Читать онлайн Бремя одежд, автора - Куксон Кэтрин, Раздел - 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Бремя одежд - Куксон Кэтрин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.18 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Бремя одежд - Куксон Кэтрин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Бремя одежд - Куксон Кэтрин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Куксон Кэтрин

Бремя одежд

Читать онлайн

Аннотация

Героиня романа “Бремя одежд” Грейс – тонкая, умеющая глубоко чувствовать женщина, для которой замужество оборачивается мучительными переживаниями и сомнениями. Любовь-искушение, добродетель, принесенная в жертву страсти, супружеская измена, изощренная месть – сюжетный стержень захватывающего повествования.


Следующая страница

1

Когда бы Грейс ни вспоминала о ранних годах своего замужества, ее память всегда выбирала первую супружескую ночь с Дональдом.
Она сидела в кровати прямая, как стрела, и ждала его. Сердце ее колотилось так сильно, что каждый его удар отдавался в голове. Эту ночь они проводили в отеле в Довере, а на следующий день должны были пересечь пролив на автомобильном пароме и потом через Францию добраться до Рима, где планировали провести две недели.
Освещение в спальне было неярким, комната утопала в матовом свете, и Грейс, напрягая зрение, смотрела на дверь туалетной. Туалетная комната оказалась для нее приятным сюрпризом. Когда Дональд сообщил, что снял номер, он упомянул только одну комнату. Как это было на него похоже: в эту первую ночь он щадил ее чувства.
Когда дверь открылась, и он в халате вошел в спальню, Грейс пребывала в нерешительности, не зная, как приветствовать его: опустив голову или нетерпеливо протянув к нему руки. Она выбрала второе. Когда Дональд сел рядом, он взял ее лицо своими большими руками, прижав пальцами виски, и некоторое время пристально смотрел в затуманенные глаза Грейс, потом нежно поцеловал ее. После этого он заговорил мягким, глубоким, временами неуверенным голосом. Он спросил, знает ли она, что любовь задумана для людей Богом… что Бог сам распределяет ее… что. Он дарует это чувство своим творениям с единственной целью создания новых душ? Знает ли она, что это – самая ценная вещь, которую надо лелеять и никогда не расходовать расточительно? Что любовь подобна драгоценному кубку со святым вином, которое нельзя пить большими глотками, а можно лишь потягивать маленькими глоточками? Грейс никогда не задумывалась об этом – в тот момент она только чувствовала, как ее убаюкивает, почти гипнотизирует чудесный голос Дональда. Он был таким замечательным, добрым, понимающим.
Только через несколько месяцев она поняла, что во время того разговора в первую брачную ночь ее супруг изложил ей свои взгляды на супружескую жизнь, и они станут основой их отношений.
Когда, Дональд, наконец, вытянулся рядом с ней во весь рост, в чувствах Грейс наступила какая-то перемена, которой она не могла объяснить; ей оказалось вполне достаточно его нежных слов, и только на следующее утро она поймала себя на мысли, что между ними ничего не было. С чувством вины она поняла, что заснула накануне. Дональд лежал и смотрел на нее, как бы желая впитать ее всю. «Почему из всех людей на свете для такого счастья была выбрана именно я?» – подумала Грейс. Как можно быть настолько слепым, что не заметить доброту и великодушие Дональда? Ее мысли перенеслись к тетушке Аджи. Тете Дональд не нравился, и эта антипатия возникла с того самого дня, когда он приехал выразить соболезнования по поводу гибели родителей Грейс в автомобильной катастрофе. Тетя прямо заявила, что он чересчур гладкий, чересчур симпатичный, чересчур спокойный. А тете Сюзан и дяде Ральфу Дональд понравился – оба сказали, что мать Грейс желала бы именно такого брака. Не для того ли ее покойные родители переехали в лучший район Ньюкасла, чтобы окружающая обстановка была под стать тому образованию, которое Грейс, по их настоянию, получила в пансионате, и чтобы ей легче было найти кого-нибудь вроде Дональда и соединить с ним свою жизнь? Да, бедная Линда, – говорили они, – была бы вне себя от счастья, узнав о выборе дочери – разве Дональд Рауз, помимо того, что он выглядел и говорил, как джентльмен, не был еще и племянником епископа?
Но никакие похвалы тети Сюзан и дяди Ральфа не могли смягчить тех горьких чувств, которые вызвала у Грейс неприязнь к ее избраннику, выказывавшаяся тетушкой Аджи. Грейс нравилась эта женщина, она любила ее и всегда ощущала себя немного виноватой за эту любовь – чувство к тете было сильнее, чем к ее, Грейс, родителям. Но теперь с тетей Аджи было кончено; иначе и быть не могло после того, что она наговорила о Дональде, что она говорила о нем вплоть до последнего предсвадебного дня.
«Этому типу нужны твои деньги и больше ничего,» – даже такие вещи она осмеливалась говорить о Дональде. В тот последний вечер тетя так кричала, что Грейс со всех ног бросилась к двери гостиной, закрыла ее и стала умолять:
– О, тетя, пожалуйста, тише. С минуты на минуту придет Дональд. О, как вы можете говорить такие вещи?
– Могу и буду. Кому-то надо это сказать тебе. Другие не в состоянии – они очарованы этим человеком, так же, как и ты. Послушай, Грейс, – тетя Аджи понизила голос, и в нем послышалась тревожная и просительная нотка. – Послушай меня, Грейс. Согласна: он очень симпатичный, хотя по возрасту годится тебе в отцы. Но исходя из моего опыта, уверяю тебя: такие, как он, не ищут для себя симпатичных женщин, по крайней мере, женщин твоего типа, – она заговорила еще тише. – Разве ты не понимаешь, Грейс, ты не просто привлекательна, ты красива. Ты могла бы найти себе любого, кого захотела бы. Я сама могу назвать с полдюжины мужчин, которых тебе было бы достаточно только поманить пальцем. Единственное, что удерживает их сейчас на расстоянии, – это твоя молодость, да то, что не прошло еще и полугода после смерти твоих родителей. А твоего священника это вроде и не смущает. И второе: если бы он не охотился за деньгами, то давно бы уже женился, а не тянул до тридцати восьми лет. Грейс плакала:
– О, тетя Аджи, как вы можете?
– Могу и буду, – повторила женщина, – и вот что я тебе еще скажу, Грейс. Завтрашний день, день твоей свадьбы, станет самым печальным в твоей жизни. Говорю тебе, я знаю этот тип людей. Они – как огромная головка репы: привлекательные снаружи, но дряблые внутри. С этими красавцами всегда одно и то же, и ты когда-нибудь поймешь, что для счастья супружеской жизни нужно не просто симпатичное лицо на подушке рядом. Да, поймешь. А что будет с твоей музыкой? Ты думаешь, он позволит тебе продолжать заниматься?.. Вот увидишь.
И теперь, когда Грейс вглядывалась в это красивое лицо, она понимала, что тетя Аджи ошибалась, ужасно ошибалась, и ей было жалко эту женщину, потому что в течение многих лет они смотрели на нее, как на семейного оракула. Отец Грейс, бывало, говорил, что никто не может провести тетю Аджи – голова у нее работает, что надо. Сколько найдется женщин, которые, потеряв мужа, захотели бы или смогли продолжать его работу, к тому же такую непростую, как продажа и купля собственности? А Аджи смогла. Да, она была хитра и проницательна.
Когда Дональд встал с кровати, медленно убрав свою руку с ее руки, Грейс позабыла о тете – да и кто мог бы думать об этой деспотичной, пожилой, толстой женщине в тот момент, когда они шептали друг другу «О, дорогой, я так люблю тебя». Но где-то в глубине души Грейс поклялась заставить Аджи взять свои слова обратно. Да, да, я это сделаю, подумала она. Никто, ни один человек в мире не должен питать антипатию к Дональду… да никто и не смог бы.


К концу медового месяца она немного устала осматривать образцы византийской, готической и прочей архитектуры. Грейс тайно желала скорее поселиться в доме викария и – как она признавалась себе – изменить жизнь Дональда. Она точно знала, каких перемен добьется в этом большом, пронизываемом сквозняками доме, но понимала, что действовать надо осторожно, потому что Дональд особо подчеркнул: она должна жить по его средствам. А тетя Аджи-то говорила…
К тому времени Дональд жил в деревне Декфорд всего три месяца и, как он выразился, пока прощупывал почву. Грейс знала, что он все еще очень расстроен в связи со своим переводом сюда из церкви Святого Бернарда. Когда это случилось, он сказал: "Ты хочешь знать, почему я вынужден был уйти оттуда. Ну, если ты уделишь мне должное внимание, то за несколько дней я просвещу тебя по части истории церкви. Я начну от Реформации,
type="note" l:href="#n_7">[7]
– его голос стал печальным. – Как ты знаешь, я воспитывался на принципах высшей церкви,
type="note" l:href="#n_8">[8]
а Святой Бернард всегда был известен, как низшая церковь.
type="note" l:href="#n_9">[9]
Когда меня отправили туда, я должен был потихоньку свести два направления вместе, но я действовал слишком усердно, перестарался и стал вызывать у некоторых людей раздражение. И вот меня перевели в маленькую деревеньку, где, как ни странно, – он засмеялся, – прихожане довольно неравнодушны к внешней атрибутике". Когда он рассказал ей все это, Грейс поняла, что любит его и не может жить без него; в тот день, когда Джеральд окончательно переехал в Декфорд, он попросил ее руки, и она бросилась в его объятия…
Но Грейс не суждено было жить в Декфорде. Судьбе было угодно, чтобы всего за три дня до возвращения молодоженов из Италии в тех местах пронеслась буря, и одна из больших печных труб дома викария, пробив крышу, упала внутрь и вызвала значительные повреждения жилища. Дядя Ральф взялся найти им временное пристанище. Его выбор пал на дом покойной мисс Таппинг, который назывался Уиллоу-ли. Дом с обстановкой был выставлен на продажу, этим вопросом занимался Бертран Фарли, адвокат мисс Таппинг. Он был не против сдать дом на несколько недель – страну охватил кризис, и было маловероятно, что Уиллоу-ли в ближайшее время купят; Бертран Фарли втайне полагал, что продать эту недвижимость вообще невозможно ни за какую цену.
Итак, Грейс поселилась в доме, который до глубины души восхитил ее своими изящными формами, и она немедленно решила сделать все, что будет в ее силах, чтобы остаться здесь навсегда, потому что ее Дональду – она это сразу заметила – дом тоже понравился. Но он признался в этом лишь тогда, когда месяц спустя они собирались покинуть Уиллоу-ли. Именно этого момента ждала Грейс, и сейчас она воплотила в слова то, о чем постоянно думала с тех пор, как впервые переступила порог этого дома. Почему они не могут жить здесь постоянно? Почему они не могут купить Уиллоу-ли?
Дональд встал на дыбы – предложение Грейс было отклонено полностью и окончательно. Нет, говорила Грейс, я не забыла о нашей договоренности: мы должны жить по твоим средствам. Да, дом мне понравился, заявлял Дональд, но это отнюдь не значит, что мы должны и т. д. и т. д. Однако Грейс не смутил такой отпор: она послала за дядей Ральфом и тетей Сюзи, и в гостиной состоялось совещание, на котором им удалось медленно, с большим трудом склонить Дональда на свою сторону. Остальное было чистой формальностью.
Дом со всей обстановкой был куплен чрезвычайно дешево – за четыре тысячи фунтов. Была только одна загвоздка – старый садовник Бенджамин Ферфут.
Он начал работать в семье мисс Таппинг еще молодым человеком. Когда мисс Таппинг купила новый дом, она с Бенджамином Ферфутом лично разработала план садовых участков и вместе с ним сажала деревья: в завещании покойной говорилось о том, что новые владельцы Уиллоу-ли не имеют права увольнять садовника до тех пор, пока он не пожелает уйти сам.
Грейс не увидела в этом ничего особенного и даже не стала обсуждать этот вопрос – конечно, Бен будет продолжать работать, он является как бы частью сада. Садовник ей понравился, он говорил с северным акцентом и напоминал старого Джека Каммингса, только не ругался, как тот. Джек Каммингс был одним из рабочих ее отца, когда они жили рядом с угольным складом. Грейс знала, что именно из-за того, что она любила играть с Джеком, и переняла кое-что из его словарного запаса, мать при первой же возможности отослала ее в школу.
Дядя Ральф отнесся к этому пункту завещания почти так же, как и Грейс. «Ну, это мелочь, – сказал он. – По-моему, вам даже повезло, что в придачу к дому вы получили такого работника. Очень повезло, женщина.»
Только Дональд поставил под сомнение целесообразность использования садовника, мотивировав свою точку зрения тем, что они не могут это себе позволить. Грейс только посмеялась: «Да мы можем позволить себе трех садовников, и к тому же полный штат прислуги. Более того, у нас и будет полный штат». Раскрывать свои карты сразу же было глупо – не стоило форсировать ход событий. В результате Дональд прочитал своей супруге нотацию.
«Нет, Грейс, такого никогда не будет. Садовник… ну, ладно, раз нашему слуге придется… и горничная тоже пусть. Но ты должна помнить, Грейс, что я – простой священник, и только оставаясь простым священником, я смогу удержать своих прихожан от раскола. Любое проявление роскоши в моей жизни приведет к обособлению по крайней мере одной части местной общины.»
Грейс знала, что он подразумевает «простых» и остальное население. Она вздохнула: Дональд был прав. Ее Дональд всегда прав, это был такой мудрый человек. Он уже объяснял ей разницу между «простыми» – так он называл собственно жителей деревни – и другими, среди которых были семейства Фарлеев, увлекающихся охотой Тулов, доктор, школьный учитель – она вспоминала их в порядке значимости. О, да, Дональд был прав.


Когда это началось? Когда Грейс стала повторять себе по нескольку раз в день, что она счастлива? Месяца через три после свадьбы? Да, даже чуть раньше. Первые дни супружеской жизни оставляли ей совсем мало времени для раздумий о собственной персоне: надо было заниматься их большим, состоящим из восьми комнат, домом – Грейс помогала в этом миссис Бленкинсоп, правда, та работала неполный день, – и входить в курс дел жены приходского священника, что включало в себя не только посещение прихожан, но и участие в работе Женской гильдии, кружка швей, в литературных вечерах – последнее было нововведением викария. Так что к ночи Грейс чувствовала некоторую усталость. Иногда она садилась на ковер перед камином, положив голову на колени Дональда; его рука покоилась на ее волосах, и Грейс почти засыпала, слушая его нежные слова.
– Моя энергичная девочка работает на пределе своих стараний и сил.
– Нет, нет… не на пределе, – часто ее голос звучал так, как будто она разговаривала во сне.
– Я уложу тебя в кровать и укрою одеялом.
Когда он говорил таким тоном, Грейс загоралась. Придавая своему голосу интонации капризного ребенка – хотя ей самой это было не по душе, – она спрашивала:
– О, Донни, разве ты не ляжешь со мной?
– Нет, не лягу. Вставай.
Он брал ее на руки и с притворной строгостью говорил:
– Как же ты сможешь помогать мне завтра, если не выспишься как следует?
– Но, Дональд…
– Никаких «Дональд». Тебе время спать.
– И тебе тоже… – ее палец очерчивал линию его губ.
– После того, как я закончу свою проповедь.
– Но ты закончил ее вчера.
– Нет, еще и не приступал. Сначала я должен был написать речь для субботнего выступления в Ньюкасле.
– О, Дональд, – ее голова устало опускалась ему на грудь. Он нес Грейс наверх в комнату и там, игриво шлепнув, опускал на кровать. Он никогда не оставался в спальне, пока она раздевалась. Через какое-то время, когда Грейс уже лежала, он входил в комнату, гладил ее волосы, целовал в губы, в глаза, поправлял одеяло, потом гасил свет. Иногда она, счастливо вздохнув, засыпала, но по мере того, как пролетали дни, она по окончании процедуры со светом и одеялом все чаще начинала раздраженно пинать постель или переворачивалась на живот и зарывалась лицом в подушку… Она еще не плакала – пока…
Примерно в этот период случилось нечто невероятное, что отвлекло Грейс от печальных мыслей: тетя Аджи собралась приехать к ним в гости. И инициатором этого маленького чуда был Дональд. Вскоре после возвращения из свадебной поездки он заявил: ему очень жаль, что в их отношениях с тетей Грейс чувствуется какая-то отчужденность – Грейс должна попытаться исправить это положение. Попутно она выслушала небольшую частную проповедь о том, что недоброжелательность – зло, а прощение обладает целебной силой. О, если бы тетя Аджи только могла понять, какой это на самом деле человек, думала Грейс, слушая Дональда.
Если бы Грейс сама могла понять, какой это на самом деле человек, то и тогда она бы все равно не поверила, что ее чудесный Дональд не терпит и мысли о том, что может кому-то не понравиться.
Итак, Грейс отправилась к тете Аджи, потом съездила к ней еще раз, потом еще – и, наконец, тетя сказала «да». Она пообещала приехать и посмотреть на их новый большой дом, но только потому, что ее интересовала недвижимость – «учти, Грейс, это единственная причина».
Утром того дня, когда должна была приехать Аджи, Грейс в шесть часов очень осторожно, чтобы не разбудить Дональда, вылезла из постели и начала интенсивную подготовку к приему гостьи Миссис Бленкинсоп, которая пришла в восемь, не очень понравилась вся эта суета, а Дональд, спустившийся к завтраку, воскликнул:
– Ой-ой-ой! И все из-за этой драконши. Из-за меня ты никогда так не суетишься.
– Нет, Дональд, суечусь, и ты это знаешь. И вообще никакая она не драконша, а очень милая женщина. Только ее надо узнать по-настоящему.
– Она путает меня до смерти, – Дональд был в игривом настроении.
– Как забавно, – сказала Грейс. – Не могу вообразить, что кто-нибудь может напутать тебя до смерти, – она бросилась к мужу и, обняв за шею, поцеловала. – Это ты их путаешь. Знаешь, до какой степени? Что у них аж поджилки трясутся, – последнюю фразу она произнесла, шутливо подергивая головой, и засмеялась, увидев, как брови Дональда поползли вверх.
– Могу я спросить, где ты слышала сию чрезвычайно интересную новость?
– Бен говорил.
– Бен… ага… и когда?
– Вчера. После того, как ты не сумел убедить его пересадить те гортензии.
– Что же он сказал?
– Я шла к дому по аллее, по самому краю. Слышала часть вашего разговора, а потом Бен стал разговаривать сам с собой, – подражая манере садовника, она начала: – «Запугал их так, что у всех поджилки трясутся…» Это он деревенских имел в виду. «Но со мной-то ему это не удастся. Нет, черт побери!»
– Тсс! Не надо повторять такие слова… Но он действительно так сказал, да? – Дональд высвободился из ее объятий, и когда Грейс удивленно взглянула на него, добавил: – Что ж, посмотрим.
Если бы не эта последняя реплика, она бы просто решила, что его позабавило ее сообщение. Но теперь она видела, что муж слегка раздражен. Грейс задумалась над словами садовника и пришла к выводу, что это нелепость: как могли трястись у жителей деревни поджилки, если отношение Дональда к своим прихожанам было исключительно мягким и терпеливым? И только когда он стоял на кафедре, в его облике не было ничего мягкого и терпеливого. Когда Грейс осмеливалась критиковать ту или иную из его проповедей, она облекала эту критику в идиому, которой когда-то пользовался ее отец. «Сегодня утром в церкви было жарко.» Но ни за что на свете Грейс не стала бы критиковать деятельность Дональда в целом. Его работа заключалась в том, чтобы нести людям Бога, и все его усилия были направлены на это. В этот момент в мозгу Грейс возникла непрошенная картина: она лежит и пинает постель, а потом, перевернувшись на живот, зарывается лицом в подушку.
Такое случалось уже не впервые, и поскольку эта картина подразумевала какой-то упрек в адрес Дональда, Грейс опять стала ругать себя за то, что допускает подобные мысли. Она не должна забывать о том, что является женой викария, а все священники – люди разные; в их жизни бывает и такое, к чему женам надо не только привыкать, но и находить в этом даже некую привлекательность, как, например, в молитве, которой они вместе предавались вечером в спальне.
Примерно в то время, как они готовились встречать тетю Аджи, Грейс стала ожидать наступления ночей с некоторым страхом, смотреть на них, как на источник возникновения неизбежного конфликта. Винить в этом ей надо только себя, считала Грейс. Конечно, не Дональда, Дональд – чудесный человек. Виновата она одна. Просто в основе ее натуры лежит порок, низменная страсть. Жгучая, жаждущая, неудовлетворенная, не дающая покоя страсть. Грейс хорошо знала себя, и она решила, что должна, должна попытаться утихомирить это недостойное чувство.
Сколько раз Грейс жалела о том, что ей не с кем поделиться своими мыслями… с матерью или с кем-то другим. Она не относила тетю Аджи к категории «кого-то другого» – теперь она не могла говорить с ней о себе или, по крайней мере, о своей супружеской жизни. Тетя должна убедиться в том, что она, Грейс, очень счастлива с Дональдом, изменить свое мнение о нем. Да, все же жаль, что ей не с кем поделиться… А если бы и нашелся такой человек – неужели она осмелилась бы заговорить о том, что тревожит ее? Нет, нет. Никогда…
Все было готово к встрече, не хватало только цветов на столе. Грейс знала, что придется уговаривать Бена. Но это будет несложно, она умела ладить с садовниками. Ей нравился этот человек и, как ни странно, общаться с ним ей было намного легче, чем с любым другим в деревне, но она была настолько мудра, что не афишировала этого. Грейс бегом пересекла холл, выбежала в сад и обогнула дом, но потом спохватилась и уже шагом направилась к теплице. Дональд часто делал ей замечания за то, что она бегает, – Грейс всегда казалось, что она передвигается недостаточно быстро.
– Привет, Бен.
– Доброе утро, мэм.
– Хочу стащить у тебя что-нибудь для украшения стола.
Подобный лексикон, разумеется, вызвал бы у Дональда протест. Конечно, надо знать, с кем разговариваешь. Шутки хороши для узкого семейного круга, да и жаргонные словечки тоже, если их вообще стоило использовать. Но Бен знал и понимал подобную манеру обращения. Из того немногого, что он рассказал ей о своей предыдущей хозяйке, и из той массы информации, которую она получила от миссис Бленкинсоп, Грейс поняла, что отношения садовника и мисс Таппинг были простыми и дружескими. Глядя на этот чудесный сад, Грейс думала о том, что он никогда бы не смог появиться без взаимной симпатии и сотрудничества. Может быть, мисс Таппинг вела себя с Беном не совсем так, как Грейс, но она видела, что он, пусть и не меняя своей мрачной манеры, по-своему ценил это отношение.
– Итак, что у нас есть? – он на миг задумался. – Парочка роз вас удовлетворит?
– Роз? О, Бен, это будет просто замечательно.
В теплице оставалось не более полудюжины роз, и когда Бен любовно срезал три штуки, подравнял стебли и протянул цветы Грейс, она с искренним чувством проговорила:
– О, как это мило с вашей стороны, Бен.
Как будто это был подарок из его собственного сада.
– Не стоит благодарности, мэм.
– Спасибо, Бен, – Грейс повернулась и по дорожке, огибавшей огород, побежала к задней двери, позабыв о том, что ей не стоит передвигаться подобным образом. Она вбежала в кухню с криком: «Посмотрите, миссис Бленкинсоп, что я выклянчила у…» – и осеклась. Рука с розами медленно опустилась. Возле посудного шкафчика стоял молодой человек. Он был в грубой рабочей одежде, в руке держал кепку. Какой-то миг он молча смотрел на Грейс, потом произнес:
– Доброе утро.
– Это Эндрю Макинтайр, мэм. Он принес викарию сообщение. Я сказала, что вашего супруга нет дома.
Грейс положила розы на стол и спросила:
– Что-нибудь передать?
– Мистер Тул просил сказать, что в четверг состоится верховая поездка. Если викарий захочет, подготовят лошадь и для него.
– О, – несколько удивленно произнесла Грейс. – Мистер Тул обычно звонит.
– Сегодня утром он дважды пытался дозвониться до вас, но линия была занята, а я как раз проходил мимо…
Грейс смотрела на молодого человека, ожидая, когда он закончит фразу, но этого не случилось, и она поблагодарила:
– Спасибо, – потом повторила: – Спасибо. Я передам.
Он кивнул, повернулся к миссис Бленкинсоп и коротко сказал:
– До свидания.
В окно Грейс видела, как высокий, довольно неуклюжий гость пересек внутренний двор, потом поинтересовалась:
– Он из нашего прихода, миссис Бленкинсоп?
– Из нашего, избави Господи от таких прихожан. Но по вашему лицу, мэм, я могу судить, что вы раньше не встречали этого человека. Ничего удивительного: он редко появляется в этих местах, только по необходимости. Он живет в районе горы Пик, там у них дом.
– Так далеко? Наверное, поэтому я никогда не видела его в церкви.
– Ха! А в церкви вообще никого из Макинтайров не увидишь, мэм. Они англиканской церкви не признают. Они же шотландцы, все держатся друг за дружку… Правда, все шотландцы такие суровые, неразговорчивые типы, как вы считаете, мэм?
– Я почти не знаю их.
– Ну, по собственному опыту скажу вам, что они именно такие. Вот эти Макинтайры живут здесь уже лет пятнадцать – срок немалый, верно? – но и сейчас все знают о них не больше, чем в тот день, когда они приехали, за исключением того, что мать Эндрю была какой-то там учительницей, а отец не ходит – он вроде калека с артритом… ленится, наверное, потому что когда захочет, то может передвигаться с помощью палок. Насколько я знаю, он и палец о палец не ударил все эти годы – только сидит и вырезает фигурки животных, да иногда продает их. Они живут лишь за счет Эндрю, и если хотите знать мое мнение… – миссис Бленкинсоп вдруг замолчала. Потом сказала: – Викарий, мэм. Я только что видела, как он вошел в дом.
– Ой, правда? – Грейс едва удержалась, чтобы не броситься к двери. Взяв розы со стола, она проговорила: – Я унесу их в гардеробную, здесь они вам мешают.
Но едва обитая зеленым сукном дверь кухни закрылась за Грейс, она тут же бросилась бежать – через холл, в кабинет Дональда.
– Привет, дорогой, – она обняла мужа за шею, розы в ее руке колыхались над его головой. – Посмотри, что я выпросила у Бена, – закричала она взволнованно. – Три самых лучших. Я его приручила, теперь он будет есть у меня с ладони.
Дональд закрыл глаза, притворяясь, что не хочет смотреть на нее, и с шутливой строгостью сказал: – Жене викария не пристало быть такой самодовольной и тщеславной.
– О, Дональд, – она прижалась лицом к плечу мужа и засмеялась, но тут же подняла голову, когда он уже не шутливым, а довольно осуждающим тоном продолжил:
– Жаль, что садовник срезал их. Я думаю, розы смотрелись бы лучше и жили бы дольше, если бы их оставили в естественных условиях. Сейчас их очень мало, и ими было бы так приятно любоваться в это время года.
Грейс перестала обнимать Дональда, посмотрела на него, потом опустила глаза и тихо сказала:
– Да, да, конечно, ты прав, Дональд. Я поступила глупо – буквально выклянчила у него эти розы. Извини.
Тот факт, что были срезаны цветы, вызвал раздражение Дональда, но он был бы еще более раздражен, если бы узнал, что садовник сделал это добровольно, без какого-либо нажима. С ее стороны, было глупо хвастаться тем, что «Бен будет есть с ее ладони». И Грейс опять повторила:
– Извини.
– Чего уж, все равно розы уже срезаны.
– Не сердись.
– Я не сержусь.
– Поцелуй меня.
Дональд поцеловал ее и отвернулся. Нервно, с неестественным оживлением, Грейс воскликнула:
– А у меня есть подарок для моего хорошего мальчика, – она выдержала паузу. – Мистер Тул приглашает тебя в четверг на верховую поездку.
Дональд повернулся, и его глаза заблестели от удовольствия.
– Он звонил?
– Нет, он пытался дозвониться утром, но не смог, поэтому послал к нам одного из своих работников, Эндрю Макинтайра. Ты знаешь кого-нибудь из Макинтайров? Я и не подозревала об их существовании, хотя мне казалось, что я знаю здесь всех на много миль вокруг.
– А, эти, – шея Дональда вытянулась из воротника, и улыбка пропала с лица. – Да, я знаю Макинтайров. Отъявленные фанатики.
– Ты был у них?
– Да, вскоре после того, как я прибыл в эти края, – он помолчал, и, когда заговорил снова, его голос приобрел какой-то резкий, скрежещущий оттенок. – Невежественные фанатичные шотландцы – к этому определению мало что можно добавить.
– Но этот молодой человек показался мне очень милым, – неуверенно заметила Грейс.
– О да, пожалуй, чисто внешне – что-то отцовское в нем ведь должно быть. Впрочем, я считаю, что он вообще малый ничего: мистер Тул заинтересовался этим Эндрю, когда он был еще подростком, а уж он-то разбирается в людях. Хотел даже послать его в сельскохозяйственный колледж, да отец воспротивился. Понять его, конечно, можно – это же их единственный источник дохода.
– А отец действительно болен?
– Ну, не настолько. Если бы захотел, мог бы и подлечиться. Доктор Купер такого же мнения.
– Жаль… я имею в виду, жаль, что этот парень не смог поехать учиться.
– Да, конечно. Мистер Тул не сумел помочь ему, зато его дочь из кожи лезет вон, – Дональд поджал губы, а Грейс в восторге воскликнула:
– Ты хочешь сказать, что Аделаида… что она…
– Да. По уши влюблена, по-моему, и ее отец этому не препятствует. Поскольку этот парень ему нравится, весьма возможно, что Эндрю Макинтайр скоро будет очень крепко стоять на своих больших ногах.
– О, я надеюсь, что так и будет. Аделаида – хорошая девушка… Она такая жизнерадостная.
– Говорят, она вспыльчивая.
– А что в этом плохого, мистер Дональд Рауз? – Грейс видела, что муж уже оправился от раздражения, вызванного срезанными цветами.
– Все.
– Ты серьезно? – она склонила голову набок.
– Да, серьезно, миссис Рауз. Я считаю, что вспыльчивая женщина – явление ужасное. Только подумай, к чему ведет раздражительность, чрезмерное проявление чувств в любом человеке, но в женщине… женщина с таким характером…
– О, Дональд, – перебила его Грейс, – я должна проследить за тем, как накрывают на стол, да еще цветы. Но ты можешь проводить меня, дорогой, расскажешь по пути все, что ты знаешь о женщинах с плохими характерами, – она схватила его за руку, повернула и попыталась увлечь за собой, но Дональд потянул ее назад.
– Ты не воспринимаешь меня всерьез.
– Нет, Дональд, дорогой, воспринимаю.
– Я подозреваю, что ты смеешься надо мной.
– Я никогда бы не осмелилась, сэр, – ее лицо было серьезным, но глаза блестели, и она едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Грейс была счастлива. Она любила Дональда во время этих шутливых перепалок. Она забывала о тех ночах, она обожала мужа.
– Не смейся надо мной, я сейчас очень нервничаю. Скоро мне придется есть в присутствии твоей тети.
Грейс запрокинула голову и расхохоталась.
– «Есть в присутствии твоей тети…» О, это так забавно звучит… Это дом моей тети…
И снова зазвенел ее смех. В это время раздался звонок у входной двери. Дональд сделал быстрый жест, чтобы утихомирить жену, потом энергично махнув рукой, зашипел:
– Мисс Шокросс. Видишь, из-за тебя я чуть не забыл про нее. Пойдем сюда, – он торопливо провел ее через комнату, вывел через французское окно на террасу, а оттуда через такое же окно – в гостиную. Поспешно закрыв за собой створки, он помахал ей пальцем.
– Я хотел объяснить тебе все до ее прихода. Она пришла насчет музыки.
– Музыки?
– Да. Видишь ли, я не знал, что она всегда играет для детей – не только на прошлое Рождество, и когда…
– Но мы же договорились, что аккомпанировать буду я. Я подобрала музыку…
– Да, да, я понимаю, дорогая, и играет она ужасно, мы все это видим, но если отобрать у нее эту маленькую обязанность, она будет чрезвычайно огорчена. Я давно заметил, что она чем-то озабочена, и когда она подошла ко мне сегодня утром, я понял… ну, что все это™ из-за музыки. Я сказал ей, что ты, конечно, была не в курсе, и если она зайдет в обед, то ты дашь ей ноты – она готова играть то, что выбрала ты… о, дорогая, ну не расстраивайся же так.
– Но, Дональд, я тоже хотела играть для детей. Я с нетерпением ждала этого Рождества.
Ею сразу овладела какая-то апатия. Именно Дональд и предложил ей аккомпанировать детям в Рождественском концерте и пьесе – это должно было стать первым значительным вкладом жены викария в жизнь местной общины, и Грейс немало думала о предстоящих праздниках. Детей в этой разбросанной деревне было не более полутора десятков, подготовленная ими пьеса не представляла никакой художественной ценности, но это ни в коей мере не обескуражило Грейс – наоборот, она восприняла все как вызов и решила, что и концерт, и пьеса будут лучшим из того, что когда-либо видели и слышали местные жители. Она решила доказать всем: несмотря на то, что она слишком молода для жены священника, она способная, очень способная.
Дональд похлопывал ее по щеке и тихо говорил:
– Я считаю, что твой талант стоит продемонстрировать более широко… например, дать настоящий вечерний концерт – уж там ты покажешь все свои способности. Что скажешь?
В этот момент Грейс была слишком расстроена, чтобы скрывать свои чувства, и единственным ответом на вопрос Дональда были ее поднятые брови. – О, дорогая, пойдем, – с легким раздражением проговорил он. – Подумаешь, играть для детей. Лучше дебют на настоящем концерте. Одна из дочерей адвоката Фарли играет на виолончели, а Бленкинсоп неплохо играет на скрипке, хотя в это трудно поверить.
– Ну хорошо.
– Тогда улыбнись. Если твоя тетя Аджи застанет тебя в таком виде, она подумает, что я уже начал поколачивать тебя, и скажет: «Ну вот, я так и знала. Я была права».
Грейс шутливо толкнула мужа, а он сжал ее руку. Потом они вышли на террасу и направились оттуда в кабинет Дональда, на встречу с мисс Шокросс.
«Черт бы ее побрал, эту мисс Шокросс», – подумала Грейс и не испытала при этом никакого чувства вины. Эта женщина уже начала надоедать ей. Не один раз за тот непродолжительный период, что Грейс находилась в деревне, мисс Шокросс удавалось настоять на своем, совершенно не считаясь с мнением Грейс. Когда был организован литературный кружок и обсуждался вопрос, как лучше построить его работу, решили, что поскольку мисс Шокросс столько помогает церкви, то было бы несправедливо лишить ее возможности поделиться своими взглядами по поводу этого нового начинания – и ее предложения были приняты. Потом произошел конфликт с украшением алтаря. Грейс считала, что медные вазы с цветами, которые ставит мисс Шокросс, выглядят слишком массивными. Грейс заменила их серебряными, но неделю спустя мисс Шокросс убрала их в дальний темный угол, а массивные медные изделия вновь оказались на переднем плане.
«Оставь ее в покое, – сказал тогда Дональд. – Не стоит ссориться из-за этого. Она украшает алтарь уже много лет, фактически с тех пор, как была еще девчонкой, так что до твоего приезда она считала его почти своим собственным» Потом он добавил: «Дорогая моя, помни: церковь значит для этой женщины очень много».
И вот теперь мисс Шокросс вновь одержала верх.
Эта последняя мысль потрясла Грейс. Она поняла, что вовлечена в некое состязание, требующее хитрости и обмана, и что для того, чтобы даже просто отстоять свои позиции, ей тоже пришлось бы прибегнуть к этим методам. Картина показалась ей настолько отвратительной, что она отвернулась от окна и тряхнула головой, как бы пытаясь выбросить все эти неприятные мысли. Мисс Шокросс была старой девой – сварливой, чопорной старой девой. Грейс решила потихоньку рассказать об этой женщине тете Аджи, чтобы вместе посмеяться. Лучший способ бороться с такими, как мисс Шокросс, – это смеяться над ними.


Грейс переполняло чувство гордости и счастья. Тете Аджи понравился их дом, понравился обед и, что было всего важней, да, куда важней всего остального – похоже, что ей начинал нравиться и Дональд. Он изо всех сил старался очаровать гостью, и, по мнению, Грейс, был просто неотразим. Если тетя Аджи не «растает», решила она, значит, эта женщина сделана из камня.
Однако затем произошел инцидент, который, как опасалась Грейс, мог воспрепятствовать капитуляции старой женщины. Это случилось, когда Дональд, достав из кармана жилета ключ, подошел к буфету, отомкнул его и выдвинул ящик для вина, отделанный по краям свинцовыми полосками. В нем стояли четыре бутылки и несколько стаканов. Дональд повернулся к гостье.
– Что будете пить? Сладкий херес? Или сухой? – спрашивал он, по очереди показывая пальцем на бутылки. – «Сотерн»?.. Виски… ирландское?
Он засмеялся, а тетя Аджи ответила:
– Пожалуй, я выпью «сотерн». Спасибо.
Грейс видела, что тетя несколько озадачена. На столе стояли только стаканы для воды, и когда Дональд поставил перед Аджи наполненную рюмку, а другую – возле ее, Грейс, тарелки, она почувствовала, что требуются объяснения; она уже хотела заговорить, как Дональд знакомым жестом призвал ее к молчанию, потом весело произнес:
– Я объясню все сам, дорогая. Преступник сам должен отвечать за содеянное, – перед тем, как продолжить, он подошел к буфету, задвинул ящик с вином внутрь, закрыл дверцу на ключ, потом сел и, наклонившись через стол к гостье, заявил: – Дело в том, тетя Аджи, что я пьяница, хотя об этом никто и не знает.
В маленьких ярких глазах Аджи появился какой-то необычный блеск, и она ровным голосом сказала:
– Ну что ж, это меня нисколько не удивляет.
– О, тетя Аджи!.. и ты, Дональд, – Грейс повернулась к мужу. – Она ведь может поверить… тетя Аджи, это все из-за миссис Бленкинсоп. – Грейс подалась к тете и перешла на шепот: – Священники и их жены не должны пить вина, об этом тут же узнает вся деревня…
– Давай по-честному, Грейс, – спокойно перебил Дональд. – Здесь есть одна тонкость. Дело не в том, что священники не должны пить вина – а в том, что все считают: они должны жить так, чтобы вино было для них непозволительной роскошью. Но я человек хитрый, тетя Аджи. Я женился на женщине с деньгами, на женщине, которая может потворствовать моим тайным порокам, – сейчас он не смотрел на Аджи, а, подняв на уровень глаз рюмку, крутил пальцами ее ножку. – Но ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем стакан вина.
Аджи медленно кивнула.
– Ну, по крайней мере, в этом я с вами согласна. Я и сама считаю: если и есть что лучше стакана вина, так это два стакана вина.
Дональд заставил себя рассмеяться над этой избитой шуткой, а Грейс подумала: как странно, что ее муж и тетя сумели прийти к согласию как раз в том вопросе, который, как она опасалась, еще больше расширит пропасть между ними. При желании тайную страсть Дональда к вину можно было посчитать проявлением двуличия, и Грейс никак не ожидала, что Аджи посмотрит на это сквозь пальцы. Нет, Грейс ожидала, что тетя опять начнет нападки на ее Дональда («ну, что я тебе говорила?»), и почувствовала теперь огромное облегчение.
Обед окончился, воцарилась атмосфера, о которой Грейс могла только мечтать; оставшись с тетей наедине, она немедля стала продолжать «обработку» Аджи, расписывая достоинства супруга. Больше всего, считала Грейс, на тетю должен произвести впечатление тот факт, что Дональд не разрешал ей пользоваться для посещения прихожан машиной, да и сам никогда не пользовался для этой цели автомобилем. Более того, он настоял на том, чтобы миссис Бленкинсоп работала у них только по полдня – большего, говорил он, они не могут себе позволить. И, наконец, Дональд имел всего три пары туфель и не хотел покупать новые до тех пор, пока не износится, по крайней мере, одна пара.
– Ну, более одной пары он все равно за раз не наденет, верно? – сухо, без улыбки заметила Аджи, и Грейс покраснела.
– Да, тетя Аджи, но вы понимаете, что я…
– Да, да, прекрасно понимаю, – женщина похлопала Грейс по колену. – Не переживай, дитя. Я надеюсь, мы с твоим мужем прекрасно поладим, когда узнаем друг друга чуть получше, но не старайся слишком торопить ход событий – только выбьешься из сил… Ладно, я готова признать, что ты вышла замуж за святого.
– О, тетя Аджи, – Грейс склонила голову, как будто была уличена в каком-то проступке, но когда Аджи рассмеялась, она присоединилась к этому смеху и, крепко сжав женщину в своих объятиях, закричала: – О, больше мне ничего не надо!
– Сядь, ты сомнешь мне платье, – Аджи толкнула ее в кресло, потом поинтересовалась: – А как здесь люди – хорошие?
– Да. Я проведу тебя по деревне, и ты сама увидишь кое-кого из них. Люди и правда хорошие, все, кроме одной женщины – мисс Шокросс.
– Мисс Шокросс? Кто она?
– Начальница почтового отделения.
– А, начальница почты. Ясно: средних лет, помогает в церкви и… ухлестывает за священником.
Глаза Грейс расширились.
– Ты – ведьма, тетя Аджи, – воскликнула она. – Все точно так и есть.
– Бог ты мой, неужели? – с притворным гневом спросила Аджи. – Тогда пойдем, взглянем на нее.
Грейс засмеялась – легко, весело. О, как хорошо снова быть с тетей Аджи. Ей, Грейс, ничего больше не надо… ничего?
Во второй половине дня, после того, как Аджи посетила церковь, познакомилась с миссис Бленкинсоп, была представлена доктору Куперу, которого они встретили, когда он выходил из бакалейной лавки, поговорила с Сепом Стенли, пекарем, и – так же, как и Грейс во время первого посещения булочной, – получила горячую булочку, они направились на почту, взглянуть на мисс Шокросс; когда они вошли в помещение, то постарались не обмениваться многозначительными взглядами.
Проницательная Аджи Тернер немедленно обнаружила, что мисс Шокросс довольно сильно отличается от ее, Аджи, шутливого описания: она была моложе, крупнее и даже вызвала у Аджи симпатию, чего она также не ожидала. «Жаль, – думала она, глядя на большое, некрасивое лицо женщины. – Вот оно, значит, в чем дело. Если бы Дональд приехал сюда до того, как он встретил Грейс, то миссис Рауз, женой священника, могла бы стать эта Шокросс. По крайней мере, попыталась бы, и я бы пожелала ей удачи.» Она подходила на эту роль куда больше, чем ее племянница, как бы Грейс ни старалась. А сейчас она просто из кожи лезла вон, и смотреть на нее было больно. Все из-за того, что она буквально с ума сходила по своему Дональду. «Однако, – продолжала размышлять Аджи, – я и сама, по-видимому, ошибалась насчет Дональда: судя по его нынешнему образу жизни, он вовсе не транжирит деньги Грейс.» Но Аджи с ее деловым складом ума, конечно, не могла не заметить, что он уже и так немало получил, причем таким образом, что нацелить на него обвиняющий палец было невозможно: теперь у Дональда был отличный дом и намного более комфортная жизнь, чем он когда-нибудь смог бы себе позволить на свой собственный доход. И все же ей, Аджи, надо быть справедливой: принципы у этого человека, вероятно, есть. И живет он, руководствуясь ими. А кроме того, ей было приятно узнать, что у него имелись и обычные человеческие слабости. Разговор насчет вина за столом пришелся ей по душе.
– Ну, что ты скажешь? – поинтересовалась Грейс, когда они покинули почту и прогуливались по деревне.
– Мне немного жаль ее. Ну, ну, – Аджи предупреждающе подняла палец. – Дай мне кончить. На твоем месте я бы действовала очень осмотрительно. Не разноси ее в пух и прах в его присутствии – в присутствии Дональда, я хотела сказать. Знаешь, а лучше всего постарайся найти в этой женщине что-то хорошее.
– О, тетя Аджи.
– Ладно, ладно. Мое дело предложить, но помни: тебе с ней жить долго.
На этом Грейс и решила остановиться: ее очень озадачила – и отнюдь не обрадовала – реакция тети.
День выдался солнечный, даже теплый, поэтому они направились к холмам – Грейс решила показать тете деревню с вершины горы Робек. Час спустя, после оживленной, веселой беседы они оказались на вершине горы Пик, оттуда на многие мили не было видно ничего, кроме холмов.
– А что, давай спустимся немного и через долину доберемся до Робека, – предложила Грейс.
– Только не сегодня, – сказала тетя. – Я чувствую, что мои ноги стерлись уже до самых коленей. Давай-ка вернемся домой самым коротким маршрутом – и побыстрее.
– О, посиди еще немного, тетя Аджи. Разве это не прелесть! – Грейс вытянула руки, как бы желая охватить пейзаж. – А знаешь что: я впервые на этой горе. Здесь намного красивее, чем на других возвышенностях.
– Да, очень красиво, – кивнула женщина, оглядывая местность. – Для того, кому по душе дикая природа. Нигде ни малейших признаков жилья. Не могу сказать, что наши вкусы совпадают. Я чувствую себя намного комфортнее на Нортумберленд-стрит в Ньюкасле.
– В тебе нет никакой поэзии. Именно она сообщает человеку нужное настроение.
– Да, возможно, – Аджи понизила голос, как всегда, когда хотела подурачиться, и, имитируя северный акцент, начала: – Но все, что я чувствую в данный момент – это, что замерзла… Посмотри: у меня уже из носа потекло, – она принялась искать платок.
– О, тетя Аджи! – смех Грейс зазвенел среди холмов, и она потянула женщину к себе. – Тогда пошли. Здесь наверняка можно найти более короткий путь, чем тот, которым мы поднимались.
Замечание Аджи о том, что вокруг нет никаких признаков жилья, не соответствовало действительности. Не прошло и десяти минут, как они увидели двухэтажный дом, сделанный из неотесанного камня. Он выглядел безжизненным и уродливым и не обладал той приятной мягкостью линий, которая наблюдалась в домах в деревне и вокруг нее, хотя многие были сделаны из того же материала. В этом месте небольшой участок круто спускавшейся вниз дороги подходил к самому порогу дома.
Грейс и Аджи находились в нескольких ярдах от дома, когда услышали голоса, громкость которых свидетельствовала о том, что их обладатели выясняют отношения. Грейс взглянула на тетю – та кивнула и, поджав губы, прокомментировала:
– В воздухе летают пух и перья.
Потом все стихло. Как раз когда они поравнялись с дверью, она открылась, и на пороге показались молодой человек и женщина. Увидев Грейс и Аджи, они застыли, как вкопанные.
В молодом человеке Грейс узнала Эндрю Макинтайра, женщина, вероятно, была его матерью. Странно, подумала Грейс, за все время, что я нахожусь в деревне, я не встретила его ни разу, а сегодня – дважды.
– Добрый день, – поздоровалась она.
– Добрый день, – пробормотала женщина.
– Это моя мать. Это жена священника, – представил Эндрю, глядя на Грейс.
Женщина медленно наклонила голову, и Грейс проговорила:
– Как поживаете, миссис Макинтайр?
– Очень хорошо… мэм, – обращение «мэм», похоже, далось ей с трудом.
– У вас здесь такой чудесный пейзаж, – заметила Грейс.
– Да, замечательный пейзаж, мэм, – согласилась женщина.
– Но и идти сюда пришлось немало, – устало сказала Аджи. – Как я буду рада, когда смогу наконец присесть.
Если это был намек на то, чтобы их пригласили в дом, женщина не отреагировала на него. Вместо этого она рассказала Грейс и ее спутнице, как им быстрее вернуться домой.
– Этот путь будет в два раза короче, и вы выйдете как раз позади дома мисс Таппинг… я имела в виду, вашего дома, мэм, – добавила она извиняющимся тоном. Потом, повернувшись к сыну, спросила: – Ты покажешь леди дорогу, Эндрю?
Выражение лица молодого человека не изменилось, поэтому сказать, обрадовало ли его предложение матери или, наоборот, раздосадовало, – было невозможно. Не глядя ни на Грейс, ни на Аджи, он проговорил:
– Тогда нам сюда.
Попрощавшись с миссис Макинтайр, женщины обогнули дом и последовали за Эндрю; Грейс – первая, глядя ему в спину. Молодой человек был очень строен, особенно в талии, он шел неторопливо, как будто абсолютно никуда не торопился… и все же Грейс заметила, что он чрезвычайно поспешно вышел из дома после этой ссоры. Наверное, он ругался с отцом – мать смотрела на сына таким добрым взглядом. Эндрю очень походил на миссис Макинтайр, у него были такие же круглые, карие, почти черные глаза, правда, волосы были не такими темными, как у нее.
– С тобой все в порядке, тетя Аджи? – Грейс обернулась.
Тетя осторожно шагала по крутой, усеянной камнями тропе.
– В порядке. Если хуже не будет, можно потерпеть.
– Ваша мать сказала, что эта дорога подходит к нашему дому с обратной стороны. Она проходит через лес? – спросила Грейс, глядя в затылок молодого человека.
– Угу… да.
Балансируя на скользкой почве, Грейс заметила:
– Не хотела бы я пользоваться этим коротким маршрутом слишком часто, – и засмеялась, чтобы Эндрю не считал, что его критикуют.
– Обычно эта тропа не так уж плоха. Просто сейчас ее размыл дождь. Мать не подумала об этом. Извините, – он остановился и посмотрел на Аджи.
– О, я ничего не имею против, – заверила тетя. – Раз это кратчайший путь, я потерплю.
– Ну, тогда ладно.
Они снова двинулись в путь. У него такое угрюмое лицо и грубоватые манеры, а голос – приятный, подумала Грейс. Живет в Нортумберленде уже, наверное, немало лет, но не потерял густого, сочного шотландского акцента. Ей было приятно слушать его, но молодой человек расходовал слова чересчур экономно.
В одном месте тропа пересекала дорогу с каменным покрытием.
– Это, похоже, хорошая дорога. Куда она ведет? – поинтересовалась Грейс.
– К каменоломне.
– О, я не знала, что здесь есть каменоломня, – проговорила Грейс.
– Там больше не работают, – тон собеседника Грейс не располагал к дальнейшим расспросам, и она прекратила попытки.
Спустя несколько минут они вошли в лес и через некоторое время оказались на небольшой поляне, от которой отходили три тропинки. Не оборачиваясь, молодой человек объявил:
– Идем по левой.
Через десять минут узкая, ведущая через заросли ежевики дорожка неожиданно вывела их к неширокому, не более двадцати футов, полю. Противоположный край его граничил с живой изгородью Уиллоу-ли.
– Вот это да! – воскликнула Грейс и с этим принятым в светских кругах выражением огляделась.
– Значит, прибыли, – сухо резюмировала Аджи и кивнула проводнику. – Большое вам спасибо. – Потом, внимательно посмотрев на высокие заросли, снова взглянула на него и спросила: – Но скажите, как нам попасть в дом? – она указала на поле.
– О, там есть калитка, тетя Аджи, в дальнем конце изгороди, – вмешалась Грейс. – Она запирается на ключ, но я крикну, и Бен услышит – справа как раз теплицы, – она повернулась, посмотрела на серьезное лицо молодого человека и улыбнулась. – Большое спасибо за то, что проводили нас. Я часто хожу в лес, но всегда пользуюсь только главной дорогой.
Он кивнул, но не ответил. Потом, прикоснувшись к кепке, коротко сказал:
– До свидания.
Это было адресовано обеим женщинам, и Аджи сказала:
– Прощайте, и спасибо вам.
Но Грейс почему-то повторила слова молодого человека:
– До свидания.
Когда они, держась за руки, пересекали поле, Аджи, хихикнув, заметила:
– Н-да, приятным человеком оказался этот наш проводник, верно? Я чуть не умерла от смеха.
А Грейс, цитируя миссис Бленкинсоп, со знанием дела заявила:
– О, да, они такие. Все шотландцы – суровые, неразговорчивые люди.
То, что визит тети Аджи увенчался полным успехом, подтвердилось, когда она, стоя в спальне перед зеркалом, надевала симпатичную шляпку без полей и, взглянув на стоящую рядом Грейс, проговорила:
– Я рада видеть тебя счастливой, дитя… Наверное, мне все-таки придется признать, что я была неправа.
– О, тетя Аджи! – Грейс схватила женщину и потащила ее прочь от зеркала.
– Что ты делаешь, моя шляпка… – запротестовала та. – Эта ерундовина обошлась мне в кругленькую сумму, уж поверь.
– О, тетя Аджи!
– Да перестань ты повторять «тетя Аджи, тетя Аджи!» И не думай, что я начну сюсюкать с твоим Дональдом, как Сюзи и Ральф – никогда этому не бывать.
– Посмотрим – времени у нас достаточно.
Аджи сильно толкнула племянницу, и она со смехом выбежала на площадку.
– Дональд! Дональд! Она меня бьет!
И Дональд, стоя внизу в холле, прокричал в ответ:
– Ну, давно пора, а то у меня все рука не поднималась. Тетя Аджи уехала, оставив их в уютной, счастливой атмосфере. Они проводили ее до машины и помахали на прощание, потом Дональд взял Грейс под руку, и так они вернулись в дом.
Она чувствовала, что это – самый счастливый день в ее жизни, даже более счастливый, чем день свадьбы. Даже если она и вспоминала инцидент с мисс Шокросс, то рассматривала его, как один из мелких уколов, которые и предназначено терпеть женам священников: в любом приходе найдется по крайней мере одна такая Шокросс.
Даже когда в десять вечера Дональд заявил, что пока не может лечь спать, так как ему надо еще кое-что написать, и это отнимет не меньше часа, – ее ощущение счастья нисколько не уменьшилось. Она готовилась ко сну несколько дольше обычного, а потом легла в кровать и начала читать.
Грейс прекратила чтение незадолго до одиннадцати. Когда наступила половина двенадцатого, снизу по-прежнему не донеслось ни единого звука. Она нервным, судорожным движением вытянула ноги, потом повернулась на живот.
К двенадцати она начала беспокойно поворачиваться с боку на бок, с трудом удерживаясь от того, чтобы спуститься в кабинет Дональда. Она знала, что ему это не понравилось бы.
Когда спустя двадцать минут, показавшихся ей вечностью, Грейс услышала, как он поднялся по лестнице и прокрался в спальню, она лежала на боку, зарывшись лицом в подушку и наполовину прикрытая простыней. Она почувствовала, что Дональд стоит и смотрит на нее, и поэтому не сделала ни малейшего движения. Он надеялся, что она спит – что ж, она будет «спать».
Она напрягла мышцы живота, крепко сжала веки, прикусила кончик языка… Она все еще не плакала.




Следующая страница

Читать онлайн любовный роман - Бремя одежд - Куксон Кэтрин

Разделы:
123456789101112131415

ЧАСТЬ 3


Ваши комментарии
к роману Бремя одежд - Куксон Кэтрин



Великолепная история!Хороший литературный язык.Получила огромное удовольствие.Только вот ,думаю,название не очень то подходит.
Бремя одежд - Куксон КэтринИрина
28.08.2011, 21.18








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100