, что у тебя до сих пор не завелось друга.
— Друга? — повторила Кэти, слегка сощурив глаза.
— Ну да, друга, — Мэгги шутливо ткнула ее пальцем в грудь. — С твоей-то внешностью ты бы в считанные минуты нашла себе мужчину! Эх, крошка, если бы у меня было такое личико, как у тебя, я бы никогда не сидела с пустым желудком.
Кэти почувствовала, как у нее напряглись мускулы живота от одного только намека, что она могла бы продавать себя мужчинам. Однако она ничем не показала, как глубоко она оскорблена, а просто ответила:
— Я бы никогда не смогла, Мэгги.
— Ну что ж, не можешь, так не можешь, тебе виднее. Правда, когда ты голодна, не слишком приходится выбирать… В любом случае сейчас для тебя нашлась работа. Пойди в «Якорь» и поговори с Уайлдом. Я почти уверена, что он возьмет тебя работать в бар. Ладно, мне пора. Пока, Кэти.
— До свидания, Мэгги. И спасибо.
Когда дверь закрылась за соседкой, Кэти прижалась к ней спиной и некоторое время стояла в раздумье. Если она устроится работать в «Якорь», это будет очень удобно, — «Якорь» находится всего в нескольких кварталах от их дома, а главное, она будет работать только по вечерам, а целый день сможет проводить с Лиззи. Но здесь имелось одно «но». Она слышала, что «Якорь» называют «рынком проституции». Если верить слухам, хозяин этого заведения предоставлял в распоряжение своих клиентов не только выпивку, но и женщин.
Если бы только Джо был здесь! Она могла бы посоветоваться с ним, и он подсказал бы ей, что делать. Но Джо не было, и обратиться за советом ей было не к кому. А в доме не оставалось ни крошки еды, уголь закончился, свечи тоже, — у нее оставался только огарок свечи, а когда он догорит, ей придется сидеть в темноте. Она продрогла до костей и была так голодна, что едва держалась на ногах. И Лиззи кричала от голода… Отчаяние заставило ее решиться. Отойдя от двери, она быстрым шагом пересекла комнату и подошла к Лиззи, сидящей на скамейке. Подняв ее на ноги, она отвела ее в спальню и уложила в постель. Потом взяла моток веревки и, обвязав Лиззи вокруг пояса, привязала другой конец к ножке кровати. Вернувшись на кухню, она вынула из печи железный противень — он был еще теплым — и отнесла в спальню, положив под простыню в ногах кровати, чтобы у Лиззи было хоть немного тепла. Тепло поможет ей уснуть, и она перестанет кричать. На улице уже смеркалось, и в комнате было почти совсем темно. Она не могла видеть лицо Лиззи.
— Я скоро вернусь, а ты будь умницей и лежи спокойно, — прошептала она, наклонившись к сестре.
Она еще с минуту постояла над Лиззи, гладя ее по голове и убирая со лба жидкие пряди волос. Потом она надела пальто и шляпку и, больше ни секунды не медля, вышла из квартиры и спустилась по лестнице.
Она не любила выходить на улицу после наступления темноты. Хоть на большинстве улиц и горели газовые фонари, в городе было полно темных закоулков, в которых на девушку могли напасть.
Она услышала шум и пьяные крики еще задолго до того, как дошла до «Якоря». У дверей заведения она с секунду помедлила, прежде чем войти внутрь. Но, едва переступив через порог, она тут же замерла на месте. В свете керосиновых ламп она видела раскрасневшиеся лица мужчин, сидящих за столиками. Почти все они были моряками. При ее появлении несколько мужчин повернулись к ней, их оценивающие взгляды скользнули по ее лицу и фигуре, а губы искривились в усмешке. Потом чьи-то руки потянулись к ней, но она увернулась и отскочила в сторону. Не помня себя от страха, она бросилась к двери и выбежала на улицу.
Она не остановилась, пока не добежала до угла здания. Спрятавшись за углом, она прислонилась к стене, с трудом переводя дыхание. Нет, она ни за что не сможет туда войти. Она не сможет работать в этом ужасном месте… Но, может, если она будет стоять за стойкой, они не станут к ней приставать? Ей не надо было входить через главную дверь. Она привлекла к себе внимание, потому что вошла через главную дверь. Она должна найти заднюю дверь и незаметно проскользнуть на кухню, а там она пройдет прямо к хозяину. Да, она обязательно должна поговорить с хозяином.
Пройдя несколько шагов вдоль стены, она нашла боковую дверь, но, едва приоткрыв ее, поняла, что эта дверь тоже ведет в бар, только с другой стороны. Но ведь где-то должен быть вход в подсобные помещения или в квартиру хозяев. Она уже собралась двинуться дальше вдоль стены, когда дверь, возле которой она стояла, внезапно открылась, и из бара вышел здоровенный мужчина. Она вздрогнула и сжалась от страха, когда его рука легла ей на плечо. Он развернул ее лицом к себе, и она, подняв голову, в ужасе посмотрела на него. В свете, падающем из приоткрытой двери бара, она увидела широкое бородатое лицо, склоненное над ней. Глаза мужчины пристально изучали ее, и она прочла в них тот же самый интерес, который она видела в глазах других мужчин в баре. Потом пушистая борода пошевелилась, и рот мужчины растянулся в широкой улыбке.
— А-ха! — удовлетворенно проговорил он низким, густым голосом.
По его интонации она сразу же поняла, что он не англичанин.
— Пожалуйста… Пожалуйста, отпустите меня, — взмолилась она. — Я пришла поговорить с барменом. Я…я ищу работу. Отпустите меня, прошу вас.
Она попыталась стряхнуть его руку, но его пальцы еще крепче сжали ее плечо.
— Ах, ты ищешь работу? Что ж, я могу предложить тебе работу. О, у меня есть для тебя работа, это я могу тебе гарантировать!
Он рассмеялся, запрокинув голову.
— Оставьте меня. Позвольте мне уйти.
— Перестань дрожать, — сказал он, не сводя глаз с ее лица. Он говорил по-английски с сильным иностранным акцентом, однако выговаривал слова отчетливо. — Почему ты дрожишь? Ты испугана? Тогда зачем ты пришла сюда, если боишься мужчин?
— Пожалуйста, отпустите меня. Позвольте мне уйти. Я хочу домой.
— Ты хочешь домой? — Он снова засмеялся. — Хорошо, моя красавица, мы пойдем домой. О, я буду очень рад пойти к тебе домой.
— Нет, нет!
— Да, моя красавица.
В эту минуту дверь распахнулась, и на пороге появился еще один мужчина. Он тоже был иностранным моряком. Мужчины перебросились несколькими репликами на своем родном языке, потом второй мужчина вышел из бара и, крикнув что-то на прощание бородачу, скрылся в темноте. Бородач взял ее под руку.
— В какую сторону мы пойдем? — осведомился он.
Она ничего не ответила, и он повел ее по улице. Когда она пыталась упираться, его рука подталкивала ее вперед, заставляя идти. Под фонарем он остановился и снова заглянул ей в лицо.
— Почему ты все время дрожишь? — спросил он. — Если тебе так страшно, зачем тогда ты ходишь в «Якорь»?
— Я… я пришла, чтобы наняться на работу. Я… мне сказали, что там нужна барменша.
Он снова запрокинул голову, и его звучный смех сотряс всю улицу. Прохожие, однако, не обращали на них никакого внимания. Пьяные шведы, разгуливающие ночью по улицам вместе со своими подружками, вовсе не были здесь в новинку.
— Ты хочешь работать барменшей в «Якоре»? О Боже! — Он взял в ладони ее лицо. — Ты, с твоей внешностью? Да они съедят тебя живьем! Ты хочешь, чтоб тебя съели живьем?.. Нет, нет, ты этого не хочешь. Ты ведь боишься мужчин. Но тогда почему ты решила работать в «Якоре»? Разве ты не можешь найти работу в более приличном месте?
— Моя… моя сестра больна. Я должна присматривать за ней. Я не могу уходить на работу на полный день.
— А кроме тебя, никто не может присмотреть за сестрой? У тебя есть родители?
Она покачала головой.
— Ты замужем?
Она снова покачала головой.
— Ты живешь вдвоем с больной сестрой?
— Нет, с нами живет брат.
— Но тогда почему ты ищешь работу? Разве ваш брат не может позаботиться о вас?
— Он заботился о нас. Он работает на заводе. Но сейчас забастовка, и он пошел искать работу в другой город…
Едва она успела это сказать, как поняла, что совершила ошибку, признавшись ему, что ее брата нет дома. И он не преминул воспользоваться этим.
— Ясно, — сказал он с удовлетворенным кивком. — Значит, твоего брата нет дома. Мы идем к тебе?
— Нет! — Теперь ее голос звучал резко. — Нет, нет, говорю вам! Никуда вы со мной не пойдете.
Он не обратил никакого внимания на ее протесты.
— Ты пошла в «Якорь», потому что очень нуждаешься в деньгах? — продолжал расспрашивать он.
Она не ответила. Он наклонил голову и приблизил лицо к ее лицу.
— Ты… ты голодна? — спросил он, и в его голосе звучала какая-то странная теплота.
Она опять оставила его вопрос без ответа и на секунду закрыла глаза. Когда она открыла их, она почему-то побоялась посмотреть ему в лицо, а потому устремила взгляд на блестящие медные пуговицы его кителя. Та часть ее сознания, что не была затуманена страхом, зарегистрировала тот факт, что он — капитан. Это объясняло его манеру говорить — несмотря на иностранный акцент, его речь была очень правильной и грамотной, как речь людей из кругов знати.
— О Боже! Значит, я угадал? Ты голодна, не так ли? Пойдем. Пойдем.
Он взял ее за руку, так, словно она была маленькой девочкой, и подвел к двери в закусочную на углу. Когда они вошли внутрь, он закричал голосом, от которого задрожали стены:
— Пирожки со свининой! Мне полдюжины пирожков со свининой. Нет, лучше целую дюжину — полдюжины я могу съесть сам. И чтоб они были горячими. А еще я возьму банку зеленого горошка.
Когда мужчина за стойкой завернул пирожки в кусок газеты и подвинул сверток через стойку, капитан взял его и вложил в руки Кэти.
Прижимая сверток с горячими пирожками к груди, Кэти едва удерживалась от того, чтобы не вытащить один из них и не сунуть его себе в рот. И вдруг она подумала, что могла бы убежать от капитана и унести пирожки с собой. Конечно, это и есть самый подходящий момент для бегства — пока он расплачивается возле стойки, она может незаметно проскользнуть к двери, а как только она окажется на улице, она свернет в одну из темных аллей, и он не сможет ее найти. Тогда она будет спасена, и пирожки останутся с ней. У них с Лиззи будет сегодня роскошный ужин.
Она начала медленно пятиться к двери. Когда она была уже почти у самого порога, он внезапно обернулся.
— А-ха! — воскликнул он.
Он склонил голову набок, глядя на нее так, как взрослый смотрит на непослушного ребенка, застав его за какой-то маленькой шалостью. Она замерла возле дверей, не в силах пошевелиться. Продолжая наблюдать за ней краем глаза, он взял сдачу и, даже не пересчитав, сунул в карман кителя, потом подхватил банку с горошком и направился к двери.
— А теперь мы пойдем домой, — сказал он, властно беря ее под руку.
Он вывел ее на улицу, и ей ничего не оставалось, как идти в сторону дома. Его рука крепко сжимала ее локоть, и пытаться бежать было бы бессмысленно. Но когда они, пройдя через темную аллею, вышли на Крэйн-стрит, она уперлась и резко высвободила руку.
— Прошу вас, не ходите со мной, — взмолилась она. — Давайте расстанемся здесь, и позвольте мне уйти.
— Ты не хочешь, чтобы я пошел с тобой?
— Нет.
— Ты лжешь. Я знаю, что ты этого хочешь.
— Я этого не хочу. Вы меня слышите — не хочу! — Она говорила рассерженно. — Я хочу лишь одного — чтобы вы оставили меня в покое… Вот, — она протянула ему сверток. — Возьмите ваши пирожки.
Он даже не посмотрел на сверток с пирожками, который она пыталась сунуть ему в руку.
— Я тебе не верю, — спокойно сказал он. — Впрочем, если ты действительно хочешь избавиться от меня, ты можешь закричать. На набережной в такое время всегда дежурит полисмен. Он услышит тебя и придет на помощь… Ну же, кричи. Почему ты молчишь?
Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она сама задавалась этим вопросом: почему она не кричит? Ведь если она закричит, придет полиция и прикажет ему оставить ее в покое… Все дело было в том, что как бы она ни боялась этого бородача, полиции она боялась еще больше. Но в самом ли деле она боится этого человека? Или она боится того, что скажут о ней соседки, если узнают, что она привела в дом иностранного моряка, и как прореагирует на это Джо? Да, она боялась общественного мнения, боялась осуждения брата, но капитана она совсем не боялась.
— Мы… мы могли бы прогуляться по улице и съесть на ходу пирожки, — робко предложила она.
— Но я не хочу гулять по улице, я хочу пойти к тебе домой, — возразил он. — Я хочу посмотреть, где ты живешь… Кроме того, есть на ходу очень неудобно. Пойдем. Вот это твоя улица?
Она не ответила, и тогда он снова взял ее под локоть. С опущенной головой она направилась вместе с ним по улице.
На улице еще были люди, но никто не обратил внимания на нее и на ее сопровождающего. Здесь часто видели женщин, прогуливающихся под руку с моряками.
Когда они вошли в подъезд, она хотела попросить его, чтобы он вел себя потише, но тут же поняла, что стоит ей только это сказать, как он рассмеется во все горло и поднимет на ноги весь дом. Еще снизу она услышала вой Лиззи. Она бросилась вверх по темной лестнице, и он поспешил, спотыкаясь, вслед за ней. Боясь, что он упадет и соседи выйдут на шум, она взяла его за руку. Он крепко сжал ее руку и держал ее, пока они не поднялись до верхнего этажа. Там он чуть не опрокинул столик с ведром.
— Осторожно, осторожно, — прошептала она, доставая из кармана пальто ключ. — Стойте на месте, а то вы на что-нибудь налетите.
— Кто это кричит? — спросил он.
Она оставила его вопрос без ответа. Когда она отперла дверь, ей вдруг пришло в голову, что у нее еще есть шанс на спасение. Она могла бы проскользнуть в комнату и запереться изнутри, оставив его на лестничной площадке… Но тогда он поднимет такой шум, что прибегут все соседи. Она уже достаточно хорошо его знала, чтобы понять, что он не уйдет просто так.
Пройдя через темную комнату, она положила сверток с пирожками на стол, потом подошла к камину и нащупала подсвечник на каминной полке. Но огонь в камине уже совсем потух, и ей было не от чего зажечь свечу.
— У вас нет спичек? — спросила она, возвращаясь к двери, где стоял он.
Он, молча, протянул ей большую коробку спичек. Она зажгла огарок свечи, прикрыв огонь ладонью. Повернувшись к нему спиной, она вернулась к столу. Он стоял посреди комнаты, прислушиваясь к крикам, доносящимся из соседней комнаты.
— Твоя сестра… она что, еще младенец? — спросил он, указывая на дверь в спальню.
— Нет, — ответила она, но не стала ничего ему объяснять. — Вы… вы пока присядьте. Я должна зайти к ней на минутку.
— Иди. Вечер еще только начался.
Он стоял на месте, с любопытством оглядывая комнату в тусклом свете свечи.
— Я должна взять с собой свечу. Вам придется побыть в темноте.
— Это единственная свеча во всем доме? — Он смотрел на нее с удивлением.
— Да.
— Тогда бери ее и иди.
Со свечой в руках она направилась к двери в комнату Лиззи, но, проходя мимо стола, помедлила, в нерешительности глядя на сверток с пирожками.
— Я… я отнесу ей один пирожок, — сказала она, оборачиваясь к нему.
Чувствуя себя ужасно неловко под его пристальным взглядом, она развернула бумагу, взяла один пирожок и поспешила к Лиззи.
— Успокойся, успокойся, — прошептала она, подходя к постели. — Не надо больше кричать, я сейчас тебя покормлю. Вот, ешь, — она протянула Лиззи пирожок.
При виде еды лицо Лиззи растянулось в улыбке. Она выхватила пирожок из рук Кэти и моментально проглотила его. Глядя на Кэти голодными глазами, она протянула к ней руку, требуя еще.
— Нет, не сейчас. Потом я дам тебе еще один. Она склонилась над Лиззи и погладила ее по голове, Услышав, что дверь в спальню открылась, она резко выпрямилась и обернулась. Он стоял на пороге, глядя на них обеих. Первым ее желанием было заслонить собой Лиззи, чтобы он ее не видел, но было уже слишком поздно. Что же касалось Лиззи, она не заметила его, а если и заметила, не обратила внимания. Кэти поправила подушки и натянула стеганое одеяло на ее выпирающий живот.
— Будь умницей, лежи спокойно. Я скоро приду.
С этими словами она отошла от постели и, пройдя мимо него, вышла из комнаты. Он последовал за ней не сразу. Он еще некоторое время постоял на пороге спальни, глядя на Лиззи.
— У нее не в порядке с головой? — спросил он, возвращаясь на кухню.
— Она родилась такой. Она всегда была как маленький ребенок.
— А ты… С каких пор ты присматриваешь за ней?
Он стоял очень прямо, и теперь на его лице больше не было улыбки.
— С тех пор как наша мать умерла, я все время сижу с ней. И до этого мне тоже приходилось за ней присматривать. Мать была больна и не могла ухаживать за ней. Последние четыре года этим занималась я.
Она посмотрела на пирожки на столе, и его взгляд, следуя за ее взглядом, тоже устремился туда.
— Ладно, давай поедим, — сказал он.
Она достала из буфета тарелки и столовые приборы. Положив себе на тарелку пирожок, она села за стол и уже начала есть, когда он сказал:
— Хлеб. Я люблю пирожки с хлебом.
Она как раз жевала большой кусок пирожка, и ей пришлось трижды сглотнуть, прежде чем она смогла заговорить.
— У меня нет хлеба, — сказала она, глядя на него через стол в тусклом свете свечи. Ее голос звучал вызывающе, но в глазах стояло отчаяние. — Я бы не пошла в «Якорь», если бы у меня дома был хлеб, — с горечью добавила она.
Он отложил вилку и откинулся на спинку стула. Сложив руки на коленях, он слегка наклонил голову и устремил на нее внимательный и удивленный взгляд. Он никогда в жизни не видел такого красивого лица, как у нее. Он побывал за свою жизнь во многих портах, во многих странах, знал много женщин, но ни разу ему не довелось столкнуться с подобной красотой. Слабое освещение не позволяло ему рассмотреть ее как следует, но того, что он видел, было уже достаточно. Эти огромные зеленые глаза… Он чувствовал, что набрел на что-то непостижимое. Нет, он был не в силах понять, как девушка такой необыкновенной красоты может жить в нищете, с больной сестрой и с братом. Неужели у нее не было мужчины, который бы заботился о ней? Куда они смотрят, эти бесчувственные англичане?
Он не любил англичан. Эти люди с серьезными лицами, с холодными душами и расчетливыми мозгами не умели смеяться, не умели радоваться жизни. Говорят, что все люди — братья, и он относился одинаково хорошо ко всем народам, независимо от их цвета кожи. Но, как бы он ни старался, он не мог ощущать братства с англичанами. Впрочем, они сами не были расположены к дружескому общению с людьми другой национальности. Здесь иностранца встречали с недоверием, в особенности, если он был моряком. А вот сейчас перед ним сидела эта девушка, эта бедная и одинокая девушка с лицом… с лицом ангела? Нет, ее лицо было не просто ангельским. Оно было красивым, невероятно красивым — у ангелов, наверное, не бывает таких лиц. Но кроме красоты в нем было и что-то еще. Это было лицо порядочной девушки, настолько порядочной, что она предпочитала голодать, но не воспользовалась своей красотой, чтобы найти мужчину, который бы заботился о ней. И все же он не мог поверить, что у нее нет мужчины. Это было слишком невероятно. Он подался вперед на стуле и положил локти на стол.
— У тебя ведь есть мужчина? — спросил он, заглядывая ей в глаза. — Скажи мне правду: у тебя есть мужчина?
— У меня нет никакого мужчины, — ответила она, поднимая глаза от тарелки. — Мне он и не нужен.
Ее спокойный тон поразил его.
— О нет! — воскликнул он. — У тебя должен быть мужчина. Ты не можешь оставаться одна.
— Могу, — сказала она, и теперь ее тон был резок.
— Мне очень жаль, что ты так считаешь, — сказал он, продолжая смотреть ей в глаза. — Очень жаль. Потому что у меня есть для тебя сюрприз. Теперь у тебя будет мужчина. Я, — он ткнул пальцем себе в грудь, — я твой мужчина.
Когда он сказал это, у нее был полный рот еды. Кусок застрял у нее в горле, и она закашлялась. Зажав ладонью рот, она вскочила из-за стола и отошла в сторону. Она стояла к нему спиной, склонив голову и прижимая одну руку ко рту, а другую к груди. Услышав, как его стул отодвинулся, она резко обернулась и, продолжая кашлять, посмотрела на него. В следующее мгновение она уже была в его объятиях. Одна его рука лежала на ее ягодицах, а другая придерживала ее под мышкой. Он заставил ее оцепеневшее тело изогнуться и прижал ее вплотную к себе. Она подняла глаза и посмотрела на склоненное над ней лицо. Его светлая борода пошевелилась, и его полные губы улыбнулись ей.
— Я твой мужчина, — повторил он. — Да?
Она дрожала всем телом, дрожала намного сильнее, чем когда он схватил ее на улице. Дрожала так, как не дрожала никогда в жизни. Она не могла понять, чем вызвана эта дрожь, потому что не испытывала страха. А если в ней и был какой-то страх, этот страх не имел ничего общего с теми страхами, которые ей пришлось пережить в прошлом. Тот страх, которым наполнились ее душа и тело в ту жуткую ночь, когда Бернард Розье затащил ее в свою постель, был совсем другим; и холодный ужас, который ей внушал Марк Бантинг, был совершенно иного рода. Но страх, который пробуждала в ней близость этого светловолосого бородатого мужчины, этого незнакомца, которого она встретила на улице всего лишь час назад, был каким-то странным. Скорее, она боялась не его, а себя самой, своих собственных чувств и ощущений… Ее пугало именно то, что она не боится этого незнакомого мужчину, которого должна бояться.
Его поцелуй был очень долгим. Она не ответила на поцелуй, но и не попыталась сопротивляться. От этого ее странный страх возрос. Она была больше не в состоянии управлять собой — она знала, что должна оттолкнуть его, но почему-то не могла этого сделать. Когда он поднял голову, он не посмотрел на нее, а вместо этого обвел взглядом комнату. Его взгляд остановился на кровати, и, не выпуская ее из объятий, он повел ее через комнату туда. Когда они остановились возле кровати, ее тело словно одеревенело и даже дрожь на мгновение прекратилась. Он, почувствовав эту перемену в ней, поднял ее на руки, как будто она была маленьким ребенком, и осторожно положил на кровать. Потом он лег рядом с ней, и тогда она снова задрожала. Ее дрожь усилилась, когда он обнял ее и привлек к себе. Крепко сжимая ее в объятиях, он некоторое время не шевелился и молчал. Когда он заговорил, его голос прозвучал очень мягко.
— Не дрожи, — сказал он. — Я не причиню тебе боли.
И он действительно не причинил ей боли.
Они шли по улице, и она смеялась. Смеялась от души, так, как не смеялась уже очень, очень давно. Она не могла припомнить, когда в последний раз испытывала такую беззаботную, всепоглощающую радость. Наверное, еще в детстве. В детстве она много смеялась, и у нее почти всегда было светло и радостно на душе. Но так бывает со всеми детьми. Все дети радуются жизни, пока не становятся взрослыми, и жизнь не начинает наносить им удары. А потом они превращаются в серьезных, отягощенных заботами людей и навсегда забывают, что такое настоящая радость. Но сейчас радость детства, словно по волшебству вернулась к ней, и она чувствовала себя такой счастливой и легкой, что, наверное, подпрыгнула бы и взлетела, если бы не несла в руках тяжелые свертки.
Он тоже был нагружен покупками. Они купили такое количество еды, как будто собирались устраивать ужин на двадцать человек. В последний раз она видела такое изобилие вкусных продуктов, когда работала на кухне у Розье. Кроме продуктов они купили уголь и свечи.
Когда они закончили заниматься любовью, ей хотелось погрузиться в сладкую дрему, но он не позволил ей уснуть. Он поднял ее с постели, сказав одно лишь слово:
— Еда.
— Еда? — переспросила она сонным голосом, еще ничего не соображая.
— Да, мы идем покупать еду. — Он рассмеялся и встряхнул ее, взяв за плечи. — Проснись, мы должны выйти за покупками. Нам нужно купить еду и уголь. Да, да, и уголь. Я согрел тебя изнутри, а теперь согрею снаружи.
Она сказала ему, что уже слишком поздно, чтобы можно было купить уголь. Некоторые продуктовые лавки еще открыты после десяти, но все угольные склады уже давно закрылись. Однако он нашел выход из положения. Он постучался в квартиру хозяина одного угольного склада и попросил открыть склад и продать ему мешок угля. Теперь он нес мешок с углем, перекинув его через плечо, а в другой руке нес связку свечей. А она шла рядом с ним, прижимая к себе свертки с продуктами, счастливая и беззаботная, как маленькая девочка, сама поражаясь этому невероятному счастью, неожиданно хлынувшему в ее жизнь с появлением капитана.
Она подумала, что, наверное, сошла с ума, но, если это называлось безумием, что ж, в таком случае она согласна быть сумасшедшей. На какую-то минуту она подумала о Джо, задаваясь вопросом, что будет, если он внезапно вернется и застанет ее с капитаном, но тут же отмахнулась от этой мысли. Сегодня Джо уже не вернется — было уже слишком поздно; а завтра… Что будет завтра, ее не волновало. У нее еще была впереди сегодняшняя ночь. То, что происходило с ней сейчас, было прекрасно и невероятно, и ей не хотелось омрачать свою радость беспокойными мыслями. Конечно, когда Джо вернется, ей придется объяснить ему все и рассказать о капитане, но она сумеет найти подходящие слова, и брат поймет ее и не станет осуждать.
…В камине горел яркий огонь, буфет ломился от продуктов, а она только что съела самый вкусный ужин, какой только могла себе представить. Она съела телячью отбивную толщиной в полдюйма, большой кусок кровяной колбасы, яичницу из двух яиц и несколько ломтей хрустящего белого хлеба с маслом. Сейчас они пили душистый чай, сидя на тюфяке, который они пододвинули поближе к огню; он налил в свой чай щедрую дозу виски. Лиззи мирно спала, наевшись до отвала. Кэти чувствовала, как ее душа наполняется таким покоем и умиротворением, какого она не знала еще никогда в жизни.
Она сидела, тесно прижавшись к нему, и он обнимал ее одной рукой за плечи. Всякий раз, оборачиваясь к нему, она ловила на себе его взгляд. Ей очень нравились его глаза. Сейчас она, наконец, могла, как следует рассмотреть его лицо: в комнате горело шесть свечей. Она хотела остановить его после того, как он зажег вторую свечу, но передумала — сегодня особенная ночь, такая ночь, как эта, бывает лишь однажды в жизни. Она знала, что ведет себя, как дурная женщина. Если б ее мать, отец и дед узнали о том, что она натворила сегодня вечером, они бы перевернулись в своих могилах. То, что она делала, было грехом — но почему-то она не испытывала ни малейшего чувства вины перед Богом. Раньше она была очень богобоязненной и имела твердые религиозные убеждения и весьма строгие представления о морали. Но все это ушло из ее жизни в тот день, когда повесили отца. Тогда она потеряла всякую веру в справедливость и с тех пор больше не ходила в церковь и не читала Библию. Она еще крепче прижалась к капитану и положила голову на его плечо.
— Как называется твой корабль? — спросила она.
— «Орн». На вашем языке это означает «орел».
— Это большой корабль?
— Средний. Мы перевозим лесоматериал.
— Ты часто заходишь в наш порт?
Она почувствовала, как по его телу пробежала дрожь, и эта дрожь передалась и ей. Он наклонил голову и заглянул в ее лицо.
— А тебе бы хотелось, чтобы я приходил в ваш порт часто? — спросил он очень тихо.
— Нет, нет. — Она попыталась высвободиться из его объятий, но он не отпустил ее. — Я вовсе не хотела сказать, что я…
— Да, да, я прекрасно знаю, чего ты не хотела сказать, — он усмехнулся. — Я всегда знаю то, чего ты не хочешь говорить. — Он взял ее руку и прижал к своей груди. — А что касается моего корабля, мы плаваем на Тайн с апреля по октябрь, а зиму проводим дома. Но некоторые моряки приплывают сюда с последним кораблем и остаются на зиму здесь. Они нанимаются на судна, которые курсируют вдоль берега, — сказав это, он улыбнулся, глядя прямо ей в глаза.
Они некоторое время сидели, молча, разомлев в тепле от огня, потом он спросил:
— Сколько тебе лет?
— Скоро исполнится двадцать один, — ответила она. — А тебе?
— Мне? — Он закрыл глаза и медленно покачал головой из стороны в сторону. — Я слишком стар, слишком стар.
— И все-таки, сколько тебе лет? — настаивала она. — Тридцать?
Он рассмеялся, запрокинув голову.
— Ты считаешь, что я выгляжу на тридцать? Это хорошо. Это очень хорошо. — Он взял в ладони ее лицо и снова посмотрел ей в глаза. — Мне тридцать семь, — сказал он. — Но сегодня ночью я чувствую так, словно мне двадцать семь. Нет, не двадцать семь — двадцать три. Двадцать три года, и впереди целая жизнь.
Они опять молчали, потом он сказал:
— Мы с тобой провели вместе три часа — нет, даже три с половиной, а я еще не знаю, как тебя зовут.
— Кэти Малхолланд.
Она никогда не называла себя фамилией мужа.
— Кэти Малхолланд, — повторил он. — У тебя такое длинное имя! Кэти Малхолланд.
— А как зовут тебя?
— Эндри Фрэнкель.
— Эндри. Это похоже на английское Эндрю. — Она улыбнулась. — Я буду называть тебя Энди.
— Энди! — Он склонил голову набок. — Точно так же называет меня моя…
Он внезапно умолк и отвернулся в сторону. Потом, не говоря ни слова, он усадил ее к себе на колени и спрятал лицо в ее волосах.
Она смотрела на огонь и чувствовала вокруг себя тепло его объятий. Ей казалось, что она пьяна от счастья. Но через некоторое время тревожная мысль закралась ей в голову. Она подумала о том, что скажут о ней соседи, когда увидят, как он выходит из ее квартиры. Кто-то из них может его увидеть — Мэгги Проктор, или Джинни Вильсон, или миссис Робсон. Больше всех она боялась миссис Робсон. Может, он уйдет рано утром, до того, как они проснутся?
— Когда отплывает твой корабль? — спросила она.
— Когда я отплываю? — Ее вопрос, казалось, вывел его из глубоких раздумий. — Я думаю, мы пробудем здесь еще дня три. Корабль нуждается в небольшой починке, и надо отскоблить дно. У нас с тобой впереди целых три дня, Кэти.
Она не успела подумать о том, что будет, если в течение этих трех дней вернется Джо и застанет его здесь, или что скажут соседки, если увидят их вместе, потому что его пальцы начали расстегивать пуговицы ее блузки, и она не стала его останавливать.
Когда верхние пуговицы блузки были расстегнуты, Эндри увидел красный изогнутый рубец, выделяющийся на молочно-белой коже ее груди, над самым вырезом нижней сорочки. Он посмотрел ей в глаза, и она прочла в его взгляде немой вопрос, но не стала на него отвечать. Тогда он медленно провел пальцем по линии шрама, который пересекал ее грудь и плечо и заканчивался на спине. Не говоря ни слова, он поставил ее на ноги и развернул так, чтобы она стояла спиной к свету свечей. Расстегнув крючки на поясе юбки, он снял с нее блузку и задрал нижнюю сорочку, полностью обнажив ее спину. За этим последовала гробовая тишина.
Обернувшись, она увидела, что он стоит с раскрытым ртом, устремив взгляд на ее покрытую рубцами спину. Он несколько раз сглотнул, прежде чем заговорить.
— Кто это сделал? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло.
Она опустила голову.
— Это длинная история, — прошептала она.
— Кто это сделал? — повторил он, на этот раз громче. Взяв ее за подбородок, он поднял ее лицо и заставил посмотреть ему в глаза. — Ты должна мне сказать.
— Мой… мой муж.
— Твой муж?
Она кивнула.
— Мой отец убил его за это… О нет, отец не убивал его, — ее губы дрожали. — Его убили другие, но всю вину свалили на отца. Мой отец только избил его, а потом другие его прикончили. Когда его нашли мертвым, отца обвинили в убийстве и повесили.
Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Его рот снова приоткрылся, а брови поползли вверх. Потом он начал что-то быстро говорить на своем родном языке, и его голос звучал рассерженно. Но последнюю фразу он сказал по-английски.
— О Боже праведный, тебя пороли ремнем! — прошептал он, качая головой из стороны в сторону.
Приблизившись к ней вплотную, он еще раз осмотрел сеть рубцов, покрывающих ее спину. Некоторые шрамы были ярко-красными, другие уже успели побледнеть. Покончив с осмотром, он повернул ее лицом к себе.
— Расскажи мне все. Все, с самого начала. Он снял с кровати покрывало и набросил ей на плечи. Усадив ее рядом с собой на край кровати, он обнял ее и крепко прижал к себе. И она начала рассказывать.
Ее нисколько не удивляло, что она рассказывает свою историю человеку, которого встретила только сегодня вечером и о существовании которого еще несколько часов назад даже не подозревала. Но за те несколько часов, что они провели вместе, этот незнакомец успел стать для нее невероятно близким, родным. Она знала его лучше, чем брата, лучше, чем мать, отца или деда. И сейчас, рассказывая ему о пережитых бедах, она чувствовала, что освобождается от них и снова становится той счастливой беззаботной девчонкой, какой была до страшной ночи бала.
Она рассказала ему все с самого начала, с того дня, как одиннадцатилетним ребенком поступила работать судомойкой в господский дом. Она рассказала о том, как ее изнасиловал хозяйский сын, когда ей было пятнадцать лет, о том, как забеременела и вышла замуж, потому что их выселили из коттеджа и им негде было жить. Она рассказала, как повесили ее отца, несправедливо обвинив в убийстве ее мужа, и закончила свой рассказ тем, как отдала своего ребенка сестрам Чапмэн. Она поведала ему все подробности, ничего не утаивая. Единственное, чего она ему не сказала, — это имя мужчины, который был отцом ее ребенка.
Эндри Фрэнкель, слушая рассказ Кэти, чувствовал, что сейчас наступил решающий момент в его жизни и что встреча с ней навсегда изменит его существование. Его непреодолимо повлекло к этой девушке с той самой минуты, когда он столкнулся с ней, выходя из бара. Ему было достаточно взглянуть ей в лицо, чтобы понять, что она ему нужна. Но, узнав историю ее жизни, он понял, что эта женщина послана ему самой судьбой и что это та самая женщина, о которой он всегда мечтал. Он знал, что с этого дня его судьба будет неразделимо связана с судьбой Кэти Малхолланд, — и знал, что это означало. А это означало, что он должен будет расстаться со своей семьей и со своей родной страной, быть может, даже отказаться от своей карьеры капитана большого судна. Но он был готов на все, лишь бы только быть с ней.






Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Кэти Малхолланд Том 1 - Куксон Кэтрин


Комментарии к роману "Кэти Малхолланд Том 1 - Куксон Кэтрин" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100