Читать онлайн Бремя одежд, автора - Куксон Кэтрин, Раздел - 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Бремя одежд - Куксон Кэтрин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.18 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Бремя одежд - Куксон Кэтрин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Бремя одежд - Куксон Кэтрин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Куксон Кэтрин

Бремя одежд

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

6

В июне тысяча девятьсот тридцать девятого года Грейс родила сына. У него были голубые глаза; чертами мальчик не походил ни на Эндрю, ни на Дональда, ни на нее. Если он и напоминал кого-то в этом раннем возрасте, так это отца Грейс. Рождение ребенка в какой-то мере ослабило напряжение Грейс и изменило ее еще больше. Ее чувства к Эндрю окрепли, она страстно любила сына и, как ни странно, стала более терпимой к Дональду. Она назвала первенца Стивеном.
По каким-то своим соображениям Грейс рожала дома; в постели она оставалась недолго – уже на девятый день прогуливалась по саду. Это был четверг. Няня положила ребенка в коляску, которую поставила возле крыльца. Эндрю Макинтайр, косивший лужайку перед фасадом дома, подошел взглянуть на малыша. Он долго смотрел на ребенка, потом улыбнулся его матери…


Третьего сентября Англия объявила войну Германии. Грейс почти не обратила внимания на это событие, разве что теперь у нее появился страх за безопасность сына. Если бы не это, да еще не тот факт, что Эндрю начал работать у Тарранта полную неделю, – что было подарком судьбы, поскольку означало отсрочку его призыва в армию, – Грейс, наверное, вообще проигнорировала бы произошедшее. Ее жизнь вращалась вокруг ребенка, все остальное было буквально исключено из круга ее забот. То, что жена приходского священника не принимает активного участия в приготовлениях деревни к войне, осталось не замеченным: все знали, что она не отличается особым здоровьем и рождение ребенка отняло у нее больше сил, чем что-либо другое.
Зато с обязанностями Грейс по отношению к прихожанам прекрасно справлялась Кейт Шокросс. Но и это не вызывало в деревне никаких комментариев. По общему мнению, она была отличным организатором, и сейчас, во время кризиса, все были рады этому. Кейт даже лично контролировала переоборудование подвального помещения в Уиллоу-ли, для которого Эндрю Макинтайр сделал несколько деревянных коек, а также буфет для хранения запасов продовольствия. Мисс Шокросс проследила за тем, чтобы на полу убежища постелили ковер, принесли постельные принадлежности, аптечку с медикаментами для первой помощи, свечи и спички, даже две коробки, потому что священник был так рассеян, что всегда клал спички в карман. Она даже пропитала несколько дюжин газет какой-то гадостью, чтобы затыкать ими щели в досках, набитых над окном подвала, находившимся на уровне земли. («Знаете, это если они начнут травить нас газами.»)
Когда сигнал воздушной тревоги прозвучал впервые, Грейс не пришлось вспоминать свои тренировки. Она не знала, учебная это тревога или боевая, и, схватив ребенка, стремглав бросилась в подвал. С тех пор она проделывала это почти каждую ночь в течение двух первых недель войны – но ничего не случалось. После этого Грейс перестала бегать в убежище сломя голову: услышав сигнал, она не спеша собирала свои вещи, брала сына и спускалась в убежище.
Дональд был теперь главой деревенской администрации, и в эти первые дни лихорадочного напряжения действовал больше как генерал, а не как священник. Каждый вечер он находился на посту противовоздушной обороны в школе, являясь заместителем полковника Фарли. Если тот дежурил с шести до десяти, то Дональд заступал на дежурство до четырех утра. Время от времени раздавался сигнал тревоги, и нервы у всех были напряжены до предела.
Однако дни проходили за днями, и в деревне, как, пожалуй, и во всей стране, все как-то успокоилось и превратилось в монотонную рутину. Происходящее на посту ПВО в школе стало вызывать у жителей деревни некоторую скуку – у всех, кроме Кейт Шокросс.
На первое военное Рождество в гости приехала тетя Аджи. Она редко навещала их, и Грейс была более чем удивлена, когда тетя приняла приглашение приехать на праздники. Кроме того, что ей, Грейс, хотелось увидеть Аджи и поговорить с ней, была и еще одна причина, которая делала этот визит вдвойне желанным. Она знала, что Аджи присмотрит за ребенком и, таким образом, даст ей возможность какое-то время встречаться с Эндрю. В деревне не было никого, кто мог бы подменить Грейс в доме, – как она смогла бы объяснить свои прогулки по деревне, где все дома стояли с затемненными окнами? С тех пор, как они с Эндрю. Даже просто касались друг друга руками, прошло уже много недель – нет, месяцев. Время от времени Грейс видела его, иногда они разговаривали, но – деревня наблюдала. Если бы не ребенок, жизнь стала бы для Грейс невыносимой.
В тот вечер, когда она услышала, что Эндрю будет работать у них в саду, и упала в обморок, доктор Купер уложил ее и продержал в постели два дня. Все это время Грейс терзали разные чувства, и не последнее место в ее переживаниях занимала мысль о том, что теперь ситуация становится просто неприличной. «Зачем Эндрю сделал это?» – постоянно спрашивала она себя. Почему решился поставить их обоих в такое положение? Она так и не получила ответа до тех пор, пока не оказалась возле теплицы. В том, что жена священника подошла поговорить с садовником, не было ничего необычного, а вообще-то никто и не мог подслушать их там. К тому же, стоя возле теплицы, они сразу же заметили бы любого приближающегося к ним человека. Единственное, о чем надо было позаботиться Грейс, так это о выражении лица, выдававшего слишком явное желание видеть Эндрю. Она научилась делать это, когда разговаривала с ним, но в тот день в ее глазах ясно читалось все, что была у нее на сердце. «Зачем ты сделал это, Эндрю? Наша жизнь станет просто невыносимой» – «Не более невыносимой, чем тогда, когда я не могу видеть тебя по нескольку дней подряд… а в будущем, наверное, это будут недели.» – «Но, Эндрю, мы же выдадим себя.» – «Я себя не выдам.»
Эндрю, не отрываясь, продолжал смотреть на ящик с землей, медленно разравнивая ее руками:
– Я говорил, что могу любить, и не видя тебя, и не касаясь руками, и это правда, но когда он попросил меня заняться вашим садом, я понял, что это – подарок судьбы, который не стоит упускать.
– Но я боюсь…
– Не бойся, – Эндрю поставил на ящик еще пару таких же и поднял их – Я останусь здесь столько же, сколько и ты. Когда будешь готова уехать, просто скажи мне.
Эндрю понимал соображения Грейс по поводу ребенка, который будет носить фамилию Дональда. Как и она, он знал, что тот никогда не согласится на развод. Эндрю многое бы отдал, чтобы увезти Грейс из этого дома; не то, чтобы он ревновал ее к Дональду – для него этот человек был похож на большой барабан, в котором с шумом перекатывается горошина, – он презирал мужа Грейс. Эндрю думал о Грейс, и совесть часто тревожила его вопросом: разве не он являлся причиной того, что Грейс вынуждена была остаться?
Для встреч у каменоломни они разработали простую систему сигнализации: если с нескольких жердей, прислоненных к дубу, растущему возле калитки, Эндрю снимал проволочную петлю, она знала, что он будет ждать ее. Очень часто в первые недели беременности Грейс петля была снята, но она не приходила – или Дональд был дома, или кто-нибудь заходил к ним, так что жена священника просто не могла ускользнуть через заднюю калитку и отправиться через поле в направлении леса.
Однажды светлой лунной ночью Грейс наткнулась на кого-то в тени дерева и едва не умерла от страха – но в это время раздался так хорошо знакомый ей голос Бена Ферфута: «О, мэм, простите, простите меня. Меньше всего на свете мне хотелось бы напугать вас. Простите, мэм, простите». Ее так потрясла эта встреча, что дальше идти она уже не могла. «Я просто прогуливалась, Бен.» Бедный Бен. Ей так и не удалось убедить его принять в подарок дом в Калбертскат. Для старика имел значение только один сад, и Бен часто обходил его, но… по ту сторону забора. Он не спросил Грейс, куда она идет, хотя никто бы не удержался от такого вопроса.
В другой раз она отправилась на встречу с Эндрю, чувствуя себя в полной безопасности, поскольку Дональд был в деревне на встрече с прихожанами, но когда Грейс вернулась, она застала дома доктора Купера. «Ну, вы меня напугали, – сказал он. – Куда это вы ходили в такую темень?» Потом он взглянул на ее перепачканные грязью туфли и был явно озадачен: дождей не было уже несколько дней.
Грейс понимала, что играть в такие игры надо осторожно – мало ли что могло случиться Жена священника или нет – глаза у людей были Словосочетание священника" звучало как бы синонимом высоконравственного поведения Грейс ни за что бы не поверила, если бы неоднократно не испытала это сама. Она могла остановиться, заговорить с любым из местных мужчин – и никто не подумал бы ничего такого. Но стоило бы сделать то же самое любой из женщин, как по деревне тут же поползли бы сплетни. Что же касалось жены священника, все понимали: она просто помогает мужу привести людей к Богу. Как бы все это ни было смешно, Грейс никогда не позволяла себе смеяться по этому поводу.
Теперь же, когда Эндрю был постоянно занят у Тарранта и больше не приходил в сад и не занимался всякой случайной работой в Уиллоу-ли, каменоломня стала единственным местом их общения. Что же касалось случайных встреч в деревне или в окрестностях, то они могли обмениваться только небрежными, загадочными репликами. Одна из встреч была назначена на вечер второго дня Рождества. Грейс молилась, чтобы только не пошел снег помимо того, что ей было бы почти невозможно пробраться через заносы, остались бы еще и следы.
Но в тот вечер Дональд неожиданно остался дома. Он слегка простудился и, использовав этот предлог, не пошел на собрание мужской половины деревенского населения, которое должно было состояться в школе. К тому же в тот день было не его дежурство, так что, очевидно, угрызения совести его не мучили. Грейс чрезвычайно огорчилась по этому поводу: она знала, что простуда – только предлог для того, чтобы, оставшись дома, еще раз похвастаться перед Аджи своим отцовством.
Все время, пока тетя находилась в Уиллоу-ли, Дональд постоянно носил ребенка на руках, играл и непрерывно разговаривал с ним. Он даже настоял на том, чтобы малыша выкупали, но Аджи отказала себе в удовольствии созерцать эту церемонию. Дональд как будто безмолвно кричал ей: «Ну, разве это не доказательство? Что бы она вам там ни сказала, вот от этого вам никуда не деться.» Он играл свою роль отца так преувеличенно, что постоянно раздражал пожилую женщину. Как раз в этот момент его голос звучал на лестнице, и когда Грейс, направляясь на кухню, чтобы взять бутылочку с молоком для ребенка, встретила Аджи в холле, та, закатив глаза, проговорила:
– Не знаю, как ты это выносишь. Он все время ведет себя так?
Грейс улыбнулась.
– Не совсем, и не так громко. Это он ради вас.
– Я так и поняла.
Раздался звонок в кухонную дверь, и Грейс повернулась от плиты, чтобы открыть. В следующий момент рука ее с бутылочкой непроизвольно поднялась к губам – на пороге, на фоне черных красок вечера, стоял Эндрю. Метнув по сторонам тревожный взгляд, Грейс проговорила:
– Входи.
– У меня сообщение… для него.
Она на миг закрыла глаза.
– Да. Да, понимаю.
Грейс отошла к противоположному краю стола – на таком расстоянии она чувствовала себя в большей безопасности. Не сводя с нее глаз, Эндрю сказал:
– Миссис Ролланд, жена пастуха, умирает. Я проходил мимо их дома, а Ролланд ждал меня. Спросил, не смогу ли я сообщить священнику и доктору, что его жене стало хуже.
– Бедняжка. Она ведь болела, правда? Они там живут совершенно одни. Да, да, я скажу ему, – Грейс говорила о больной женщине, но мысли ее были совершенно о другом. Обходя стол, она посмотрела на Эндрю и пробормотала:
– Подожди.
Эндрю остался. Он стоял, неестественно распрямившись, держа в руках шапку. Когда несколько минут спустя Дональд вошел в кухню, в ответ на его «А, привет, Эндрю», тот ответил коротким «Добрый вечер». Эндрю никогда не называл мужа Грейс «сэр».
– Значит, ты принес сообщение от мистера Ролланда. Она что, действительно умирает?
– Он, кажется, так считает.
– О, Боже. Что ж, я должен идти… да, и немедленно, – он повернулся, как бы разыскивая свои вещи. В кухню вошла Грейс.
– То же самое я передал и доктору Куперу, – продолжал Эндрю. – Сказал, что пойду сюда. Он будет ждать вас.
– Хорошо. Хорошо. Сегодня не очень-то приятно кататься по холмам на велосипеде. Хорошо… хорошо. Позвони ему, Грейс, и скажи, что я буду у него через несколько минут. Да, кстати, – он повернулся к Эндрю, – чай-то ты, наверное, не пил?
– Не пил, но ничего страшного.
– О, тебе надо выпить чашку чая или еще чего-нибудь, ты сделал такой крюк. Никаких проблем – только подожди минутку.
С этими словами он исчез за обитой зеленым сукном дверью, и Эндрю сделал то, о чем его просили уже второй раз, – остался ждать.
Через несколько минут Дональд появился вновь. Заправляя шарф в пальто, он сказал:
– Она будет через минуту – дает мальчугану бутылку с молоком… или передает дежурство тете, – он дернул головой и засмеялся. Он разговаривал с садовником шутливо и как с равным. Подобное обращение, как обнаружил Дональд, приносило двоякий результат: снимало с простых людей напряжение, но в то же время не давало им забывать, что их собеседник – человек более высокого происхождения. Этого он достигал интонацией – слова были простыми, однако тон, которым они произносились…
Эндрю не ответил, даже когда Дональд дружески попрощался с ним, а только слегка поклонился. Но услышав голос Дональда в холле, он закрыл на миг глаза и про себя повторил за ним: «До свидания, дорогая».
Хлопнула дверь парадного входа, несколько минут спустя открылась дверь в кухню. Но вошла не Грейс – Аджи.
– Ага. Ну, привет, – проговорила она.
– Привет.
Как ни странно, тетя ни разу не видела Эндрю с тех пор, как они беседовали в то утро в ее комнате пятнадцать месяцев назад. Она была удивлена переменой, произошедшей в нем. Хотя Эндрю казался таким же худощавым, как и прежде, он выглядел крупнее, как-то выше ростом и определенно немного старше, как будто со времени той встречи прошло пять или шесть лет.
– Поднимись и взгляни на ребенка.
– Но… – Эндрю заколебался, глаза его расширились от удивления.
– Она этого хочет… и ждет вас. Знаете, как пройти?
– Нет.
– По лестнице наверх, а там – вторая дверь справа. Проходя мимо пожилой женщины, он остановился и улыбнулся ей. Глядя на лицо Эндрю, преображенное улыбкой почти до неузнаваемости, Аджи в какой-то мере смогла понять, как этому суровому шотландцу удалось покорить сердце ее племянницы.
Как раз утром того дня Грейс сказала ей, что Эндрю еще ни разу не держал ребенка на руках, и Аджи решила поправить это противоестественное положение, пригласив Эндрю и Грейс с малышом в свой дом. Но теперь необходимость быть соучастницей подобного обмана отпала. Однако тетя все же сказала Эндрю:
– Если будете когда-нибудь в Ньюкасле, можете заходить. После пяти часов я почти всегда дома. Телефон – Темпл 3567. Легко запомнить – 3567.
Его лицо посерьезнело – Эндрю понял, что означает это произнесенное отрывистым голосом импровизированное приглашение.
– Спасибо.
Он продолжал стоять, и тогда Аджи приказала:
– Идите. Поднимайтесь наверх – и давайте по-быстрому.
Он никогда не был в этом доме за пределами кухни, а находясь снаружи, особо не разглядывал интерьер Уиллоу-ли; работая в саду, он никогда не смотрел в окна… Теперь же роскошь и комфорт холла, убранство гостиной, которое он увидел в открытую дверь, временно притупило чувство собственного достоинства и природную надменность. Она привыкла ко всему этому богатству, и все же выбрала его и полюбила… сильно полюбила. Помедлив секунду, Эндрю взбежал по ступенькам. А вообще – что значили все эти кресла и ковры? Они не принесли Грейс счастья – только он, Эндрю, оказался в состоянии сделать это. И только он сможет приносить ей радость и в дальнейшем.
Вторая дверь справа была открыта. Грейс стояла посередине с ребенком в руках. Эндрю медленно вошел. Когда он приблизился к Грейс, она протянула ему сына. Эндрю посмотрел на белоснежные пеленки и, заколебавшись, показал на свою рабочую одежду.
– Возьми его.
Он взял ребенка… Это был его сын… его сын. Эндрю искал какое-то сходство между собой и этими смеющимися глазами, этим пускающим пузыри и издающим булькающие звуки ротиком и чувствовал, как начинают дрожать бедра, потом колени и, наконец, руки. Грейс, наблюдавшая за ним, тихо засмеялась.
– Правда, красивый? – негромко спросила она.
– Как и его мама… возьми его… Я… я…
Она снова засмеялась и положила малыша в кроватку.
Они стояли бок о бок и смотрели на ребенка до тех пор, пока Грейс не вложила в его ручки шерстяную утку и, коснувшись его щеки, не проговорила:
– Спокойной ночи, дорогой, спокойной ночи.
Эндрю ничего не сказал: вид малыша в кроватке приковал его внимание, и когда Грейс погасила верхний свет и позвала его, он повернулся к ней с некоторым усилием.
Они стояли лицом к лицу в тусклом свете комнаты. Дверь была закрыта: прекрасная возможность броситься в объятия друг друга, но ни Эндрю, ни Грейс не сделали ничего подобного. Хотя желание было почти непреодолимым, Грейс не могла заставить себя любить Эндрю в этих стенах, и каким-то странным образом ощущала подобное нежелание и в нем. Она нежно улыбнулась ему; все, что было у нее на сердце, отражалось в ее глазах.
Грейс коснулась его щеки так же, как несколькими минутами ранее коснулась щеки ребенка. Эндрю взял ее руку и прижал к губам. У Грейс перехватило дыхание, будто он поцеловал ее в губы. Уже не полагаясь более на свое благоразумие, она отвернулась и направилась к двери. Он медленно последовал за ней.
Когда они спустились вниз, тети Аджи нигде не было видно. В кухне Грейс снова предложила:
– Я сделаю тебе чай.
– Нет, нет, не беспокойся. Когда я приду домой, у матери будет все приготовлено.
– Как она?
– У нее все в порядке. Сейчас перешивает мою юбку,
type="note" l:href="#n_12">[12]
– он криво усмехнулся и провел рукой по своей щеке. – Ты знаешь, что я буду играть на волынке на Новый Год?
– Нет. О, Эндрю, и где же?
– Здесь на вечеринке в школе.
– Не может быть!.. Когда это было решено?
– Об этом говорили уже много недель, но я согласился только на днях. Подумал, что это нужно для людей, которые работают на пункте гражданской обороны, и что на новогоднем празднике… ты… ты можешь быть там.
– Я очень хотела бы прийти. Да, Эндрю, я приду… Посмотреть на тебя в этой твоей юбке, – она засмеялась. – Значит, на Новый Год?
– Похоже, что от меня хотят именно этого.
– Тогда я обязательно приду. Тетя Аджи останется еще на несколько дней, если я попрошу. И, Эндрю… – Грейс сделала паузу и, понизив голос до шепота, продолжала – Я постараюсь изо всех сил прийти к тебе завтра, сегодня я просто не смогла.
Эндрю взял ее за руку.
– Я буду ждать, – он на миг опустил глаза, повернул ее руку и сжал своими ладонями. – Если тебе не удастся прийти завтра, и если на новогоднем вечере мы не сможем поговорить, я должен сказать тебе… я должен встать на воинский учет.
– Эндрю! – воскликнула она, пораженная новостью. – Но я думала, что поскольку ты полную неделю занят сельскохозяйственными работами, то тебе положена отсрочка.
– Я так тоже думал. Но раз уж начали призывать и женщин, то я считаю, это мой долг.
– О, Эндрю… Эндрю, – Грейс была так встревожена, что не могла больше ничего сказать. Ей стало страшно за его жизнь и не по себе при мысли об одиночестве, которое она начнет ощущать, зная, что Эндрю уже нет там, на холмах.
– Твоя мать знает?
– Нет, я пока не сказал ей.
– А ты сам хочешь?
– Хочу… идти на войну? – он поморщился. – Нет, конечно, не хочу. Втыкать в других парней штыки и вышибать им мозги? Идти на войну? – с жаром проговорил Эндрю и покачал головой. – Нет, звуки волынки не вызывают у меня чувства близости к родовому клану. Я не отношусь к воинствующим шотландцам, хотя и горжусь тем, что принадлежу к этой нации. Но война… – он вновь покачал головой.
– О, Эндрю.
Из его эмоционального ответа Грейс поняла, что он относится к войне глубоко отрицательно. До сих пор они не обсуждали ничего, кроме личных отношений, – их встречи были слишком короткими и драгоценными – но сейчас Грейс видела, что Эндрю наверняка задумывался и о другом: как и всем молодым людям, ему предстояло воевать по-настоящему, а не только играть в солдатики, подобно Дональду и полковнику Фарли. О, нет – она покачала головой – по-видимому, она несправедлива к этим двоим, потому что, если немцы все же вторгнутся в Англию, то и Дональд, и Фарли, несомненно, тоже 338 пойдут сражаться. Но вероятность вторжения представлялась пока далекой и маловероятной, и ее муж, и Фарли, как и большинство других мужчин, просто играли в войну, как будто это была невероятных размеров игрушка, которой можно забавляться без риска быть высмеянным.
– Я как-нибудь должен поговорить с тобой, – с чувством произнес Эндрю.
– А когда это будет? Я имею в виду: когда ты должен встать на учет?
– Третьего января. Но после этого меня могут не призывать еще много недель.
– О, Эндрю, – снова проговорила Грейс и в следующий момент оказалась в его объятиях. Их губы встретились. Это был короткий, сильный, страстный поцелуй. Но все кончилось, так и не успев начаться, – Эндрю вышел, быстро прикрыв за собой дверь, чтобы не нарушить светомаскировку. Грейс прислонилась к двери и закрыла лицо рукой. А что, если его убьют, и она останется одна? Без Эндрю даже ребенок не избавит ее от одиночества.


Аджи осталась еще на несколько дней, и Грейс отправилась на новогодний вечер. Перегородки, разделявшие три классных комнаты, отодвинули. Все стулья, стоявшие по периметру, были заняты пришедшими на праздник. В центре помещения развлекались те, кому нравилось танцевать лансье, «амбарный» танец
type="note" l:href="#n_13">[13]
или шотландский рил. В самый разгар веселья, смеха и танцев Грейс подумала об Аджи и почувствовала угрызения совести: тетя тоже могла наслаждаться праздником, и просить ее задержаться, чтобы присмотреть за ребенком, особенно в канун Нового Года, было неудобно. Но та заверила, что даже в новогодний вечер не нужно ничего, кроме постели и книги, да, пожалуй, стакана горячего виски с сахаром.
Хотя Грейс видела, как Дональд смеется, подшучивает над тем или иным участником праздника, она чувствовала, что все это не доставляет ему удовольствия – мероприятие было для него слишком шумным. К тому же ни одна церковная служба, ни какая другая вечеринка или танцы не привлекали до сих пор такого количества участников – возбуждение, вызванное войной, армейская форма, неуверенность в том, удастся ли встретить следующее Рождество, привели в школу всю деревню.
Грейс пока нигде не видела Эндрю. Без пяти двенадцать все взялись за руки, и стены школы, казалось, раздвинулись от звуков «Доброго старого времени».
type="note" l:href="#n_14">[14]
Когда часы пробили двенадцать, мистер Бленкинсоп высоко поднял свою скрипку и закричал:
– Тихо! Тихо, вам говорят!… Слушайте! Идет!
И вдруг откуда-то, как бы приближаясь со стороны холмов, послышались звуки волынки: Эндрю направлялся по главной улице к школе. Сердце Грейс затрепетало в каком-то непонятном волнении. Все ближе и ближе раздавались протяжные звуки его инструмента. На лицах людей, окружавших Грейс, было написано ожидание того момента, когда волынщик появится из-за занавеса светомаскировки, чтобы наградить его приветственными возгласами и аплодисментами. Все взгляды были устремлены в конец холла. В этой атмосфере смешалось все – и сентиментальность, и чувство патриотизма, и привычка, и дань традиции, пусть даже и традиции другого народа. Сердце Грейс забилось сильнее: помимо всего прочего, она знала, что этот волынщик принадлежит ей. Он играл для нее одной, и ей одной нес он Новый Год. Чья-то рука отодвинула в сторону занавес, и люди взорвались приветствиями: в зал, высоко подняв голову, размеренным шагом вошел Эндрю Макинтайр. Юбка его колыхалась от движения.
Грейс охватило чувство собственнической гордости: Эндрю – ее Эндрю – смотрелся просто замечательно. В юбке он казался как-то выше ростом, он был красивым, сильным и выглядел даже воинственным. Но только выглядел – он не хотел идти на войну, он ненавидел войну.
Волынщик обошел помещение кругом и остановился в центре его, прямо напротив Грейс. Но это не бросилось в глаза, поскольку рядом с ней стояли десятки людей.
Эндрю закончил мелодию, и в этот момент кто-то заслонил его от Грейс. Люди толпились и кричали:
– С Новым Годом! С Новым Годом! Пусть он придет еще много раз! Будь проклят Гитлер! Мы вывесим свое белье сушиться на линии Зигфрида!
type="note" l:href="#n_15">[15]
Она снова увидела Эндрю минут через десять. Он небрежно направился к ней. Он смеялся, и Грейс заметила, что у него блестят глаза. Возможно, он опрокинул стаканчик-другой, подумала она и поймала себя на мысли, что, как это ни смешно, она до сих пор не знала, пьет ли он вообще.
– А ты правда принадлежишь к какой-нибудь родовой общине, Эндрю? – поинтересовался юный Баркер, сын трактирщика.
– Родовой общине? Пожалуй, – Эндрю горделиво выпятил грудь. – Клан Макинтайров.
Те, кто стоял ближе, рассмеялись. Эндрю Макинтайр был отличным волынщиком, и в этот вечер он находился в прекрасной форме. Никто не помнил, чтобы он прежде был в таком хорошем настроении.
– А боевой клич у вас есть? – спросил мальчишка.
– Есть. Круачан! Круачан!
– И что это значит?
– Ну, он произошел от названия одной горы.
– И ты когда-нибудь кричал его?
– О, разумеется. Как только увижу кого-нибудь из клана Кэмпбеллов.
– Кэмпбеллов? А почему?
– О! Потому что они надули нас с землей, мошенники, – теперь Эндрю говорил с преувеличенным шотландским акцентом, и все вокруг смеялись. – Мы сделали ошибку: стали давать им деньги вместо одного снежного кома да одного белого теленка.
– Скажешь тоже! Не слушай его, парень, он тебя надувает, – наперебой советовали юному Баркеру.
– Нет, нет. Это сущая правда. Раз в год Макинтайры платили за свою землю белым теленком и снежным комом, и это было еще не так давно. Но как только они стали платить деньгами, аренда сразу возросла.
– О, сказки он рассказывает, что надо. Ей-богу, молодец! А как играет на волынке, а? Никогда бы не поверил…
Грейс слышала эти разговоры, и сердце ее переполняла гордость. Эндрю был не просто рабочим на ферме, он был Эндрю Макинтайром, членом клана. Он обладал тем, чего не имели другие, – родовыми традициями. Но что такое клан? Каждый шотландец принадлежал клану, фактически эти люди и являлись одним большим кланом. Она посмеялась над собой. С престижными традициями или нет – она все равно любила бы Эндрю Макинтайра…
В половине первого ночи, когда жена священника начала разносить закуски, Эндрю Макинтайр подошел к ней и пригласил на танец. В этом не было ничего особенного: в новогоднюю ночь все равны – священник и крестьянка, трактирщик и юрист. И Грейс впервые танцевала со своим возлюбленным. Оба держались легко, их ноги переступали в такт, и по мере того, как танец все больше увлекал их, они рисковали забыться окончательно. Они поменялись партнерами, затем снова оказались вместе и уже не отрываясь смотрели друг на друга. Лица Грейс и Эндрю были полны молодости и любви, они перестали замечать окружающих. Никто не обращал на них внимания – Новый Год есть Новый Год – пожалуй, за исключением одного человека, доктора Купера. Он заглянул на несколько минут посмотреть, как веселятся жители деревни, и его внимание было немедленно приковано к Грейс Рауз и молодому Эндрю Макинтайру, облаченному в юбку. Каким-то образом эти двое прекрасно подходили друг другу.
Очевидно, Эндрю почувствовал опасность, потому что после танца он покинул зал, не преминув перед этим сообщить некоторым из присутствующих, в том числе и Грейс:
– Мне надо возвращаться домой – мать будет ждать первого новогоднего гостя.
type="note" l:href="#n_16">[16]
Почти в то же самое время, как Эндрю покинул школу, туда пришел Бертран Фарли. Его сопровождали еще два офицера, и если у Грейс были сомнения насчет того, выпил ли Эндрю, то при взгляде на Бертрана Фарли такого вопроса не возникало: тот был явно навеселе.
Грейс отнюдь не показалось, что приход трех офицеров слегка охладил пыл веселящихся и поубавил непринужденности в общении: мужчины несколько утихомирились, а женщины вспомнили, как следует вести себя согласно правилам этикета. Но продолжалось это недолго – все-таки Новый Год! – и вскоре двое из трех офицеров уже танцевали.
Когда Бертран Фарли пригласил Грейс танцевать, ей очень хотелось отказать ему. Эндрю ушел – праздник для нее окончился. Она хотела вернуться домой, но Дональда нигде не было видно, а идти без него она не могла. Несколько пар глаз были устремлены на Грейс и Бертрана – людям было любопытно увидеть, как жена священника поступит с подвыпившим сыном полковника-адвоката. Грейс решила, что лучше будет уступить: если она откажет, то он, пожалуй, с пьяной настойчивостью начнет убеждать ее принять приглашение.
Они беспорядочно кружились в вальсе совсем недолго, затем Фарли притворно громко вздохнул и, наклонившись к лицу Грейс, зашептал:
– Знаете, что? Когда я первый раз увидел вас, я сказал себе: «Она, наверное, потрясающе танцует». Я сказал: «Когда-нибудь я буду с ней танцевать». Знаете, что?.. Я думаю, вы самая красивая женщина в Нортумберленде… честно.
Он остановился и потянул за собой Грейс. Она ничего не ответила, тогда он сказал:
– Вы мне не верите? – Его и без того выпуклые глаза сейчас, казалось, были готовы вылезти из орбит.
– Мы будем танцевать дальше?
Танцующих было так много, что инцидент остался незамеченным.
– Послушайте… – Фарли настойчиво привлек Грейс к себе. – Я знаю девушек… я знаю женщин, всех сортов, всех классов. О, да, малыш Бертран немало повидал.
Его движения снова стали замедляться, и Грейс сказала:
– Нам лучше сесть.
– Нет, нет, – он начал вальсировать быстрее – Я не пьян, не думайте, что я пьян. Я выпил немного. Канун нового года… нет… уже первый день нового года. Идет война – вам это известно? В любой момент малыш Бертран может уйти на фронт и погибнуть, и тогда вы пожалеете о том, что не были ласковы с ним.
– Вы перестанете говорить глупости, или я сяду сама? Вместо ответа Фарли начал танцевать еще быстрее.
Но когда он споткнулся, и Грейс чуть не упала вместе с ним, она силой остановила его и холодно сказала:
– Я думаю, нам все-таки лучше сесть.
– Хорошо, хорошо, все, что пожелаете. Вы приказываете – я повинуюсь. Да еще как! Давайте посидим на балконе, а? В лунном свете на балконе. Так поступают злодеи. Когда злодей охотится за женой священника, он ведет ее в лунную ночь на балкон.
Слушая всю эту нелепицу, Грейс рассмеялась. Ей следовало или рассердиться, или рассмеяться – она выбрала последнее.
– Вам нужно выпить крепкого кофе.
– Как скажете. Ведите меня за собой. Кофе так кофе. Пусть будет кофе. В этом кабаке, пожалуй, ничего покрепче не найдется. Старик Баркер распродал все свои запасы. Мы заходили к нему – он сухой, как вяленая рыба. Ни капли. Вот что делает война. Хотят, чтобы мы проявляли чудеса храбрости, и не дают огненной воды… Идиотизм, – слегка покачиваясь, Фарли шел за Грейс по коридору в направлении школьной кухни.
В кухне оказались только миссис Туэйт и Кейт Шокросс. Грейс, посмотрев на миссис Туэйт, спросила:
– Кофе остался, миссис Туэйт?
– Да, много, – женщина подняла кувшин, стоявший на плите.
– С Новым Годом, мисс Шокросс, – Бертран Фарли низко поклонился начальнице почты, но та, одарив его взглядом, в котором не было ни христианского милосердия, ни праздничной терпимости, прошла мимо, не сказав ни слова, и покинула кухню.
– Ну, вот, она думает, что я пьян. Я… я не пьян, верно? – теперь он обратился к миссис Туэйт. Маленькое плотное тело женщины заколыхалось от смеха, и она сказала:
– Ну, я бы не сказала, что вы пьяны, мистер Фарли, но я бы и не сказала, что вы капли в рот не брали, – и, смеясь высоким голосом, она тоже вышла.
– Вот, выпейте – Грейс подала ему чашку черного кофе. Ей никогда не нравился Бертран Фарли, но, как ни странно, в данный момент она не находила в нем ничего, что могло бы вызвать ее антипатию. Он был глуп, невежествен, а сейчас к тому же и пьян, но он знал, что следующий Новый Год встречать ему, может, и не придется.
– Спасибо. Спасибо, моя прекрасная леди, моя чудесная богиня из первоклассного пастората, – он отпил глоток и скорчил ужасную гримасу. – О!.. Боже мой! Ну и напиток! И все же благодарю вас… Грейс. Красивое имя – Грейс. Однажды я посвятил вам стихотворение. Ага… вас удивляет, верно, что я могу сочинять стихи? О, я человек серьезный. Вам следует узнать меня получше. Как насчет того, чтобы узнать меня получше, Грейс?
– Не говорите глупостей.
– Клянусь Богом, это не глупости. Честно, я много думал об этом. Что скажете, а? Как? Я посвящу вам еще одно стихотворение… стихотворение о Грейс… о милой Грейс. Ха-ха! Как забавно: милая Грейс – Грейс Дарлинг.
type="note" l:href="#n_17">[17]
Она отвернулась, чтобы поставить кувшин на плиту, и в этот момент Фарли обнял ее за плечи.
– Грейс Дарлинг – милая Грейс, – повторил он. Ситуация больше не забавляла ее, и она уже хотела стряхнуть его руку, как вдруг от двери раздался голос:
– Грейс.
Они оба повернулись – на пороге стоял Дональд.
– Ты готова идти домой?
– Да. О, да, – она торопливо шагнула ему навстречу.
– Я… я как раз говорил вашей… вашей жене… – нетвердыми шагами Фарли направился к Дональду, потом покачал головой. – Так что я ей говорил? Ах, да, – и, нацелив палец в грудь Дональда, он продолжал: – Вы знаете, что у вас очень красивая жена, мистер священник? Вы знаете, что вы – счастливый малый, а? И я хочу вам сказать еще кое-что. Мне всегда хотелось сказать вам об этом. Эта девушка, эта кра… красивая девушка не должна бросать пиа… пиани-нино. И еще…
– Боюсь, у меня нет времени слушать вас, – холодно произнес Дональд. Он с нескрываемой ненавистью посмотрел в часто моргающие, затуманенные глаза молодого Фарли и быстро зашагал по коридору вслед за Грейс…
Десять минут спустя они поднимались по холму в направлении дома, и Дональд – в третий раз с тех пор, как они покинули школу, – проговорил:
– Не считай меня за дурака. Я же слышал, что он сказал. Он назвал тебя «милой Грейс», а мужчина, пьяный он или трезвый, никогда не скажет такое экспромтом – и не уверяй меня.
Грейс уже рассказала ему, что произошло на самом деле. Это объяснение должно было снять с нее его обвинения, и теперь она молчала. Когда они достигли аллеи, ведущей к дому, Дональд, который все еще выговаривал ей, заметил:
– Ты забываешь о своем положении. Ты – жена священника, но ты об этом часто забываешь, а…
– А Грейс Дарлинг была дочерью смотрителя маяка, – дерзко воскликнула она. – Говорю тебе, Дональд, он намекал на героиню, он не имел в виду меня…
Они находились в гостиной. В камине весело горел огонь, а первая в жизни Стивена новогодняя елка сверкала украшениями в дальнем углу комнаты. Ветки остролиста были укреплены под разноцветными тарелками, высоко укрепленными на стойках по всем стенам. Обстановка напоминала рисунки на рождественских открытках: она была очаровательной, теплой, манящей, но в тот момент Грейс ненавидела весь этот дом – и его хозяина. Больше всего хозяина: он стоял с твердым намерением продолжать свой перекрестный допрос до тех пор, пока она не признается. Признается? Но в чем? Она сказала ему правду.
– Ладно, может, я чего-то недослышал, но когда я увидел, как он обнимает тебя… меня что, и глаза подвели?
Грейс повернулась к нему спиной. Все, хватит, она больше не может слышать его голос. Надо бороться с ним тем же методом, решила она. Круто повернувшись к Дональду, она сказала:
– Нет, твои глаза не подвели тебя – так же, как и мои – меня, когда я увидела, как ты держишь за руки Кейт Шокросс в церковной ризнице.
Если бы она направила ему в грудь дуло пулемета, эффект не был бы таким потрясающим. Грейс закричала:
– Да, да, теперь обвинять буду я, а ты объясняйся, как можешь. «Дорогая, дорогая Кейт, – передразнила она, – что бы я делал без вас? Дорогая… дорогая Кейт!»
– Замолчи! Замолчи! – Дональд побагровел, как индюк. – Это было не так, ты все неправильно поняла.
– О, да, я… я неправильно поняла, – она запрокинула голову и неприятно засмеялась. – Ладно, пусть я все неправильно поняла, но тем не менее вы стояли в ризнице и крепко держались за руки, и она смотрела на тебя с обожанием.
– Прекрати, слышишь! Я помню тот случай, но все было совсем не так. Я просто благодарил ее за ту работу, которую она выполняет для церкви.
– Да, да, я понимаю. А еще ты успокаивал ее, потому что она огорчалась из-за того, что войны не будет, и ей не придется командовать в деревне таким же образом, как она командует в церкви.
– Грейс, если ты скажешь еще хоть слово!.. – Дональд угрожающе надвинулся на нее.
– Ну, и что же ты тогда сделаешь? – некоторое время они в ярости смотрели друг на друга, потом Грейс добавила: – Пьяный парень распустил язык, и это дало тебе повод обвинять меня в том, что я поощряю его. Что сотни людей, мол, были этому свидетелями, когда я танцевала с ним. Зато я видела, как ты занимался любовью с Кейт Шокросс…
– Ты лжешь! Лжешь! – загремел он. – Этого не было!
– Не было, Дональд, это уж точно. Ты не способен заниматься любовью ни с одной женщиной, – на мгновение ей показалось, что он ударит ее. На лице его застыло страшное выражение. Однако Грейс уже понесло.
– Но Кейт Шокросс не знает об этом, – торопливо продолжала она. – Она думает, что ты любишь ее, и если бы не я, она была бы хозяйкой этого дома, и церкви… разумеется, не стоит забывать о церкви.
– Ты сошла с ума, женщина, ты совершенно потеряла рассудок.
– Я не сошла с ума, и ты это знаешь. Мне безразлично, любит тебя Кейт Шокросс или нет. Только мне жаль ее: она ведь не понимает, что ее обманули, – уже почти не контролируя себя, Грейс хотела добавить: «как и тебя» – и бросить ему в лицо имя Эндрю Макинтайра, но в этот момент дверь гостиной распахнулась. На пороге стояла Аджи. Она была в халате. Некоторое время женщина стояла молча, переводя взгляд с Дональда на Грейс, потом заговорила:
– На вашем месте я вела бы себя чуточку потише. Мало того, что вы разбудите ребенка, так вас еще услышат и люди, проходящие по дороге, и утром в деревне будет много разговоров.
– Между прочим, это… – хотя к Дональду вернулось самообладание, при виде Аджи он побагровел.
Та подняла руку.
– Знаю, знаю, не продолжайте… Это ваш дом, вы в нем хозяин и имеете право кричать, сколько хотите. Но мне кажется, что приходскому священнику и его жене не пристало выяснять отношения в новогоднюю ночь. Разве что этот священник – пьян… а такого тоже нельзя исключать, верно? – Как и Грейс, тетя тоже не могла уже сдерживать себя, хотя и понимала, что последнее замечание навсегда закрывает для нее двери в дом племянницы… Но это не беспокоило Аджи: за праздники она уже по горло была сыта его ханжескими оправданиями типа «немного выпил». И как только с этим мирилась Грейс? Дональд в ярости уставился на пожилую женщину, она ответила ему презрительным взглядом и вышла из гостиной. Грейс, взглянув на мужа последний раз, последовала за тетей.
Только когда они оказались в комнате Аджи и Грейс присела на край кровати, они заговорили.
– Он что, узнал?
– Нет, нет, – Грейс покачала головой. – Ты не поверишь, но он думает, что у меня роман с Бертраном Фарли.
– С Бертраном Фарли? С этим пучеглазым олухом?
– С этим пучеглазым олухом.
– Силы небесные!
– Вот уж действительно силы небесные, тетя Аджи. Уже во второй раз я чуть не сказала правду, но что-то удержало меня.
– И ты жалеешь?
– Не знаю, тетя Аджи, честное слово, не знаю.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Бремя одежд - Куксон Кэтрин

Разделы:
123456789101112131415

ЧАСТЬ 3


Ваши комментарии
к роману Бремя одежд - Куксон Кэтрин



Великолепная история!Хороший литературный язык.Получила огромное удовольствие.Только вот ,думаю,название не очень то подходит.
Бремя одежд - Куксон КэтринИрина
28.08.2011, 21.18








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100