Читать онлайн Все или ничего, автора - Крэнц Джудит, Раздел - IV в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Все или ничего - Крэнц Джудит бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.34 (Голосов: 32)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Все или ничего - Крэнц Джудит - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Все или ничего - Крэнц Джудит - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Крэнц Джудит

Все или ничего

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

IV

Лучи заходящего солнца в последний раз позолотили поросшие деревьями вершины гор, и на плато, где в воскресенье проходила фиеста, спустилась темнота. К этому времени праздник достиг своего апогея. Большой оркестр заиграл попурри из мелодий Гленна Миллера, и при первых же звуках знаменитого «Коктейля в полночь» танцплощадка заполнилась людьми. Семьи, получившие приглашение на фиесту, могли привести с собой всех детей старше шестнадцати, и молодежь теперь с энтузиазмом открывала для себя свинг, в то время как их родители отчаянно пытались вспомнить его по старым фильмам, но зато представители старшего поколения, кому за пятьдесят, с удовольствием демонстрировали свое искусство. Приглашенные на фиесту всегда подобающим образом одевались для такого случая: мужчины, даже если они никогда не сидели на лошади, – в традиционных, со множеством украшений ковбойских костюмах, женщины – в великолепных платьях стоимостью в четыре тысячи долларов бежевых, коричневых и палевых оттенков, а многие щеголяли юбками с кринолинами в стиле Скарлетт О'Хара.
Майк Килкуллен, отойдя в тень под навесом над танцплощадкой, какое-то время молча смотрел, как проходит его праздник. Вся впадина лежала перед ним как на ладони, освещаемая пламенем жаровен, тысячами свечей, горевших в стеклянных колпаках, чтобы их не задуло, и мерцанием множества маленьких белых фонариков, подвешенных повсюду. Против возможного пожара были приняты меры предосторожности, но на всякий случай по периметру этой красивой естественной чаши стояли вакерос с ранчо: любая подхваченная ветром искра от жаровен могла послужить причиной несчастья.
Внезапно у него защемило сердце: о, как бы он хотел, чтобы его дед стоял сейчас рядом с ним!
Хью Килкуллен, который прожил до восьмидесяти пяти лет, был первым ребенком рода Килкулленов, родившимся на ранчо в 1867 году. Майку исполнилось шесть лет, когда деду уже перевалило за шестьдесят, но он был по-прежнему бодр и полон энергии и, оседлав для внука пони, брал его с собой в поездки по ранчо, приучая к ним и знакомя со множеством разных дел, которые должен знать и уметь выполнять настоящий землевладелец. Они часами ездили по казавшимся бесконечными пастбищам, полого вздымавшимся от обрывистых утесов, нависающих над великим океаном, вдыхали пьянящий воздух покрытых высокими травами плато, прорезанных отвесными берегами пересохших речушек, на которых произрастали величавые дубы, платаны и лиственницы.
Хью Килкуллен жил еще в ту эпоху, когда хозяйство на ранчо в основном велось так же, как и в первое время. На его глазах строилась железная дорога от Санта-Фе, и на его же глазах в прошлое отошел обмолот зерна по-старинному, когда сорок лошадей вращали одну гигантскую молотилку. Он помнил еще то время, когда к гасиенде не был подведен водопровод, когда после заката солнца в домах зажигались керосиновые лампы, когда в засушливые годы женщины его семьи жертвовали своими тщательно ухоженными садами, потому что вода, сохраняемая в больших чанах, использовалась только для того, чтобы напоить скот. Он еще мог любоваться гордыми оленями и медведями, любившими полакомиться медом, которые тогда обитали на нижних склонах горы Портола-Пик.
Ее вершина резко уходила вверх сразу же за границей ранчо. Геологически она относилась к западным отрогам гряды Санта-Ана, и такое близкое ее расположение к побережью придавало необычность всему пейзажу. Эта гора, давшая название и самому ранчо «Лунная гора» – «Монтана-де-ла-Луна», – вонзала свою узкую вертикальную вершину прямо в небо, и с некоторых точек казалось, что луна поднимается прямо из-за нее. Золотые лучи торжественного восхода солнца щедро изливали свое тепло на все живое вокруг гордо вздымавшейся над побережьем вершины, и едва светило оказывалось чуть выше самой ее верхней точки, как взгляду представала захватывающая дух картина более высоких и дальних гор Кливлендского национального заповедника со сверкающими на солнце брильянтами ледников.
Иногда на обратном пути к гасиенде дед Майка Килкуллена рассказывал о том, что было здесь в конце прошлого и начале нынешнего века, когда он с женой и детьми жили в этом большом доме со множеством комнат, известном как гасиенда «Валенсия». Кроме него, в доме жили и четыре его замужние сестры со своими мужьями и детьми и две его красавицы свояченицы в ожидании женихов. Хью Килкуллен был женат на Эмилии Монкада-и-Ривера родом из еще одной калифорнийской семьи испанского происхождения, члены которой, так же как и он, относились к уважаемому классу ранчерос – владельцев ранчо – и были связаны родственными узами еще с несколькими семьями, которым когда-то принадлежала вся Калифорния: Авилас, Ортегас, Вайехос, Кордерос, Амадорс...
Сама же гасиенда «Валенсия» была оплотом семейных традиций, родовым гнездом, представлявшим во времена Валенсия небольшой поселок. Здесь были и своя школа, и семейная часовня, кузница, дубильная мастерская для выделывания кож, бойня и молочная ферма со своей маслобойней и сыроварней. Только семья Валенсия имела около ста наемных работников: башмачников, белошвеек, плотников, пекарей и даже ювелира.
В гавани Валенсия частенько можно было видеть, как на якоре покачиваются парусные корабли, на них сюда привозили лед с ледников Аляски для охлаждения напитков во время летней жары, на одном из таких кораблей для прапрапрабабки Майка Килкуллена из Германии был доставлен рояль. Они привозили и ирландский хрусталь, и английский фарфор. Так же как и жизненный уклад плантаторов Юга до Гражданской войны, это щедрое хлебосольное время навсегда ушло вместе с последними прямыми потомками испанских ранчерос, но все же дух открытости и искренности сохранился до тех времен, что вошли в историю как времена королевы Виктории и короля Эдуарда. Хью Килкуллен, страстный фотограф-любитель, запечатлел эту Жизнь на тысячах фотографий, бережно хранившихся сегодня в специальной несгораемой комнате большого поместья.
Гасиенда, где хватало места и детям, и их няням, родственникам и друзьям, месяцами гостившим у радушных хозяев, эти дни, наполненные весельем, жаркими страстями, разгоравшимися вокруг скачек, длящиеся до темноты пикники, великолепные балы, блистательные празднества, которыми отмечались замужества и женитьбы, вечера, наполненные музыкой, и еженедельные фиесты... Как же так получилось, что от этой веселой, радостной жизни остался вдруг только один человек, одинокий человек, который каждый год устраивает эту фиесту, чтобы у него был предлог собрать вместе своих дочерей и внуков? Может быть, от прошлого он должен был сохранить для своих детей нечто большее, чем фотографии и воспоминания своего деда? – спрашивал себя Майк Килкуллен.
Но тут же сам молча и гордо отвечал на этот вопрос: да, он сохранил и другое, ведь осталось нечто гораздо более важное, чем история каждой семьи, – осталась земля. Сама земля осталась нетронутой и неизменной, земля, которую завещал ему дед и которую не велел продавать ни за что на свете, потому что именно земля всегда будет заботиться и кормить Килкулленов. Да, земля была сохранена ради будущего.
Со своего места, откуда ему все было хорошо видно, он глазами отыскал Валери, сидевшую за столиком в окружении его соседей и старых друзей. За последние тридцать лет многие из них стали мультимиллионерами, обратив свою землю в торговые центры или производственные территории или же продав ее под застройку. Люди упрямо стремились жить в округе Оранж, и не было конца этому потоку. Если продавались новые дома, то устраивались специальные лотереи, куда собирались толпы желающих, чтобы, если повезет, получить возможность купить. За то, что он не пополняет собой, подобно им, ряды четырехсот самых богатых людей Америки, они, без сомнения, считают его отсталым глупцом, но он знал, что ранчо Килкулленов до последнего акра по-прежнему принадлежит семье. И пока его слово что-то значит, оно будет оставаться настоящим действующим ранчо.
Затем, переведя взгляд на Фернанду, одетую в джинсы из оленьей кожи и короткий хлопчатобумажный жакетик, расшитый бирюзовыми бусинами, которая танцевала с парнем в два раза моложе ее и явно проявлявшим чрезмерную ретивость, он в который уже раз задавал себе так давно мучивший его вопрос: а что было бы, если бы у него в свое время родился сын, который мог бы продолжить традиции не гнушающегося труда скотовода?
Что было бы, если бы они с Лидией не развелись? Нет, даже не так. Что было бы, если бы они не встретились в 1947 году? Тогда, в двадцать два года, он был здоровенный, дерзкий, сильный парень, который пошел в армию в семнадцать лет и, отслужив три года, вступил в жизнь, имея полную грудь медалей и глубокую убежденность, что он уже взрослый. Да, мрачно вспоминал он, сапоги-скороходы выглядели бы на нем детскими пинетками.
Частенько его мать, которая умерла во время войны, говаривала отцу, что, когда война закончится, Майк должен получить образование. И несмотря на то, что он всей душой рвался на ранчо, отец настоял, чтобы он выполнил ее желание. Он проучился два года в Стэнфордском университете и во время летних каникул, перед предпоследним курсом, его пригласили на вечеринку в Пасадене, где он впервые и обратил внимание на Лидию Генри Стэк.
В то время ей исполнилось восемнадцать и она походила на только что распустившийся цветок, специально выращенный для выставки: ее глаза излучали спокойную уверенность, и она ожидала того, что наверняка должно было стать началом ее триумфального дебюта в светском обществе Филадельфии. Ее подруга по школе в Вирджинии уговорила ее приехать на несколько дней погостить на Западном побережье. Майку понадобилось всего полчаса, чтобы она ушла с вечеринки вместе с ним.
Он и сейчас очень хорошо помнил, как обворожительно выглядела Лидия в длинном бледно-голубом шелковом платье и таком же жакете, все в ней было настолько «как надо» – от коротких белых перчаток до шелковых туфель-лодочек, – что это сводило его с ума; движения ее были грациозны и изысканны, но в то же время сдержанны и спокойны. Блестящие темно-каштановые волосы безупречными волнами спадали на плечи, а улыбающиеся губы были такого естественного розового оттенка, что помада на губах других девушек казалась просто вульгарной.
Да, ее благородная изысканность, безупречная манера держаться, явная печать классности и стиля во всем, говорившая, что она создана для лучшей жизни, – то, чего он до сих пор не видел ни в одной из девушек Южной Калифорнии, с которыми встречался, в буквальном смысле ослепило его.
Он же, в свою очередь, также показался ей в равной степени неповторимым, каким-то новым и неотразимым, а иначе почему тогда она позволила увести ее с вечеринки? Почему она после этого проводила с ним все дни, позволяя часами целовать себя в его машине, пока не трескались и не распухали губы, и оба при этом изнемогали от охватывавшего их желания?
Но она никогда не позволяла ему прикасаться к ее обнаженной груди, никаких контактов ниже воротника. Он до сих пор помнил так терзавшее его душу и плоть отчаяние, которое было сильнее самого пронзительного наслаждения, пережитого им в его двадцать два года. И они оба не знали, как быть, поскольку в 1947 году нечто большее, чем поцелуи, считалось неслыханным и недозволенным для аристократки из Филадельфии или же для порядочной девушки из Калифорнии.
И поэтому они решили скрыться, Майк Килкуллен и Лидия Генри Стэк. Эти два преступно глупых, охваченных страстью и желанием ребенка, которым вообще не следовало встречаться друг с другом, не говоря уж о женитьбе, сбежали, потому что у них не было возможности насладиться друг другом до одурения. Добрая половина парней его поколения, возможно, делала то же самое, что само по себе не означало, если оглянуться назад, что подобный способ решения проблемы не обернется в будущем катастрофой. Ведь в то время о простом разводе не могло быть и речи, к тому же дело осложнялось его принадлежностью к католической церкви и ее епископальным воспитанием.
Теперь-то, с высоты своего опыта, он понимал, что тогда они оба не осознавали, до какой степени их брак был ошибкой. Осознание пришло гораздо позже. После начала нового учебного года они сняли маленькую квартирку в Пало-Альто, и тогда ему представлялось, что все в порядке, все идет как надо. Правда, после того как они легли в постель на законном основании, занятие любовью уже не казалось им таким чудесным, как они воображали когда-то в своем невежестве. Лидии очень нравилось, когда ее целуют, но от секса она удовольствия не получала. Реальность испугала и огорчила ее, и, как бы нежен он ни был, она так и не смогла преодолеть неприязни к тому, что казалось ей каким-то грязным, навязанным действием. Но он был убежден, что со временем ее отношение изменится, а когда через короткое время она забеременела, эта уверенность окрепла.
В эти первые месяцы он часто заставал ее в слезах, а чтобы он не слышал, как она плачет, Лидия запиралась в ванной. Она утверждала, что расстроена потому, что не хотела заводить ребенка так рано, или же потому, что родители все еще сердятся на нее за этот побег, но позже он понял, что так она давала выход своей безысходной, непрекращающейся немой ярости на самое себя, она мучилась оттого, что под влиянием эмоций увязла в этом ненужном браке, тем самым разрушив свою жизнь, вместо того чтобы вернуться на Восточное побережье, потому что там ее место, в городе, который она любила, среди людей ее класса, там, где перед ней открывалось будущее.
Да, они были слишком молоды, чтобы жениться, не чувствуя сильной всепоглощающей страсти, с горечью думал Майк. Да даже если бы эта страсть и была, все равно слишком молоды. Их взаимная тяга друг к другу – всего лишь зародившееся, но не сформировавшееся влечение и детские романтические фантазии. Лидия была драгоценным сокровищем Восточного побережья американской цивилизации и культуры, которое ему повезло найти и взять, он же в ее глазах неопытной девушки казался воплощением наполовину придуманного и овеянного романтическим ореолом образа Дикого Запада, наследником огромного ранчо, героем войны, настоящим мужчиной. Их большой роман – не что иное, как облагороженный и усложненный вариант банальной «истории о леди и ковбое».
Их брак обернулся ужасной ошибкой, но через одиннадцать месяцев после их побега родилась Валери. Затем, накануне его последнего года в колледже, с отцом случился удар. И в одночасье, имея за плечами лишь то, что он узнал и чему научился до ухода в армию, он стал владельцем и хозяином ранчо. Главным ковбоем в то время был старик Эмилий Хермоса, и Майк не отходил от него ни на шаг, постигая все премудрости ведения хозяйства. Первые дни им приходилось ездить на пикапе, потому что слишком разбросаны были участки, чтобы успеть повсюду, добираясь верхом на лошади. На плечи Лидии легло управление большой гасиендой, распределение работы для слуг, забота о садах и о маленькой Валери. У обоих было слишком мало времени, чтобы задуматься над тем, что брак для них уже стал мучением. Через два года родилась Фернанда, и благодаря девочкам их совместная жизнь продлилась еще несколько лет.
– Пап, что ты здесь делаешь? – услышал он голос Джез.
– Вспоминаю. – От неожиданности он сказал правду.
– Что?
– Анахеймское красное вино. Все это шампанское, водка и белое вино, что пьют сегодня... А ты знаешь, что раньше все пили только обычное красное вино, изготовлявшееся у нас в Калифорнии, на виноградниках Анахейма?
– Типа бормотухи, что называют «Диснейлендское красное»?
– Дисней еще и не родился. А дамы вообще не пили, ну, может, раз или два в год.
– У тебя приступ старых расистских воспоминаний.
– Возможно. Просто мне об этом рассказал твой прадед.
– Может, потанцуем?
– Именно этого я и хочу. – И, взяв ее под руку, он вывел ее на площадку.


Сегодня я выгляжу умопомрачительно, радостно думала Джез, пробираясь после танца сквозь толпу гостей и поминутно останавливаясь, чтобы поздороваться. Здесь она знала всех.
Для фиесты она выбрала изысканное, дорогое и на первый взгляд простое платье, купленное на аукционе бальной одежды прошлых лет. Страсти там разгорелись не на шутку, но она делала ставки с отчаянной решимостью во что бы то ни стало купить именно это – платье от мадам Грэс начала шестидесятых. Это было длинное белое платье из тонкого шелкового шифона в классическом греческом стиле, одно плечо задрапировано, другое открыто. Работа и искусство, вложенные в этот не оцененный по достоинству шедевр самого элитного дома высокой моды, были поистине египетскими: десятки метров собранного в складки шифона водопадом струились вниз и мягко колыхались при малейшем движении. Даже когда Джез стояла на месте, ей казалось, что ее овевают нежные струи. Но для непосвященных оно было просто еще одним вечерним платьем, подобающим такому большому приему.
В ночном воздухе уже чувствовалась сырость, что естественно при близости к океану, и Джез накинула на плечи роскошно расшитую черную испанскую шаль, которую сто лет назад ее прабабка Эмилия Монкада-и-Ривера надевала по большим праздникам, проходившим на гасиенде «Валенсия». Это была заветная фамильная ценность, которая пока не принадлежала ни одной из трех сестер, но сегодня отец позволил Джез надеть ее.
Перед началом фиесты она долго возилась с прической, но потом решила собрать волосы высоко на затылке и незаметно заколоть их гребнями из черепашьего панциря. Это было по-испански! Теперь мне не хватает только розы в зубах и парочки страстных тореро у ног, усмехнулась Джез, глядя на себя в зеркало. Но романтический эффект наряда подействовал на нее возбуждающе: он прекрасно гармонировал с атмосферой вечера, с духом, царившим над словно пронизанной золотистым свечением чашей, где проходила фиеста, и воскрешающим картину ушедшего века, с духом, который теперь так редко можно почувствовать в Калифорнии, где сохранилось мало традиций, родившихся до 50-х.
Отойдя к самому краю чаши, где было меньше всего народу, она окинула ее задумчивым взглядом. Ах, если бы остановить это мгновение, запечатлеть его на фотографии, быстро подумала Джез. Но она понимала, что это невозможно. Понимала, что радостное, счастливое восприятие этого момента связано только с ее ощущениями и только через призму этих ощущений она видит сейчас все вокруг, потому что это ее дом, ее любимые места, потому что на ней платье, цену которому знает только она, потому что на ней эта шаль – бесценная семейная реликвия... Никакая другая женщина здесь не смогла бы так нести на плечах эту шаль, а коли так, нужна ли сегодня притворная скромность? Да и вообще к чему фальшивить?
И все же она не смогла побороть желание и не представить, как бы это выглядело в фотообъективе. Сложив пальцы колечком и приставив их к глазу, Джез стала выбирать точку импровизированной съемки. Чтобы захватить в кадр последнюю цепочку огней и расширить фокус, она инстинктивно отступила на три шага назад.
Внезапно она почувствовала толчок в спину, и это было так неожиданно, что она чуть не упала. Пятясь, она натолкнулась на кого-то, кто ел, нет – пожирал именно в тот самый момент огромную тарелку чили; она мгновенно поняла это и тут же ужаснулась, так как, застыв на месте, почувствовала, как полужидкая горячая масса из помидоров, масла, бобов и сосисок огромным пятном быстро расползается по краю шали и стекает на платье. Медленно, очень медленно, словно это могло хоть как-то уменьшить ущерб, она повернула голову и посмотрела вниз.
– О господи, неужели это сделал я? Не может быть! – Голос принадлежал мужчине.
Подняв глаза от пятна, она взглянула на обидчика. Этот урод, неуклюжий, неотесанный увалень, которого она видела впервые в жизни, даже покраснел от испуга. Подумать только! Перед ней стоял здоровый рыжеволосый болван в синем в тонкую полоску костюме и черных туфлях, среди собравшихся он походил скорее на клоуна. Может, дать ему по яйцам? Или это будет слишком неделикатно для дамы?
– Но это... действительно... так, – все еще находясь в оцепенении и с трудом подыскивая слова, проговорила Джез.
– Сейчас я принесу соду... и соль, только не двигайтесь, стойте здесь. Я сейчас вернусь! – умоляюще пробормотал он.
– Соль? Соду? Да это как мертвому припарки, даже если посадить малюсенькое пятнышко на скатерть! Вы все испортили. Навсегда!
– Нет, подождите! Не расстраивайтесь! Я куплю вам другое платье, достану другую шаль. Обещаю, все будет новое, даже лучше!
– Да что вы говорите? Думаете, это так просто? Послушайте, вы, идиот недоделанный, вы представляете себе, что надо ждать чуть ли не всю жизнь, пока опять появится такое платье? Такие платья принадлежат самым шикарным женщинам мира, а их единицы. Его можно будет купить только после смерти одной из них, если, конечно, она не завещает его своей дочери. А что касается шали, так она принадлежала моей прабабке, так что это вообще невосполнимо, это фамильное наследство. Вернее, было им, до того как вы тут объявились.
– Вот черт!
– Это первое почти осмысленное слово, которое вы сказали. «Черт» совершенно точно отражает ситуацию. Надо быть полным кретином, чтобы есть чили стоя. Вы – как дорожное происшествие: все спокойно, а потом вдруг – нате! Вы что, не видели вокруг ни столов, ни стульев? Или никогда не были на вечеринках?
По мере того как Джез говорила, она распалялась все больше и больше. Чили уже стекало на землю, подол платья промок и кое-где начинал прилипать к ногам.
– Послушайте, я сам расстроен до невозможности, в жизни себя так скверно не чувствовал, но если уж на то пошло, то я-то просто стоял в сторонке, никому не мешал, занимался своим делом и просто смотрел. А тут вдруг откуда-то появляетесь вы и со страшной силой толкаете меня под локоть. Тарелку я держал крепко, но вы просто выбили ее. Я взял на себя всю вину, всю без остатка, но должна же быть справедливость, виноват не только я один.
– Ага, ну давайте сыграем в «кто виноват»! А потом вы скажете, что я просто пыталась привлечь ваше внимание и не могла придумать ничего лучше.
– Нет, я скажу вот что: если бы вы обладали хоть малейшим чувством реальности, то мы могли бы согласиться, что это вовсе не катастрофа, подобная утечке нефти на заводах Экссон, – язвительно заметил мужчина, также рассердившись.
– Великолепно. Давайте блеснем эрудицией и продолжим список. Это не катастрофа на ядерном реакторе в Пенсильвании. Это не Чернобыль. Теперь ваша очередь. Что еще не произошло?
– Это не конец света, черт побери, – спокойно произнес незнакомец. – Давайте я попробую снять остатки чили с шали, пока не присохло. Сейчас я как можно осторожнее сниму ее с вас.
Вытянув руки, как палки, он сделал шаг вперед и снял шаль. Намокший конец треугольника свисал вниз и покачивался каким-то мерзким хвостом, когда он, повернувшись, медленно подошел к бортику помоста и разложил на нем шаль. Подбежав к ближайшему столику, Джез схватила два ножа и охапку салфеток и тут же вернулась назад. Они задумчиво склонились над большим черным шелковым треугольником.
– Постарайтесь просто смахнуть то, что сверху, – инструктировал ее незнакомец, – но не скребите по шелку. Он очень тонкий.
– А вы что, работаете в химчистке? – тихо огрызнулась Джез, но все же последовала его совету.
– Джез, Кейси, чем вы тут занимаетесь? – Сзади неожиданно прозвучал голос Майка Килкуллена.
Они выпрямились и плотно встали рядом, загораживая шаль.
– Только не говорите, что вам уже есть что скрывать, – улыбнулся он, глядя на их виноватые лица.
– Произошел несчастный случай, Майк. Я опрокинул тарелку с чили на старинную шаль этой молодой леди, – объяснил незнакомец.
– Вот черт! – Майк расстроенно сморщился. – Каждый раз, когда я подаю чили, обязательно происходит что-нибудь подобное. Никогда больше не буду подавать чили. – Он склонился над шалью. – Боже мой! Какого черта мы так горюем? Думаю, дело поправимое. Думаю, что все надо оставить как есть. Это – для рук специалиста.
– Вот видите, – произнес рыжеволосый, поворачиваясь к Джез, – я же говорил, что есть выход.
– И значит, теперь вы можете чувствовать себя прекрасно? Помню-помню, вы уже извинялись! Что же вы тогда не предлагаете выкрасить мое платье в кирпичный цвет? В таком случае все вообще великолепно! – В ее голосе еще звучали опасные нотки, но присутствие отца заставляло ее сдерживаться.
– Хуанита Изабелла, ну можно ли так разговаривать со своим блудным кузеном?
– Кузеном? Не может быть, – одновременно сказали незнакомец и Джез.
– Разве вы еще не знакомы? Джез, это Кейси Нельсон. Его прабабка носила фамилию Килкуллен. Кейси, это моя младшая дочь Джез. Насколько я понимаю, она твоя четвероюродная сестра.
– Кто была эта прабабка? – подбоченясь, потребовала ответа Джез. – Я никогда о ней не слыхала.
– И я тоже, пока несколько недель назад Кейси не разыскал меня и не написал письмо.
– Написал письмо? Ни с того ни с сего? Зачем?
– Я не ожидал, что ты приедешь сегодня, Кейси, – сказал Майк Килкуллен, не обращая внимания на вопрос дочери. – По крайней мере до следующей недели. Но я очень рад, что ты смог приехать на фиесту.
– Я рано закончил дела в Чикаго и вылетел первым же самолетом. Даже не переоделся, просто свалил чемоданы в доме и примчался сюда.
– Так почему бы тебе не взять еще одну тарелку чили? Я позабочусь о шали.
– Правда? Ну хорошо. По правде говоря, я все еще хочу есть. – И он ушел.
Когда они остались одни, Джез осторожно спросила:
– Папа, ты сказал, что Кейси разыскал тебя и написал. А что ему надо?
– Он хочет работать.
– Значит, мальчику нечего делать и мальчику нужна работа, не так ли? Интересно, как он себе представляет, чем ты ему можешь помочь?
– Он хочет работать здесь, на ранчо.
– Ну конечно, – хихикнула Джез. – Могу представить, как он начищает сбрую в новом, с иголочки, суперковбойском облачении от Ральфа Лорена.
– Не делай ошибки, принимая его за пижона, милая. Он не такой.
– А что фактически тебе о нем известно?
– После того как он написал мне, я поставил себе задачу узнать о нем как можно больше. У моего деда была младшая сестра, Лилиан, которая вышла замуж за Джека Нельсона. Еще в 1880-х он приехал в Калифорнию из Ирландии. Дедушка рассказывал, что этому Нельсону не понравилось здесь, и они с Лилиан уехали в Нью-Йорк, где он занялся буксирным бизнесом. У них было много детей. Какое-то время дедушка не терял с ними связь, но после смерти сестры, лет шестьдесят назад, переписка оборвалась. Когда-то давно он несколько раз говорил мне о ней, но с тех пор я напрочь забыл, что у нас есть родственники на Востоке. Значит, прабабке Кейси Лилиан я прихожусь внучатым племянником.
– И это делает его моим четвероюродным братом?
– Насколько я понимаю, да. Он определенно родственник.
– Его семья все еще занимается буксирным бизнесом?
– У отца Кейси дела там идут очень хорошо.
Джез даже рот раскрыла. Выражение «дела идут очень хорошо» отец употреблял только по отношению к таким соседям, как Сегерстремы, о которых он как-то сказал: «У них очень хорошо идут дела в торговле». На месте принадлежавших им обширных полей лимской фасоли теперь был самый большой и роскошный в Америке торговый комплекс «Саут Коуст Плаза», и эту фразу отец сказал лишь после того, как оборот комплекса составил почти миллиард долларов в год. Так что, выражаясь словами Майка Килкуллена, первого Джона Д. Рокфеллера можно было назвать человеком, у которого очень хорошо шли дела в нефтяном бизнесе.
– Но в таком случае зачем ему нужна работа на ранчо? Почему он не занимается делом отца?
– Похоже, он всегда хотел быть скотоводом, еще с детства. Может, свою роль сыграла малая толика крови Килкулленов, кто знает? Он годами набирался опыта, работая на разных ранчо. Пас стада в Вайоминге, объезжал диких лошадей в Неваде, изучал дело на овцеводческой ферме в Австралии, был помощником главного ковбоя на ранчо Стэнтона в Техасе, там же окончил Техасский университет сельского хозяйства и минералогии. Думает купить большой участок в Неваде, но сначала в течение года хочет пройти полную стажировку на ранчо. Поэтому и написал мне.
– В Неваде? Хорошая земля там стоит целое состояние. А обустройство – еще одно состояние.
– Должен сказать, что дела у Кейси идут очень хорошо, я имею в виду в бизнесе. После колледжа он окончил школу бизнеса в Гарварде. Похоже, он умеет вкладывать деньги, но сердцем рвется на ранчо.
Переварив информацию, Джез пришла к выводу, что если отец считает, что все это правда, значит, так и есть.
– Ну и что ты будешь с ним делать?
– Он будет главным ковбоем, – коротко бросил ее отец.
– Да ладно, папа, – засмеялась Джез. – Чем он будет заниматься в реальности?
– Джез, я уже сказал тебе. Он будет главным ковбоем.
– Этого просто не может быть!
– Почему?
– Потому что это твоя работа! Ты был главным ковбоем сорок лет! Это безумие. Какой-то абсурд! Нет, невозможно! Ты ведь даже не знаешь этого парня. Главный ковбой! Должно быть, ты просто сошел с ума!
– Не разговаривай так со мной, Хуанита Изабелла, и не учи меня, как управлять моим же собственным ранчо. – Голос его звучал ровно, но чувствовалось, что он сердится.
Она молча смотрела на отца. В глазах ее одновременно читалось замешательство, потрясение и ярость, она наотрез отказывалась смириться с мыслью, что не ее отец, а кто-то другой может быть главным ковбоем на ранчо. Она пыталась найти подходящие слова, но вид отца красноречиво говорил о том, что сейчас следует промолчать. Его гнев быстро прошел, и через несколько секунд он заговорил снова.
– Черт побери, Джез, я могу заставить его потрудиться. Последнее время я уже не объезжал территорию так, как раньше. В прошлые месяцы на двух плато у нас пропали травы, заросли чертополохом, потому что я давно не был на этих пастбищах. И знаешь, Джез, не далее как в прошлый вторник я обнаружил, что на двух мельницах вышли из строя насосы. Должно быть, они сломались уже бог знает когда! А эти проклятые вандалы, черт их дери! Приезжают на мотоциклах, ломают заборы, стреляют в скот и разрушают желоба для стока воды. У них свое представление о развлечениях, и день ото дня становится все хуже.
– И все-таки зачем надо называть его главным ковбоем? – Обычные сетования ранчеро придали Джез мужества, и она вновь попробовала затронуть эту тему.
– Потому что никакая другая должность не даст Кейси власти над нашими пастухами. Это нужно, чтобы заставить их поторапливаться, а он здесь чужак, не забывай. И вообще, в чем дело? Это мое ранчо.
– Ни в чем, папа, – поспешила ответить Джез. – Я просто удивлена, вот и все. Это... случилось так быстро...
Весь уик-энд отец ни словом не обмолвился о Кейси Нельсоне, а ведь ожидал его со дня на день, это ясно. Значит, он не мог решиться сказать ей об этом и не сказал до тех пор, пока этот урод не объявился здесь. Итак, Майк Килкуллен решил подыскать себе замену, пусть хоть на год, но замену на работу, которой хотел заниматься всю свою жизнь.
Большинство скотоводов могли называть себя боссами, владельцами или кем угодно, но для Майка Килкуллена этого было недостаточно. Только положение главного ковбоя, формально более низкое по значению, и никакое другое, устроило бы его, человека, который гордился ответственностью, возложенной только на главного ковбоя. Человека, который садится в седло с восходом солнца и отдает распоряжения до заката; который сам может выполнить любую работу на ранчо: чинить забор и делать ставки на аукционе племенных быков в Сан-Франциско; который, врезаясь в стадо, с первого взгляда определяет больную корову и за несколько минут ставит диагноз; человека, который является лидером, непререкаемым, абсолютным и гордым хозяином земли, который весь день проводит в седле среди скота и вакерос.
С тех пор как первый всадник сделал загон для скота, главный ковбой всегда был генералом, находящимся в центре непрекращающейся борьбы, в которой мало что изменилось. Любой горожанин в стетсоновской шляпе, с сигарой в зубах, которому приглянулась идея владеть скотом, мог быть большим боссом. Ее отец никогда не откажется от должности главного ковбоя из-за того, что пастбища заросли чертополохом и сломался десяток насосов. Наверное, он чувствует... что он чувствует? Сердце Джез бешено колотилось, и ее охватила паника, когда она всматривалась в его лицо. Выдохся? Устал? Но он не выглядел ни выдохшимся, ни усталым, хотя... да он, должно быть, просто вымотался и задумался о Кейси Нельсоне в качестве главного ковбоя. Но это глупо. Разве откажется Майк Килкуллен от должности главного ковбоя на ранчо Килкуллена только из-за того, что просто устал?
– Дорогая моя, у тебя есть во что переодеться? – Голос отца вывел ее из задумчивости. – Ты же не можешь оставаться в этом.
– Я найду что-нибудь, – ответила она рассеянно.
– Сейчас.
– Да, сэр. – А может у мужчины шестидесяти пяти лет произойти кризисный перелом?


По своей природе Сьюзи была весьма бережливой и, уходя вечером с гасиенды, всегда старалась сэкономить на электричестве, поэтому в пустом сейчас доме светилось всего несколько огоньков. Джез подъехала на джипе как можно ближе к задним воротам патио: до ее комнаты отсюда было ближе всего, и ей не хотелось оставлять следы от все еще стекавшего с платья чили, проходя через весь дом. Придерживая подол обеими руками, она осторожно прошла по садовым дорожкам к крытой веранде, откуда двери вели в спальни членов семьи, и, толкнув локтем дверь, вошла в свою комнату. Отправляясь на фиесту, она оставила гореть ночник, но сейчас с досадой увидела, что экономная Сьюзи выключила и его. В полной темноте она сделала несколько шагов по направлению к ванной. И вдруг резкая боль пронзила ногу чуть пониже колена. Качнувшись на каблуках и все еще держа подол платья, она упала вперед на груду каких-то твердых угловатых предметов, вдобавок больно ударившись локтем и коленкой.
– Да что же это такое, черт побери! – невольно заорала она в темноту. Отпустив платье и медленно выбравшись из неожиданной засады, она, как слепой, вытянула перед собой руки, ощупью добралась наконец до ночного столика и включила лампу.
Бесформенной пирамидой посередине комнаты громоздились жесткие, с острыми металлическими углами чемоданы.
– Я просто свалил чемоданы в доме, – вслух произнесла Джез. – Я просто свалил чемоданы... просто... свалил!.. Это тебе что, комната для гостей, урод недоделанный?! Отвечай! Комната для гостей, да?
Она гневно огляделась вокруг. Живя в доме, она обычно убирала все после себя, так ее приучили с детства. Сегодня она прибралась в комнате с особой тщательностью на случай, если кому-то из гостей захочется зайти в дом после фиесты, выпить «на посошок» и вообще посмотреть дом. Одевшись для праздника, она убрала все мелочи в верхний ящик туалетного столика, ванная комната также представляла собой образец чистоты и порядка.
– Да, Джез, теперь твоя комната действительно выглядит как комната для гостей, очень милая комната для гостей, особенно в глазах этого тупого, первобытного кретина, кузена Кейси, – пробормотала она, морщась и потирая голень. К счастью, складки платья в какой-то степени защитили ногу, иначе наверняка появилась бы ссадина, но все равно было чертовски больно.
Джез как можно осторожнее сняла безнадежно испорченное платье и аккуратно завернула его в полотенце. Вытащив из волос гребни и отыскав щетку, безжалостно расчесала свою тщательно уложенную «испанскую» прическу и, подойдя к большому шкафу, остановилась перед ним, размышляя, что бы надеть. Джинсы и рубашку? Нет, только не сегодня, для фиесты не годится. Она сняла колготки телесного цвета и вместо них надела колготки золотистого цвета, затем решительно вытащила одну из вешалок. Это было короткое, свободной формы платье на узеньких бретельках из тонкой переливчато-золотой ткани. Быстро проскользнув в него, Джез мгновенно преобразилась: в этом летящем воздушном наряде легко угадывались грудь и округлые бедра, длинные стройные ноги были открыты намного выше колен. Теперь она словно являла собой воскресший образ блистательных голливудских актрис минувших времен: Бетти Грэйбл, Джинджер Роджерс, Сид Чарисс.
Модельер Калвин Клейн превратил кусок невесомой ткани в самое современное и самое короткое мини-платье, и хорошо выглядеть в нем было дьявольски трудно. Такое платье появлялось в продаже каждый сезон, всегда из разной ткани, но неизменно одного и того же стиля; оно требовало идеальной фигуры, а при малейшем изъяне выглядело как насмешка. Такое платье неизменно притягивало к себе женщин, особенно тех, кому оно было просто противопоказано.
Казалось, оно создано специально для Джез, и после того, как она сделала рекламу водки «Абсолют» с манекенщицей в этом платье, она позвонила в Нью-Йорк модельеру и попросила прислать ей такую же модель, но на месяц раньше, чем оно поступит в продажу в магазины Америки.
Затем, взяв горсть мелких, как пыль, золотистых блесток, Джез обсыпала ими спадавшие на плечи и спину волосы. Теперь они струились и переливались, словно осеннее солнце, пробивающееся сквозь листву деревьев. «Смелее», – едва слышно пробормотала она, не без удовольствия разглядывая себя в зеркало. Вновь подойдя к шкафу, она надела золотые туфли и продела в уши длинные сверкающие серьги.
Оставив комнату в полном беспорядке, Джез села в джип и через несколько минут вновь вернулась к гостям. Остановившись у края площадки, она окинула взглядом толпу веселящихся людей. Неожиданно ее внимание привлекла стоящая к ней спиной женщина, вернее, ее рыжеволосая голова; волосы были подстрижены коротко, почти как у мальчишки. Эту женщину она раньше не заметила. У Джез возникло ощущение, что она где-то ее видела, ей показалась знакомой эта особенная посадка головы, длинная шея, красивая форма плеч. Кто бы она ни была, но на фиесте она впервые, решила Джез. Эта женщина – из другого мира и не имеет никакого отношения к присутствующим здесь гостям. Заинтригованная, Джез направилась в ее сторону и, подойдя ближе, но все еще не видя лица женщины, заметила, что отец разговаривает с ней с каким-то необычным для него оживлением.
Майк Килкуллен поднял глаза и увидел приближающуюся дочь. Джез подняла руку, он помахал в ответ, но лицо его при этом вдруг как-то изменилось, и Джез не могла понять, что оно выражало: в нем была и радость, что она пришла, но также и что-то другое, то ли ожидание, то ли растерянность, а может, и замешательство. В этот момент женщина обернулась.
– Рэд! – воскликнула Джез и, бросившись навстречу, стиснула ее в объятиях. – Рэд, дорогая моя Рэд, я бы узнала тебя немедленно, если бы ты не отрезала волосы. Каким ветром тебя занесло в этот хоровод?
– Меня пригласил Майк, – ответила Рэд, также обнимая Джез.
И женщины, как это обычно бывает, если они давно не виделись – а они не виделись шесть лет, – на мгновение замолчали, разглядывая друг друга. В последний раз они работали вместе, когда профессиональная карьера Джез круто пошла в гору и к ней пришел первый успех, тогда ей только что исполнилось двадцать три. В то время, в начале семидесятых, Рэд Эпплтон была одной из ведущих фотомоделей, а с наступлением восьмидесятых она уже стала лучшим главным редактором журнала мод. Чуть позже, на взлете своей издательской деятельности, она собралась выйти замуж и отойти от мира бизнеса.
– Рэд, где ты пропадала? Ты просто-напросто исчезла, начисто испарилась в вихре светских удовольствий.
– Была и в Кап-Феррат, и в Сент-Морице, и много где еще... в разных дорогих местах, где прожигают жизнь. – Рэд говорила, чуть растягивая слова, с типичным техасским акцентом, которому когда-то подражала добрая половина девушек, работавших вместе с ней. Ее любили все, всегда и везде она была желанной фотомоделью, превосходным редактором, на каких бы съемках она ни появлялась, вокруг нее неизменно звучал смех. Эта женщина обладала легким, уживчивым характером, невозмутимостью и спокойствием и была начисто лишена эгоизма.
– А куда ты собираешься?
– Никуда не собираюсь. Никогда в жизни больше не упакую ни одного чемодана. Знаешь, я купила себе дивный участок на острове Лидо.
– Ты? Теперь у тебя дом в Ньюпорт-Бич? Так мы соседи! Невероятно! Как же так? А где твой муж?
– Я перевернула эту страницу моей жизни. Считай, что он – это забытая в самолете книга. – Рэд улыбнулась своей широкой техасской улыбкой. Так улыбаться не умел никто.
– Вы развелись?
– Определенно.
– Это здорово, что ты снова с нами!
Джез была в восторге. Ее и Рэд объединяло то, что две женщины в отношениях между собой симулировать не в состоянии – а все женщины способны симулировать что угодно, кроме одного – искренней симпатии. Именно она их и объединяла. Джез испытывала легкую неприязнь к неприлично богатому мужу Рэд, потому что из-за него она покинула издательский бизнес, где была звездой, и жизнь ее, подобно жизни многих богатых бездельников, превратилась в вечное перемещение с одного роскошного курорта на другой в поисках развлечений. Но с другой стороны, у энергичной и такой независимой Рэд была одна слабость: она не могла устоять перед старшим и более сильным, напористым мужчиной.
– Папа, сегодня ты преподносишь мне сюрприз за сюрпризом! Где тебе удалось откопать мою обожаемую Рэд? Или она тоже какой-то давно пропавший родственник?
– Мы встретились на приеме, – коротко ответил Майк.
– Когда?
Джез была удивлена. Отец редко ходил на приемы и званые обеды.
– Недели две назад.
– Мог бы сказать мне, – с чувством легкой досады проговорила Джез. – Я и понятия не имела, что Рэд живет где-то поблизости.
– Я не знал, что это «твоя обожаемая Рэд». Я должен представлять тебе еженедельные отчеты о своей личной жизни? Послушай, Джез, доченька, иди к гостям и развлекайся. Рэд – мой друг, я ее пригласил, она не могла приехать раньше, и сейчас мы будем танцевать до упаду.
С этими словами Майк Килкуллен взял Рэд за руку и решительно повел ее к танцплощадке. Давая Майку увести себя, она махнула Джез рукой и грациозно прижалась к его плечу.
Джез раскрыла рот. Его «личная жизнь»? У ее отца не было личной жизни, по крайней мере, она о ней не знала. Он не ходил в гости. Он никогда не приглашал ни одну красивую женщину на ежегодную фиесту, на которую приглашались только члены семьи и старые друзья. Он никогда не приглашал на фиесту друзей женского пола. Встретились недели две назад? И сколько же раз они встречались с тех пор? Что происходит? А может, что-то происходит? А может ли что-то не происходить? А почему бы и нет? Отец все еще цветущий мужчина. А Рэд, сколько ей сейчас? В любом случае лет сорок с небольшим. Разведена. Значит – свободна. А она никогда не могла устоять перед мужчинами, которые руководили ею. Ее отец руководил всеми. Рэд всегда нравились мужчины только старше ее. Отец как раз такой.
Так-так-так... Мысли в голове Джез путались, и сердце стучало неровно, пока она переваривала то, что узнала в эти считанные минуты. Она пыталась быть объективной, смотреть на вещи не предвзято и не по-ханжески. Почему отец не мог пригласить Рэд? Разве это не его фиеста, не его ранчо? Разве не имеет он права на личную жизнь? Почему он должен отказывать себе в удовольствии пофлиртовать с красивой женщиной? Рэд, конечно, сказала ему, что они давние подруги. И конечно же, отец не совершил преступления, не сказав ей, что знаком с Рэд уже две недели, на протяжении которых его любимая дочь разговаривала с ним по телефону раз десять. Да, безусловно, он имеет право о чем-то не говорить ей.
Да, да и еще раз да. Но почему тогда у него вдруг появилось такое странное выражение, когда она подходила к ним? Сначала она подумала, что это растерянность или смущение, а может, и то и другое вместе, но главным образом это была... да, гордость.
А почему бы и нет? Любой мужчина может гордиться, что рядом с ним Рэд. Нет, не стоит делать каких-то дурацких, безосновательных выводов, и в любом случае это не ее дело. А даже если что-то и происходит, так что из того? Почему этого не должно быть? – сурово сказала себе Джез.
Поставив на этом точку, Джез вернула сердце туда, где ему и положено быть, оборвала все вопросы, один за другим возникавшие в ее мозгу, и, заставив себя улыбнуться, решительно повернулась спиной к танцплощадке и принялась разглядывать сидевших за столиками людей, раздумывая, к кому бы подсесть.
За одним из столиков, недалеко от того места, где стояла Джез, расположился Кейси Нельсон и невозмутимо поедал десерт, слева от него – Валери, справа – Фернанда. Обе, явно очарованные присутствием этого столь неожиданно объявившегося родственника, склонились в его сторону. Ну конечно, подумала Джез, даже если выпустить из тюряги под честное слово самого Чарльза Мэнсона, то Фернанда и тогда подавала бы ему недвусмысленные знаки. Но Валери? Стоило лишь намекнуть, что малознакомый человек хоть как-то может быть ей полезен, как она уже открыто проявляет к нему интерес, что обычно не в ее характере.
Пробравшись через толпу гостей и отказываясь от приглашений потанцевать, Джез присела за этот импровизированно-семейный столик. Она в совершенстве владела искусством подойти к группе людей и не помешать им, стать почти невидимой до того момента, когда захочет, чтобы ее заметили. Не прерывая беседы, она краешком глаза принялась изучать этого пришельца.
После того, что рассказал ей отец, она уже должна внимательнее приглядеться к нему, а не считать его случайно забредшим типом, о котором наутро все позабудут. Конечно, надолго он здесь не задержится. Наверняка это какой-то эксперимент отца, мимолетная прихоть в отношении наследника буксирного бизнеса, ищущего, куда бы вложить деньги, и вдруг материализовавшегося из Нью-Йорка, как червяк из яблока. А может, отец, не отдавая себе отчета, подсознательно видит в этом парне – на взгляд ему можно дать года тридцать два—тридцать три – что-то вроде сына, которого у него никогда не было? Лицо Джез просветлело! Кейси Нельсон – мужчина из рода Килкулленов. Хоть в его жилах течет относительно немного крови Килкулленов, но она есть, и это главное. Черт возьми, она наконец поняла!
Задержав на нем взгляд всего на минуту, чтобы не привлечь внимания, Джез решила, что от Килкулленов Кейси унаследовал только волосы. Да, темно-рыжие, слегка вьющиеся волосы – это у них в роду; у Майка тоже были такие же волосы, пока не поседели. Но ни один из Килкулленов не походил на львенка, сходство усиливалось тем, что, разговаривая, Кейси сильно морщил лоб. Кожа на лице была белой, – наверное, легко обгорает на солнце, – со щедрой россыпью веснушек; густые золотисто-рыжие, неправильной формы брови, смелые светло-карие глаза и прямой нос с широким переносьем. Ее натренированному глазу такое сочетание говорило об упрямстве, настойчивости и одновременно щедрости характера. Подобное лицо вряд ли будет выглядеть интересным на фотографии – слишком простое и откровенное, недостает выразительной структуры, хотя, если постараться, можно отыскать что-то индивидуальное. Не нечто декадентское, что когда-то связывали с образом англичанина и чего все еще искали фотографы, отбирая мужчин-фотомоделей, а скорее что-то консервативно-старомодное, что лучше всего можно выразить словом «порядочность». Разве ему не известно, что обычная порядочность уже не в моде, так же как и его проклятые чемоданы, которыми можно убить человека до смерти?
– О, Джез! – проговорила Валери, поворачиваясь к ней и одновременно жестом собственника кладя руку на плечо Кейси. – Ты знакома с нашим вновь обретенным кузеном Кейси Нельсоном?
– Да, мы давние друзья, – ответила Джез. – И вообще, похоже на то, что Кейси спит в моей комнате.
Он поднял глаза и только сейчас заметил Джез.
– О, извините... еще раз извините. Я думал, что это комната для гостей.
– Вполне понятная ошибка. Уже вторая за сегодняшний вечер... пока вторая. – И Джез одарила его фривольной, бесстыдной, откровенно кокетливой улыбкой, которую она приберегала для особых случаев, так, для практики, чтобы не разучиться. Не ради же сестер она обсыпала себя золотистой пылью! Они не стоят и одной пылинки.
– Я как раз говорила Кейси о том, что знакома с Грегори, его отцом, – как ни в чем не бывало продолжала Валери, отказываясь удивляться тому, что Джез и Кейси уже знакомы. – Его отец – председатель комитета Мэдисон-авеню, в ведении которого находятся дома для малоимущих. Ты же знаешь, Джез, каждый год мне приходится заниматься благотворительностью. Ужас!
Так же как и для многих декораторов, для Валери приглашение на оформление демонстрационной комнаты в одном из зданий, подведомственных группе комитетов Мэдисон-авеню, было всегда долгожданным событием года. Дома, о которых шла речь, входили в сферу деятельности и содержались на деньги благотворительного общества, созданного в Нью-Йорке много лет назад; в них жили и получали образование после окончания школы одаренные, но бедные дети. Каждый год комитет покупал на рынке недвижимости красивое пустующее здание и обращался к избранной группе желающих дизайнеров оформить интерьер. И они буквально дрались за эти приглашения, почитая за честь сделать одну комнату в таком доме.
– Я и понятия не имела, что у Грегори Нельсона есть сын, который интересуется ранчо, – продолжала Валери. – И в связи с этим мне в голову пришла очень забавная мысль. В этом году комитет предложил мне оформить детскую комнату, а сейчас, познакомившись с Кейси, я подумала: пусть это будет не просто детская, а комната мальчика лет пятнадцати. Представляете, если оформить ее в стиле вестерна? Я даже знаю, где можно достать две старинные лошадки-качалки, настоящие музыкальные экспонаты, нечто совершенно потрясающее! И конечно, будут и циновки индейцев навахо, а в углу можно стопкой сложить несколько одеял с национальным орнаментом. Я уже вижу, что обивка мебели и покрывало на постель должны быть из кожи, можно даже обтянуть и стены, если найду подходящий цвет. Повсюду кактусы в больших квадратных горшках из терракоты, дверь красного цвета, как в сарае, а подставками для ламп могут служить бухты веревок, уложенных друг на друга. Стилизованный ночной столик в виде седла... Как вы считаете, Кейси?
– Валери, а в комнате будет шкаф для комиксов и журналов? – поинтересовался Кейси. – Ведь на самом деле ребенку больше ничего и не нужно.
– Не думаю. Нет, конечно, нет. Шкаф – да, но только не для комиксов. Им место в ванной. Комиксы испортят весь интерьер.
– Вы правы.
С этими словами он допил красное вино, остававшееся в бокале, и вновь наполнил его, сохраняя при этом непроницаемый вид.
– Я знала, что вы поймете меня. – И Валери улыбнулась всем присутствующим, довольная собой, зная, как ей к лицу светло-изумрудный цвет рубашки и брюк, помявшихся именно так, как может мяться только стопроцентная льняная ткань. Неужели Грегори Нельсон ее дальний родственник? Какая удача. А ведь прадед мог не поддерживать родственных связей, и тогда отец наверняка бы забыл о них. Вот и доверяй потом этим калифорнийским скотоводам. Подумать только, какая недальновидность! Нельсоны, должно быть, владеют всеми буксирными баржами Нью-Йоркской гавани, не говоря уж о Хобокене, Бостоне и бог знает где еще. Буксирные баржи это, конечно, не нефтеналивные танкеры, но те уже не играют такой роли, как когда-то.
– Кузен Кейси, – промурлыкала Фернанда, – теперь, когда вы вновь нашлись, должна сказать вам, что все, абсолютно все, что вы могли прочесть обо мне в дневниках Энди Ворхолла, хоть он и был очень популярен в шестидесятые, но не забывайте, он – артист, так вот все, что вы прочли обо мне, – ложь. Не представляю, откуда он выдумал про меня и...
– Я не читал, – непринужденно перебил ее Кейси.
– Сначала я хотела подать в суд, но потом послушалась совета Хэлстона, слава богу, он тогда еще был жив. Он сказал, что не стоит мараться, так как известно, что издательство распространяет заведомую ложь. А как вы думаете, если бы Энди был жив, его бы тоже, как Трумэна Капоте в свое время, бросили все друзья? Бедный Трумэн, глядя на меня, он всегда говорил, что именно так и представлял себе Холли Голайтли. Правда, сценарий фильма был первоначально написан для Мэрилин Монро, а не для Одри Хэпберн. Разве вы не обожаете Трумэна?
– Мне кажется, что слово «обожать» не очень подходит для Капоте, – ответил Кейси, потягивая вино.
– А кто ваш любимый писатель? – допытывалась Фернанда, наклоняясь вперед так, что одна из ее красивых, почти обнажившихся грудей коснулась его руки.
– Луис Ламур.
– Кто?
– Ламур. Луис Ламур.
– М-м-м... но звучит совершенно очаровательно. Где можно найти его книги?
– Везде.
– А-а... – разочарованно протянула Фернанда, – я думала, это что-то особенное.
– Так и есть, – ответил Кейси и, залпом допив остаток вина, налил еще.
Надо выручать бедного недотепу, решила Джез. Никто, что бы он ни натворил, не заслуживает такой пытки, как Валери и Фернанда одновременно.
– Кейси, – повелительно произнесла Джез, вставая и откидывая назад волосы. И тут же в воздухе взметнулось легкое, прозрачное облачко золотистой пыли. – Потанцуем?
– Господи, конечно! – с жаром отозвался Кейси и, все еще сжимая в руке бокал, вскочил на ноги.
Джез подошла к нему танцующей походкой, всем своим видом недвусмысленно давая понять, что может последовать за этим, и на какое-то мгновение Валери и Фернанда изумленно уставились на нее. Торопясь выйти из-за стола, Кейси Нельсон сделал шаг навстречу, споткнулся о ногу Фернанды, и бокал с вином вылетел у него из рук. Огромное красное пятно быстро растекалось по платью Джез.
– Это уже третье, – рассмеявшись, объявила она. – Когда дойдем до шести, вы получите приз.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Все или ничего - Крэнц Джудит

Разделы:
IIiIiiIvVViViiViiiIxXXiXiiXiiiXivXvXviXviiXviiiXixXxXxiXxii

Ваши комментарии
к роману Все или ничего - Крэнц Джудит



Роман очень интересный. Удивительно, что нет отзывов. Прочитала все романы этого автора, которые выложены на этом сайте.Всем советую прочитать, не пожалеете затраченного времени.
Все или ничего - Крэнц ДжудитРузалия
15.09.2013, 21.13





Роман очень интересный. Удивительно, что нет отзывов. Прочитала все романы этого автора, которые выложены на этом сайте.Всем советую прочитать, не пожалеете затраченного времени.
Все или ничего - Крэнц ДжудитРузалия
15.09.2013, 21.13





хороший роман.
Все или ничего - Крэнц ДжудитВика
16.09.2013, 17.40





Очень понравилось, не оторваться...еще и цитировать можно!!!!
Все или ничего - Крэнц ДжудитStefa
4.12.2013, 3.37





отлично, с точки зрения литературного изложения и прочего... но для чтения скучновато.... прям перенасыщен всякими характерами-вспомогательными линиями-долгого и нудного описания вспомогательных героев...rnтяжеловат...
Все или ничего - Крэнц ДжудитВера
8.12.2013, 14.39





скучища
Все или ничего - Крэнц Джудитинна
15.03.2015, 13.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100