Читать онлайн Школа обольщения, автора - Крэнц Джудит, Раздел - 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Школа обольщения - Крэнц Джудит бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.19 (Голосов: 21)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Школа обольщения - Крэнц Джудит - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Школа обольщения - Крэнц Джудит - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Крэнц Джудит

Школа обольщения

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

8

Спайдер Эллиот был поначалу настроен против Билли Айкхорн так же враждебно, как и она против него. Он полыхал от ярости, вспоминая, как своевольно и надменно она обошлась с Вэлентайн, как ее неосторожность привела к тому, что Вэл потеряла работу у Принса. Когда же Вэлентайн умудрилась обвести эту женщину вокруг пальца и вынудить ее взять на работу и его в качестве — прости, господи, — розничного продавца, он решил, что она беспросветно глупа и жажда завладеть всем, чего она ни пожелает, помутила ее рассудок.
Билли, со своей стороны, поинтересовалась у подруг, читавших «Вумен веар дейли» так же внимательно, как и она сама: ни одна из них не слыхала о знаменитом розничном торговце Питере Эллиоте. А если «ВВД» не знает о нем, значит, такового не существует.
Вэлентайн надула ее: парень, кто бы он ни был, скорее всего, ее любовник, и Билли не намеревалась спускать ей это с рук. Она выждет, сколько понадобится, то есть до тех пор, пока он выставит себя дураком, а потом разделается с ним. Контракт, как же! Если этот парень нужен Вэлентайн в качестве помощника-бездельника, пусть работает, но не за такую зарплату. Ни даже за одну десятую ее. Когда имеешь деньги, больше всего раздражает, что люди не оставляют попыток разлучить тебя с ними.
С тех пор, как год назад умер Эллис, Билли несколько раз меняла прежние намерения. Став вдовой и наследницей одного из крупнейших в мире состояний, она поначалу хотела продать цитадель-тюрьму в Бель-Эйр и купить поместье в Холби-Хиллз, в четырех минутах езды от магазинов Беверли-Хиллз. За пять лет, проведенных в Бель-Эйр, она построила планы и знала, как жить в свое удовольствие, когда станет свободной, и при этом она не допускала мысли о том, чтобы остаться в Калифорнии. Однако теперь это казалось ей единственно правильным. Здесь был «Магазин грез», тренировочные классы, приятельницы, с которыми она обедала. Пока Эллис был здоров, Калифорния служила лишь местом, куда они наведывались, если ему хотелось посетить виноградники Санта-Хелены; когда он заболел, она стала домом, где им выпало жить благодаря хорошему климату. Незаметно Калифорния превратилась в единственное место на свете, которое она могла называть своим.
Билли, пунктуальная до минуты, ждала Спайдера и Вэлентайн у входа в магазин. Никогда еще неброская, зрелая красота ее не была столь яркой. Она принадлежала к женщинам, достигающим вершины зрелости лишь к тридцати годам, и регулярная недозволенная, тайная сексуальная жизнь, удовлетворение, доставляемое чередой удалявшихся затем в «отставку» санитаров, благоприятно отразились на ней: ее лицо, особенно ненасытные губы, приобрели чувственность. И потому облик Билли в сочетании с идеально продуманной одеждой был неотразим.
«Жди беды», — подумал Спайдер, едва завидев ее.
Билли, заметив его и Вэлентайн, в то же мгновение поняла, что до сих пор прислушивается к голосу плоти, хотя ей всегда казалось; что это свойство присуще скрытой стороне ее натуры. Сексуальная жизнь Билли не имела никакого отношения к ее повседневному существованию, она не смела считать секс дозволенным, обычным явлением — риск слишком велик, слишком многое поставлено на карту. Ее репутация, особое положение, почтение, которое выказывает ей пресса, — все объясняется тем, что она возвышается над толпой; в ее «поясе верности» нет прорех и изъянов, и потому она может чувствовать себя в безопасности. С каждым годом ей все чаще приходилось напоминать себе об этом. Вид Спайдера подействовал на нее, словно удар кулаком в живот: предельная мужественность, ни тени развязности или, наоборот, робости, и вокруг него аура счастливой чувственности. Ее наметанный взгляд мгновенно оценил требовательность его физической сущности, а натренированный рассудок немедленно пресек эти мысли. Это единственный мужчина, которого она себе никогда не сможет позволить: чересчур близко к дому. Хватит, сказала себе Билли, подошла к Вэлентайн и положила руки ей на плечи — еще не объятие, но зато жест более дружелюбный, чем рукопожатие.
— Добро пожаловать в Калифорнию, — сердечно сказала Билли. Она была рада видеть Вэлентайн. Та была ей нужна.
— Благодарю вас, миссис Айкхорн, — натянуто ответила Вэлентайн. — А это Питер Эллиот, мой партнер.
— Меня называют Спайдером, — вставил он и наклонился, чтобы поцеловать руку Билли, с грацией, о которой он в себе и не догадывался, грацией молодого Фреда Астора: такая осанка и повадки если не даны от рождения, то уж не выработаются никогда, как ни тренируйся. Вэлентайн никогда не видела, чтобы он целовал руку еще кому-то, кроме нее самой.
— А я — Билли. Теперь и для вас тоже, Вэлентайн. Каждому, кто приезжает на Побережье, приходится усваивать массу новых манер. Итак, вот «Магазин грез». Что вы о нем думаете? — Она с гордостью указала на великолепное здание, перед которым блекли пышные соседские постройки.
Спайдер дошел до одного конца здания, повернулся и прошагал вдоль всего фасада, затем проделал то же самое в обратном направлении.
— Витрины плохие, — уверенно подвел он итог.
— Плохие?! Это здание закончено меньше года назад и уже завоевало три крупные архитектурные награды. Об этом знают все в мире искусства. А вы критикуете витрины! — Билли мгновенно пришла в ярость. — Ну и как бы вы их переделали?
— Я бы их не тронул. Только вандал покусился бы на них. Но в торговом мире таких полно. В конце концов, это магазин. И витрины — лишь часть проблемы, Билли, раз уж вы решили выяснить, что где не так. Я придумаю, как обойти эту загвоздку. Не волнуйтесь. Почему бы нам не пройти внутрь?
Спайдер легонько приобнял женщин за талии и подтолкнул их к двустворчатым дверям, приветливо кивнув незнакомому швейцару и улыбаясь про себя. В действительности витрины и впрямь были ужасны — хвала господу за его милости! Побольше бы он их расточал…
Билли едва могла дождаться, пока они получат полное впечатление от интерьера. Магазин был ее радостью и гордостью. Согласно ее пожеланиям он в точности, до мелочей, повторял внутреннее убранство дома моделей Диора в Париже и обошелся ей в огромную сумму.
Спайдер как вкопанный встал у дверей главного входа и, осматриваясь, потянул носом, как гончий пес.
— Мисс Диор, — уклончиво отозвался он об аромате, разлитом в воздухе благодаря освежителям с отдушкой.
— Это вас не касается, — огрызнулась Билли, все еще злясь на его замечание об окнах. — Это место идеально, такое, как есть. Мы пройдем на склад и посмотрим товар. Я хочу точно знать, что вы думаете и какие строите планы относительно новой закупочной политики и…
— Билли, извините, но я так не считаю, — перебил Спайдер. — В свое время мы займемся складом, я вам обещаю. Розничная торговля — это не только запасы на складе. Торговля — это романтика. Торговля — это тайна («Особенно для меня», — подумал он.) Полагаю, запасы на вашем складе обновляются из месяца в месяц, поэтому сначала взглянем на романтику. Милые дамы?.. — И он прошел в большой зал, нимало не заботясь, направились ли они за ним.
Спайдер изучил интерьер магазина сверху донизу, включая подземный гараж, и не издал ни звука, кроме невнятного хмыканья, которое ничего не выражало, но звучало весьма глубокомысленно, по крайней мере, по его мнению. Плохо скрытое замешательство Вэлентайн было так сильно, что напряжение повисло в воздухе, но Спайдер не обращал на это никакого внимания. Билли то и дело с раздражением поджимала губы, но была настолько уверена в несомненной фешенебельности своего магазина и недостижимом превосходстве над конкурентами в масштабах и роскоши обстановки, элегантности примерочных, что, не сожалея о времени, дала им возможность набраться впечатлений.
Окончив обход, Спайдер взглянул на часы и предложил всем пообедать и выслушать его мнение о «Магазине грез», а уж потом заняться складом. Билли согласилась только потому, что проголодалась.
— Где здесь можно поесть? — спросил он.
— Можно пойти в «Браун Дерби» на другой стороне Родео, но он мне разонравился с тех пор, как год назад перешел к новым хозяевам. Поблизости нет более приличного места, чем «Ла Белла Фонтана», что в вашем отеле. Пойдем туда.
Они пересекли улицу, перебегая через Родео в самом широком и опасном месте, заскочив на островок безопасности, уворачиваясь от машин, делавших дозволенный правый поворот на красный свет, а затем поспешили через бульвар Уилшир, торопясь добраться до безопасного места, пока на светофоре не сменился свет. Наконец они оказались в тихой, отгороженной шторками кабине «Ла Белла Фонтана», где стены были обиты красным бархатом, в центре зала журчал фонтан, повсюду благоухали цветы. Они окунулись в искусно созданную атмосферу старинных уголков Вены или Будапешта.
— Очаровательно, Билли, — сказала Вэлентайн, оглядываясь вокруг и радуясь уже тому, что наконец сидит.
— Да, тут не самое плохое место… — пробормотал Спайдер.
— Что вы хотите сказать? — недовольно поинтересовалась Билли. Ноги у нее гудели.
— Предположим, что вы — женщина, которой предстоит закупить ворох одежды для поездки в Нью-Йорк, или Лондон, или на свадьбу, или для зимних каникул в Палм-Спрингс, или для Каннского кинофестиваля, — словом, для такого важного мероприятия, что придется выбирать много часов кряду, не говоря уже о мелких переделках.
— Это не новость. Покупатели «Магазина грез» обычно так и делают, — сухо согласилась Билли.
— Предположим, такая покупательница пришла в ваш магазин в одиннадцать утра, потратила два часа на выбор и всевозможные примерки и еще не закончила свои дела.
— Ну и что?
— Разве она не проголодается? Разве у нее не заболят ноги? Билли, я вижу, вы сняли туфли.
— Какое отношение это имеет к розничной торговле, Спай-дер? — Еще минута, и она ему расскажет, как разыскивала его несуществующие рекомендации.
— Ваши туфли? Никакого. Туфли ваших покупательниц? Самое прямое. Их пустые животы? Еще большее. В этом все и дело.
— Высказывайтесь яснее. Мы не продаем обувь. Мы не держим ресторан. Мы управляем или пытаемся управлять магазином.
— Не раньше чем вы обзаведетесь рестораном. — Спайдер благожелательно улыбнулся ей. — Что случается, когда у вашей голодной покупательницы начинают болеть ноги? У нее понижается уровень сахара в крови. Если она продолжит примерять одежду, она начнет раздражаться, упрямиться, решит, что из того, что ей предложили, ее ничто не устраивает. Если она прекратит примерки и пойдет куда-нибудь пообедать, она, скорее всего, отчается подыскать нужное платье именно в вашем магазине и именно в этот день, а значит, после обеда уже не вернется к вам. Если она уйдет от вас перекусить, она попытает счастья в другом магазине. Поэтому прежде всего нам нужно отделить часть гаража — он гораздо больше, чем требуется, — и построить кухню. Затем мы наймем пару поваров, поначалу можно и одного, пригласим нескольких официантов и предложим клиентам обеды прямо в магазине. Ничего экзотического, Билли, просто салаты и бутерброды. Я заметил, что в каждой примерочной есть шезлонг. Покупательницы могут подзакусить, отдыхая в шезлонгах, а тем временем к их услугам будет массаж ног. Хороший массаж омолаживает все тело. — Он приподнял одну бровь и взглянул на Билли: — Вы, наверное, знаете лучших в городе массажисток? Я думаю, поначалу нам понадобится не больше трех. И тогда после обеда мы сумеем продать этим дамам весь чертов магазин. — Он знаком велел метрдотелю подать меню.
На минуту Билли застыла, будто зачарованная. Она увидела мысленным взором все, о чем говорил Спайдер. С трудом она вернулась к действительности:
— Отличная идея. Решает одну маленькую и несущественную проблему — как удержать покупательниц, чтобы они не ушли на обед. Но сейчас у меня не так много покупателей, удерживать, собственно, некого. Дело сбавляет обороты день ото дня. У меня нет нужных товаров, чтобы выставить их на продажу, и никакой трюк вроде новой кухни не спасет положения. Вы уверены, что никогда не занимались общественным питанием, Спайдер?
Спайдер развернулся к ней анфас с самой озорной из своих усмешек. Вид у него был какой-то ковбойский, и Вэлентайн, разозленная, подумала, что он вот-вот выкинет какой-нибудь фортель и ляпнет: «О, черт, мэм, ничего страшного!»
— Это вам на закуску, Билли. А ведь я еще не добрался до этого богопротивного толстозадого стиля, в котором оформлен ваш магазин. И это уже целая проблема!
Билли, потрясенная, уставилась на него, не веря своим ушам, не успев даже разозлиться. Спайдер подумал, что как противник она слабовата.
— Но мы поговорим об этом, когда подпишем контракты. Как говаривал один мой приятель: «Нечего раздаривать идеи». А теперь, дамы, давайте поедим.
* * *
Юридическая фирма «Страссбергер, Липкин и Хиллмэн» занимала два этажа в одной из недавно построенных башен Сенчури-Сити, тех стеклянных монстров-близнецов, при виде которых жители Беверли-Хиллз, проезжая по бульвару Санта-Моника, качали головами и вспоминали о землетрясениях и Судном дне. Фирма, пользовавшаяся мировой известностью и считавшаяся одной из самых могущественных юридических контор Лос-Анджелеса (где, как и во многих больших городах, юридические фирмы, подобно сельским клубам, бывают либо еврейскими, либо целиком нееврейскими) была отделана художником, который, похоже, стремился заверить клиентов, что, если в случае землетрясения они окажутся загнанными в ловушку на двадцатом или двадцать первом этаже, то по крайней мере погибнут с блеском и даже с великолепием.
Выйдя из лифта, Вэлентайн и Спайдер очутились среди обилия ореховой и палисандровой мебели, толстых новомодных паласов и тонких старых ковров, свежих цветов, среди которых был расставлен неподдельный антиквариат. Их встретила и неподдельная улыбка секретарши. По-настоящему доброжелательная и очаровательная секретарша на любой фирме Лос-Анджелеса является верным признаком конторы высокого класса. Личный юрист Билли Айкхорн — Джошуа Исайя Хиллмэн, назначил им встречу для подписания контрактов.
Хотя основная работа с юридическими документами «Айкхорн Энтерпрайзиз» по-прежнему велась в Нью-Йорке, Билли после смерти Эллиса все больше полагалась на своего юриста Джоша Хиллмэна. Его нынешние обязанности в основном заключались в проверке деятельности нью-йоркских адвокатов. Пока Эллис был жив, Билли просто подписывала необходимые бумаги, не вникая в их смысл. Хотя Эллис уже не мог дать ей совет, она все равно чувствовала себя под его защитой. Такое неестественное положение дел сохранялось до тех пор, пока она не стала обладательницей контрольного пакета, унаследовав акции Эллиса. Ныне Билли полагала, что не следует ставить свою подпись, не поручив опытному адвокату предварительно разобраться в проблеме. Вскоре Джош Хиллмэн обнаружил, что дела миссис Айкхорн отнимают половину его времени; несколько лучших адвокатов фирмы занимались только тем, что проверяли ее дела и докладывали ему. Пропорционально росли и выплачиваемые ею гонорары. От такого положения никто не страдал, не возражали даже нью-йоркские юристы Билли, потому что Джош Хиллмэн слыл блестящим законником. Его советы срабатывали безотказно. Он защищал интересы Билли и при этом никогда не пытался задним числом изменить их совместные решения, даже если получал большую информацию.
В свои сорок два года Джош Хиллмэн реализовал все то, чего можно ожидать от повзрослевшего вундеркинда: достиг вершин профессии, перед ним открывалось необозримое будущее. Он вырос на авеню Ферфакс, в сердце еврейского квартала Лос-Анджелеса, единственный сын раввина маленькой обшарпанной синагоги. В два с половиной года он научился читать; в четырнадцать с половиной получил стипендию в Гарварде; в восемнадцать с половиной окончил его с отличием; в двадцать один с половиной окончил Гарвардскую юридическую школу, будучи редактором «Гарвард Ло ревью», — должность, к которой стремятся и получить которую не проще, чем место редактора в «Нью-Йорк тайме».
По традиции после достижения таких успехов он должен был стать клерком у члена Верховного суда США и мечтать о далеком дне, когда, лет через сорок, спустя годы все более блестящей юридической работы, он займет место своего патрона.
Но Джош Хиллмэн не любил неравных условий; в Верховном суде никогда не было более одного судьи-еврея одновременно, а члены Верховного суда отличаются редким долгожительством, в этом с ними могут сравниться лишь вдовы богачей.
После семи лет существования на стипендию у него появился серьезный интерес к зарабатыванию денег. За это время он лишь дважды сумел съездить на каникулы домой к родителям, все еще жившим на авеню Ферфакс. За лето он зарабатывал достаточно денег, чтобы одеться, постричься и купить билеты на самолет в оба конца. Он почти не вкусил обычной студенческой жизни Гарварда, потому что не мог себе позволить эту роскошь, и если учеба в юридической школе имеет какие-то веселые стороны, то он о них не подозревал. В 1957 году он устроился в фирму «Страссбергер и Липкин», и сейчас, двадцать лет спустя, он хотя и оставался младшим по возрасту партнером, но в смысле реальной власти являлся старшим.
Он был серьезным человеком и считал, что романы придумали в Средние века, чтобы чем-то занять придворных дам, остававшихся дома во время крестовых походов. Ему нравился секс, но он не видел причин уделять ему слишком много внимания. Он ощущал превосходство над мужчинами своего возраста, которые разводятся ради забавы — только потому, что их жены надоели им в постели, а потом начинают валять дурака с молоденькими девочками. Не стоит оно того! Ему жена тоже надоела чуть ли не с самого начала, но разве это повод к любовным интрижкам? Для серьезного человека — нет.
Джош Хиллмэн женился серьезно и с умом. Джоанна Вирт-мэн происходила из «королевской» семьи Голливуда, самой что ни на есть настоящей. Ее дед основал одну из крупнейших киностудий. Отец был известнейшим кинопродюсером. До ее появления на свет состарились два поколения, выросшие в частных просмотровых залах. Не мать ее, а бабушка первой в Бель-Эйр построила ванную от Порто.
До знакомства с Джошем Хиллмэном Джоанна Виртмэн никогда не слышала о копченой лососине — оказалось, это даже вкуснее, чем шотландский лосось, — а тот, кто угощал ее, выглядел более значительным, более взрослым, чем богатые мальчики, среди которых она выросла. Они с Джошем, к удивлению обоих, обнаружили, что их дедушки родились в Вильно. Но этот генеалогический казус — кто знает, может быть, они дальние родственники? — не очень-то понадобился для того, чтобы устранить возражения со стороны семьи Виртмэн по поводу замужества их Джоанны с бедным парнем с авеню Ферфакс. Они и не думали возражать. Они таяли от счастья, видя, что их тяжелая на подъем, тихая, дисциплинированная дочь сумела заполучить редактора «Гарвард Ло ревью», высокого и красивого, в чем-то словно не до конца повзрослевшего; к тому же было очевидно, что при его блестящем будущем жених наверняка интересовался не только деньгами невесты.
И в самом деле, его интересовали не только деньги Джоанны. Если быть честным, говорил себе Джош, она ему очень нравилась, а год, который он выделил себе на женитьбу и обустройство, подходил к концу. Он очень серьезно относился к составлению и выполнению расписаний. Он ко всему относился очень серьезно.
В постели Джоанна его разочаровала, но щедро одарила детьми, произведя на свет двух мальчиков и девочку. Она была великолепна, выигрывая турниры по теннису в сельском клубе Хиллкреста, и поистине победоносна, когда вносила пожертвования в Музыкальный центр, в детскую больницу, в «Кедры Синая», в Художественный совет и в Музей изобразительных искусств округа Лос-Анджелес. В тридцать пять она возглавляла весьма сплоченную группу лос-анджелесских женщин, которые незаменимы как для еврейских, так и для нееврейских благотворительных начинаний, благодаря чему и наводят мосты между старым калифорнийским светом и волной еврейских бизнесменов, приезжающих погреться на солнышке. Интересно, что именно изобретение кинокамеры подвигло их отправиться в страну, где доходы, как считалось, можно извлечь только из операций с землей, лесом, нефтью, но никак не заполучить от киностудий. Узнав о существовании Калифорнии из кино, они отправлялись туда делать деньги, памятуя, что приносят доходы железные дороги.
За долгие годы из довольно неопрятного, нестриженого студента Джош Хиллмэн превратился в аккуратного, элегантного мужчину, распространявшего вокруг себя ощущение власти. Наружные уголки его темно-серых глаз были чуть приподняты, придавая ему чудаковатый вид, ничуть не вредивший его репутации умного человека. Он улыбался редко, саркастически. Высокие славянские скулы и прямой широкий нос вызывали горячие споры среди его бабушек: каждая с восторгом утверждала, что мать другой изнасиловали казаки. Да не один, а несколько десятков. Джош коротко стриг свои седеющие темные волосы и одевался в ультраконсервативные, сшитые на заказ костюмы с подходящими по цвету жилетами от «Эрик Росс, Кэрролл и Компания» из лучшей английской материи приглушенных цветов и рисунка. Рубашки он, бывая в Лондоне, шил у «Тернбулл и Ассер». Галстуки его были примечательны лишь своей ценой. Все это было свойственно ему отнюдь не из тщеславия, просто, по его мнению, именно так должен выглядеть юрист.
До встречи с Вэлентайн Джош Хиллмэн считал себя женатым по вполне удовлетворительному варианту. Его мать, дама старой закалки, много раз торжественно предупреждала сына, что каждого добропорядочного еврейского мальчика подстерегает желтоволосая, голубоглазая «шикса», и, если он прислушается к зову светлокудрой сирены, он погиб и обесчещен. Однако Джоша никогда не привлекал классический англосаксонский тип: ему казалось, что девушки с неброской красотой утомительно одинаковы, «Жалобу портного» он считал произведением, содержащим пример больного, фетишистского мышления, потому что курносым носам и светлым волосам там приписывается сексуальная привлекательность. Но, увы, предчувствия его матери не простирались так далеко. Она и вообразить не могла, что сердце ее серьезного сына как молнией поразит пламенно-рыжая франко-ирландская девица с бледно-зелеными русалочьими глазами и нежным взглядом. При виде ее остроумного личика Джошуа, наименее романтичный из всех существующих мужчин, инстинктивно вскочил на ноги: Вэлентайн вошла в его кабинет и уверенным шагом прошествовала к столу. Двигавшийся следом Спайдер показался Джошу расплывчатым силуэтом. Джош Хиллмэн ощутил что-то, чему не мог подобрать названия, он только знал, что никогда раньше этого не испытывал.
Когда они обменивались рукопожатиями, Вэлентайн заметила легкое смущение юриста, но приписала его переменам в настроении Билли в результате возмутительного поведения Спайдера сегодня утром. Вэлентайн инстинктивно усилила легкий французский акцент, подвергнув тяжкому испытанию хладнокровие Джоша Хиллмэна, ибо ему пришлось противостоять наплывающим из подсознания волнам воспоминаний о весеннем Париже.
Все ждали, пока секретарша принесет контракты, а в это время мозг Хиллмэна лихорадочно работал.
Когда Билли рассказала ему о контрактах, согласованных с Вэлентайн по телефону, он пришел в ужас. Он считал свою клиентку слишком разумной, чтобы предположить, что она способна разбрасываться ими от прибыли «Магазина грез». Но оказалось, что Билли положила какой-то юной модельерше, которую она видела всего несколько раз, и огромную зарплату, пообещав при этом оплачивать еще какого-то мужчину, о котором она не знала ровным счетом ничего. Джош посоветовал Билли добавить к контракту пункт об аннулировании договора, который позволял бы ей уволить новых сотрудников или лишить их доли в прибыли при условии наличия уведомления за три недели. Он терпеливо разъяснял ей, что содеянное еще не означает, будто деньги из «Магазина грез» потекут, как через разрушенную плотину, или что прибыли однозначно не будет, но он вынужден осторожничать, так как тут вопрос принципиальный. У нее должен остаться контроль над этими людьми. Билли довольно быстро уловила его мысль, зато теперь Джош пожалел, что проявил такое благоразумие. Мысль о том, что мисс О'Нил может быть уволена по прихоти самой своенравной, самой избалованной, самой требовательной из его клиенток, оказалась тяжела для него, но что-либо менять было уже поздно.
Пока Спайдер и Вэлентайн читали контракты, Хиллмэн изучал девушку из-под сложенных домиком рук. Подперев большими пальцами щеки, а указательные положив на брови, он скрывал выражение своего лица, создавая при этом впечатление задумавшегося человека. Этим приемом он пользовался часто. Он зачарованно наблюдал за сменой выражений на личике Вэлентайн и увлекся настолько, что не обратил внимания на слова прервавшего чтение Спайдера:
— Здесь что-то не так.
В этот момент Вэлентайн вскочила со стула с громким криком «Merde!». Джош вышел из забытья, предательски вздрогнув.
— Что это за чушь? — Она швырнула контракт на стол и от ярости так побледнела, что, если бы не ее волосы, ее можно было бы принять за черно-белое фото. — Этот пункт, по которому нас можно уволить через три недели после уведомления!.. Об этом мы с миссис Айкхорн не говорили. Как она посмела? Что она за человек после этого? Это нечестно, недостойно, подло, отвратительно! Я не ожидала от нее такого. Но мне надо было бы предвидеть. Мы никогда не подпишем эти контракты, мистер Хиллмэн. Немедленно позвоните и скажите ей об этом! И передайте, что я о ней думаю. Пойдем, Эллиот, — мы уходим!
— Это не она придумала, — горячо возразил Джош Хиллмэн. — Это я предложил. Обыкновенная юридическая предусмотрительность. Не вините миссис Айкхорн. Она не имеет к этому отношения.
— Обыкновенная юридическая предусмотрительность! — Вэлентайн так разъярилась, что от удивления он сморгнул. — Мне плевать на юридическую предусмотрительность! Значит, это вам должно быть стыдно. Я презираю вас за это!
— Мне очень стыдно, — ответил он. — Поверьте, прошу вас! — На его лице были написаны сразу и огорчение, и испуг.
Он не выглядел таким беспомощным и перепуганным со дня своего тринадцатилетия, когда на празднике Бар-мицвах, при посвящении в правоверные евреи, забыл все свои познания в иврите. Он должен был произнести слова, которые на показавшееся ему чудовищно долгим мгновение вылетели у него из головы; он до сих пор содрогался при воспоминании об этом. Вэлентайн глядела на него со злостью, в глазах ее отразилась вся необузданная натура.
— Вэл, крошка, помолчи минутку, будь добра, — ласково приказал Спайдер. — А теперь, мистер Хиллмэн, если у вас в свое время появилась предусмотрительная мысль о включении этого пункта в контракт, не возникает ли у вас сейчас предусмотрительная идея исключить его, сэр?
— Мне нужно переговорить с миссис Айкхорн, — неохотно согласился юрист.
— Мы подождем за дверью, пока вы дозвонитесь, — сказал Спайдер, неумолимо указав на телефон. — Может быть, вы попросите секретаршу подать нам кофе? — Он крепко взял Вэлентайн под руку и насильно повел к двери, чтобы она не успела отвергнуть и это предложение.
Джош Хиллмэн с минуту молча вымещал свою злость ступней на ножке стола, потом полистал телефонную книжку, нашел нужный номер и позвонил по своему личному телефону. После недолгого решительного разговора он связался с секретаршей и велел снова пригласить Вэлентайн и Спайдера.
— Все улажено, — объявил он с радостной улыбкой. — Я за пять минут внесу в контракты все изменения. Контракты на год, гарантированные, без всяких условий.
— Ха! — насмешливо и ехидно воскликнула Вэлентайн.
Когда принесли бумаги, она прочитала их букву за буквой со скепсисом, тем знаменитым французским скепсисом, что вошел в историю. Но она убедилась, что все без подвоха. Спайдер тоже удостоверился, что подводные камни отсутствуют, и они наконец поставили свои подписи.
Как только оба ушли, Джош Хиллмэн велел секретарше не подзывать его к телефону. Ему, судя по опыту, понадобится сейчас полчаса, а то и больше, чтобы разыскать Билли Айкхорн и сообщить ей, как обстоят дела, убедить, что, какие бы усилия он ни прилагал, что бы ни говорил, эти двое не пожелали подписать контракт, пока он не элиминирует обидный пункт. Он прикинул: чтобы убедить ее, что пункт о расторжении оказался не так уж и нужен, потребуется еще минут десять, но ему это удастся. Он мог убедить кого угодно и в чем угодно. По крайней мере, так он думал до сегодняшнего дня. «Merde», сказал он себе, улыбнувшись воспоминанию, и велел секретарше соединить его с Билли как можно скорее.
Вернувшись вечером к себе в номер, Вэлентайн нашла на журнальном столике низенькую корзинку, из тех, что плетут в Ирландии. Поверх зеленого мха словно вырастали высокие стебли семи белых орхидей, одни были полураскрыты, другие еще в бутонах. Сама весна пришла к ней, явив трогательное милосердие. На сопроводительной карточке было написано:


С самыми смиренными извинениями за сегодняшние осложнения. Надеюсь, после отбытия положенного мне наказания я получу разрешение пригласить вас на ужин.
Джош Хиллмэн


Вэлентайн мгновенно простила его, но она простила бы его дважды, если бы знала, каких трудов стоило ему произнести слово «осложнения», когда он делал заказ продавцу в магазине Дэвида Джонса, лучшего хозяина цветочной лавки в Лос-Анджелесе. Пока оба клиента пили кофе в приемной секретарши, Джош заказал орхидеи по телефону сразу после того, как Вэлентайн и Спайдер обнаружили в контрактах пункт об увольнении.
* * *
Той же ночью, в три часа, когда Спайдер еще не спал, в дверь его номера тихонько постучали. На пороге, кутаясь в темно-синий халат, стояла удрученная Вэлентайн. Он провел ее в комнату, усадил в кресло и с тревогой и волнением спросил:
— Ради бога, что случилось, Вэл, ты плохо себя чувствуешь?
Она была похожа на испуганное дитя: в больших зеленых глазах, лишенных привычного обрамления из густой черной туши, стояли невыплаканные слезы, даже буйные кудри, казалось, подрастеряли былой задор.
— Ох, Эллиот, я так испугалась!
— Ты, дорогая? Можешь представить, что испытал я!
— Я хочу сказать, как ты себя сегодня вел… Ты был таким нахальным, самоуверенным, так дерзок с Билли.
— А ты чуть было не выскочила из кабинета этого юриста, готова была исчезнуть, как дым. Я никогда не видел, чтобы ты так злилась, даже на меня.
— Я все еще не понимаю, что произошло. Стоит мне заволноваться, и я уже ничего не соображаю. Но, Эллиот, я сейчас лежала в постели и думала, и я поняла, что мы пара законченных проходимцев. Я никогда в жизни не делала закупок для магазина, но достаточно много работала с закупщиками, чтобы понять, что у них за спиной многие годы учебы. А ты… ты ничего не понимаешь в розничной торговле. Ничего! Когда Билли позвонила, я так взбесилась, что попросила луну с неба, потому что мне нечего было терять, а теперь я получила эту луну и до смерти боюсь потерять ее. Эллиот, что мы здесь делаем?
Стоя перед ней на коленях, он осторожно встряхнул ее и, взяв обеими руками за шею, повернул ее голову так, чтобы она смотрела ему прямо в глаза:
— Глупенькая моя Вэлентайн! У тебя типичная ночная хандра третьего часа. Тебе когда-нибудь говорили, что нельзя думать о серьезных вещах в три часа утра? — В ее глазах он прочел нежелание утешаться таким объяснением. Он заговорил серьезнее: — Теперь послушай, Вэлентайн, по-моему, у нас на двоих хватит и вкуса, и воображения провернуть это дело. Ну и что, что мы никогда не торговали одеждой? Наша работа — мода, помни это. Ты моделируешь одежду, чтобы женщины выглядели лучше, чем они есть на самом деле; я фотографирую, чтобы они казались красивыми. Мы оба иллюзионисты — лучшие из них! Нам нужно только время, чтобы вникнуть в дело, и затея с «Магазином грез» пойдет на лад. Я знаю!
— Если бы все было так просто. — Она по-прежнему глядела унылым взором. — Здесь, в Калифорнии, мне все незнакомо. Я чувствую себя, как рыба, вытащенная из воды, — мне страшно. А как ты говорил с миссис Айкхорн, Эллиот?! Я боюсь. Ты не представляешь, как с ней обращаются на Седьмой авеню. Как с богиней… и не только там — везде. Сегодня она проглотила это, но завтра может изменить свое отношение к тебе. Она может быть безжалостной. Не забывай, что произошло, когда она пожелала увидеть мои платья, а я не хотела их показывать.
— Вэлентайн, ты когда-нибудь слышала старое доброе американское выражение «киской поцарапанный»?
— Нет, но можно догадаться, что имеется в виду. — Вэлентайн впервые за день улыбнулась.
— Вэл, дорогая, постарайся понять. Некоторых киска оцарапала с самого рождения, с кем-то это случается в жизни позже, с кем-то никогда. Я с детства был кум королю, я никогда не знал, что это такое, когда женщина выпускает коготки, пока не встретил Хэрриет Топпинхэм. А когда я не дал ей позабавиться, она меня уничтожила. («Он не упомянул Мелани Адамс», — подумала Вэлентайн.) У Билли Айкхорн есть все задатки самой когтистой в мире киски, если она ею уже не стала. Я не дам ей царапаться. Это вопрос не только гордости или отмщения. «Тебе это даром не пройдет». Это затрагивает самую глубинность моего существа. Для меня ни работа, ни контракт, ни успех не значат ничего, если придется иметь дело с царапающейся хозяйкой.
— Я тебя понимаю, Эллиот. Но это значит, ты вынужден будешь противостоять ей, постоянно будешь с ней в контрах, станешь оспаривать все, что она делает, и выводить ее из себя, ведь так?
— Нет. Однако ты права: для первого дня я слишком переборщил.
— А если это случится и во второй, и в третий день? Эллиот, она так богата!
— Если начнешь думать о ее деньгах, детка, ты погибла. Ты не сможешь общаться с ней как с человеком. Не сможешь говорить с ней прямо, ибо перестанешь иметь дело с реальным человеком. Да, она очень, очень богата, она построила себе магазин, который, может быть, никогда не вылезет из долгов, как бы мы ни пахали, и она уверяет себя, что она — творческая личность, и по-королевски правит своими рыцарями, словно Мария-Антуанетта своей молочницей. Но она не Голда Меир, не Барбара Джордан, не королева Елизавета и не мадам Кюри. Если ты начнешь подсчитывать ее доходы, это парализует твое воображение, ибо это все равно что представлять, как далеко от нас до ближайшей звезды или как мала Земля в объятиях Млечного Пути. Билли Айкхорн — человеческое существо женского рода. Она какает, она трахается, она писает, она пукает, она ест, она плачет, у нее есть эмоции, она сердится, волнуется из-за того, что стареет, она — женщина, Вэлентайн, и, если я хоть на минуту забуду об этом, я не смогу иметь с ней дело. И ты тоже.
— Да, Эллиот, и она не Жанна д'Арк, и не мадам Шанель, и не Джерри Статц, и даже не Соня Рикель, и… я просто идиотка! — Былая растерянность Вэлентайн испарилась. В ее глазах снова зажегся огонек. Она выскользнула из кресла и быстрым движением распахнула дверь. — Спасибо тебе, Эллиот, что не теряешь головы. Теперь давай немного поспим. Завтра у аферистов великий день.
— И ты даже не поцелуешь меня на ночь, партнерша?
Вэлентайн взглянула на него, и к ней вернулась ее обычная подозрительность в отношении ее чрезмерно ветреного друга. Она знала, что после Мелани у него не было женщин. Она грациозно протянула ему руку для поцелуя и выскочила в коридор, шепча слова, которые французские матери говорят детям, укладывая их спать: «Dors bien, et fais des bons reves» — «Спи спокойно, и сладких тебе снов».
* * *
Билли Айкхорн легла спать сравнительно рано и, проснувшись в пять утра, поняла, что совершила ошибку. Она пробудилась внезапно, с отвратительным ощущением, будто что-то идет не так, и, лишь свернувшись в постели поудобнее, поняла, в чем дело, что гложет ее изо дня в день уже почти год. «Магазин грез»! Если бы она могла пожелать и он исчез, испарился, превратился в облачко пыли, она бы так и сделала.
Идея открыть магазин захватила Билли два лета назад, в показавшийся бесконечным последний год умирания Эллиса. К этому времени ее тайная сексуальная жизнь в студии наладилась бесперебойно. Когда закончился короткий период интереса к Эшу, она сменила всех троих ухаживавших за Эллисом медбратьев, тщательно подобрав новых, словно Екатерина Великая, набиравшая офицеров в гвардию, пользовавшуюся дурной славой. Она упивалась возможностью выбора, сознанием того, что способна оценивать множество мужчин, чтобы подобрать одного себе по вкусу. Иногда выбранные ею оказывались неспособными удовлетворить ее, иногда один и тот же юноша месяцами держал ее в сексуальном плену, но в конце концов выяснялось, что даже лучшие из них со временем ей надоедают. В таких случаях избавление от того, кто приелся, всегда было одинаковым: уведомление за день и огромные отступные. Какое-то время ей хватало ритуала отбора, сознания своей власти, превосходства, но вскоре ощущение недозволенности, привкус запретности утех, добываемых в восьмиугольной студии, где висело одно и то же полотно, а ящики с красками стояли нераспакованные, стали привычными. В течение довольно долгого времени ее мысли денно и нощно вращались вокруг тайны запретной комнаты, но постепенно их навязчивость ослабевала. Наконец насыщенная эротизмом атмосфера потайного помещения стала для нее всего лишь физиологической необходимостью. Так мужчины относятся к девочкам по вызову. В последний год жизни Эллиса одержимость, толкавшая ее от одного свежего, незнакомого мужского тела к другому, пока она желала их, превращала эти тела в ее собственность, перегорела. В один прекрасный день она поняла, что какого бы удовлетворения она ни искала в студии, каких бы ответов ни жаждал ее одинокий дух, эти ответы просто не существуют.
Тем временем Эллис почти совсем перестал общаться с ней и медбратьями. Когда она сидела рядом, он, казалось, не узнавал ее, а может, и узнавал, но его это не интересовало. Когда она держала его за руку и вглядывалась в осунувшееся лицо, лицо человека, некогда повелевавшего империей, сердце ее сжималось так, что иногда ей приходилось торопливо сбегать, чтобы не видеть его. После таких побегов она думала: по крайней мере, хоть это свидетельствует, что у нее еще есть сердце.
В течение дня у нее было невероятно много свободного времени. Билли не принадлежала к числу женщин, увлекавшихся работой в благотворительных комитетах. Может быть, причиной тому было ее лишенное друзей детство, но в окружении женщин одного с ней возраста Билли охватывали неловкость и робость, что все неверно принимали за высокомерие и снобизм. Она знала об этом, но ничего не могла с собой поделать. Ей было легче разрешить Фонду Айкхорна раздать все ее миллионы, чем заставить себя провести мероприятие по сбору пожертвований.
Не удавалось ей заполнить время и теннисом. Она инстинктивно не желала превратиться в одну из тех помешанных на теннисе женщин, что в Беверли-Хиллз встречались повсюду. Она вернулась к регулярным занятиям у Рона Флетчера, где никого не интересовало, кто эта потная, ругающаяся женщина в трико: Билли Айкхорн, Эли Макгроу, Кэтрин Росс — какая разница! Подачи и передачи — великие уравнители, они всех сводят к общему знаменателю: сгусток мышц и сила воли.
Как-то Билли позвонила нескольким случайным подругам, со многими из которых не виделась больше года, и пригласила их на обед, объяснив свое исчезновение состоянием Эллиса и необходимостью оставаться дома. Она понимала, что теряет свои остро отточенный стиль. Два года назад ее имя исчезло из списка женщин, одетых лучше всех. Со времени романа с Джейком она ничего не покупала. Но однажды ее страсть к одежде внезапно ожила. Ей понадобилась эмоциональная подпитка, захотелось почувствовать себя, хотя бы внешне, такой же желанной и романтичной, как в те времена, когда Эллис был самим собой, а она — королевой «Вумен веар». Но уже давно ни одна, абсолютно никакая из ее вещей не шла ей. Казалось, они куплены другим человеком и в другой жизни.
Билли совершила пиратский налет на лавочки и универмаги Беверли-Хиллз. Причина покупки нарядов изменилась, но ее взыскательный вкус и неприкрытое отвращение ко всему не самому лучшему, напротив, возросли. Мало что потрафило ей, тем более что в ту пору она оказалась прикована к Калифорнии и не могла надолго выезжать за покупками в Нью-Йорк или Париж.
Однажды она шла по Родео, красивому длинному проспекту, застроенному по сторонам роскошными магазинами, каждый из которых она знала как свои пять пальцев. Казалось, ей не найти там того, что она искала, но вдруг, наблюдая за строительством новых домов, она встрепенулась: ее осенила идея построить «Магазин грез».
Два дня она рыскала по перекрестку Родео и Дейтона, вымеряя шагами необходимую площадь, разглядывая здание «Ван Клифф энд Арпелз» и следующее за ним, которое занимал «Батталья и Френсис Клейнз», магазин ювелирного антиквариата, и усмехалась при этом себе под нос с таким презрением, что драгоценные камни, если бы они могли видеть, превратились бы от ее усмешки в булыжники. Она прикинула, что под застройку ей понадобится и автостоянка по соседству с «Баттальей», чтобы образовался участок общей площадью в пятьдесят на сорок квадратных метров. Ее сердце бешено колотилось, воспарив от устремлений и чаяний, заглохших много лет назад. Идея магазина заполнила пустоту в ее жизни. Она его хочет. Она его получит!
Все возражения и сомнения Джоша Хиллмэна она отметала с ходу. Приобрести полквартала за три миллиона долларов — это очень выгодная сделка, настаивала Билли. Она платила за все из сумм, которые год за годом дарил ей Эллис. Магазин будет принадлежать не «Айкхорн Энтерпрайзиз» — он будет магазином Билли Уинтроп. Она покажет им всем в Беверли-Хиллз, как нужно управлять хорошим магазином. О ее магазине заговорит весь мир моды, ее универмаг станет аванпостом элегантности, стиля и утонченности, которые до сего дня можно встретить лишь в Париже.
Весь тот год, что строился магазин, Билли жила целиком во власти своей новой навязчивой идеи. Она решила, что архитектором будет Пей, но он отрабатывал семьдесят миллионов долларов, будучи занят возведением пристройки к помещению Фонда Рокфеллера, и посему Билли пришлось довольствоваться самым выдающимся помощником прославленного архитектора. Тот спланировал здание, которому полагалось стать достопримечательностью. Билли целыми днями торчала на стройке, изводила рабочих, докучала бесившемуся субподрядчику и чуть не вывела из себя архитектора, готового уже бросить проект. Ее жизнь превратилась в ожидание, ее снедало нетерпение, но, по крайней мере, она знала, что осуществление ее грез — всего лишь вопрос времени.
Когда осенью 1975 года перед самым открытием магазина умер Эллис, Билли осознала, что давно перестала скорбеть по нему. Истинной прощальной скорбью сопровождались первые два долгих, ужасных года его болезни. Она всегда будет любить Эллиса, за которого в 1963 году вышла замуж, но тот, кто умер, а именно парализованный, полумертвый старик, — абсолютно не Эллис, и не стоит лицемерить. Но она назовет свое детище «Магазин грез». Пусть он будет данью памяти, торжественным салютом в честь тети Корнелии, напоминанием всему благопристойному Бостону, Кэти Гиббс и так терзавшейся душой Уилхелмине Ханненуэлл Уинтроп, что некогда уехала в Париж и вернулась преображенная. Пусть магазин станет символом пережитого, пределом всех терзаний, которых она отныне не испытывала. На всем белом свете, может быть, одна лишь Джессика оценит эту шутку, но Билли этого достаточно. Она выстроила нечто в благодарность самой себе, взяв реванш за годы, прожитые в заточении в башне Бель-Эйр. В глубине души Билли согревало название «Магазин грез».
Сейчас, лежа в постели, она с отчаянием думала: как хорошо все начиналось! Первое время, похоже, все богатые женщины от Сан-Диего до Сан-Франциско рвались посетить новый магазин. Они приходили, покупали, покупали, и несколько пьянящих новизной и успехом месяцев Билли казалось, что дела с магазином обстоят прекрасно. «Вумен веар дейли» внимательно отслеживала новое предприятие. Имя Билли Айкхорн и прежде не сходило со страниц журнала, а уж если светская женщина решила заняться коммерцией, то это всегда сенсация. Газета отвела целый разворот фотографиям Билли на фоне строившегося магазина и серии ретроспективных снимков из ее жизни с Эллисом. Позже, когда магазин открылся, они посвятили событию еще один разворот — это вдвое больше, тайно злорадствовала Билли, чем они уделили Гест с ее патентованными комбинезонами, книгой по садоводству и ароматизированным репеллентом. По сравнению с таким начинанием, как «Магазин грез», самодовольно думала Билли, эти дамы занимаются просто пустяками. Особенно ей нравилась ее собственная мысль сделать интерьер универмага точной копией обстановки дома Диора.
Она хорошо помнила, какие чувства испытала, когда пятнадцать лет назад вместе с графиней вошла в знаменитые двери на Монтеня, как с благоговейным трепетом ждала, пока для них найдутся места в главном зале, как, затаив дыхание, смотрела на окружающую красоту, а перед ее глазами плыли коллекционные модели, словно материализовавшиеся из мечтаний, из другого мира. Затем они с Лилиан де Вердюлак с безнадежным интересом осмотрели прилавки магазина, расположенного на первом этаже, прекрасно понимая, но не признаваясь себе в том, что ни одна из них не может себе позволить эти восхитительные мелочи и безделушки. Теперь все это у нее будет. Диор в Беверли-Хиллз.
Конечно, Билли всерьез не рассчитывала, что «Магазин грез» будет приносить доход. Джош Хиллмэн настойчиво напоминал ей, что деньги, которые она, не считая, вкладывает в землю, здание и внутреннее убранство, выброшены и пропадут навеки. Не может такого быть, говорил он, чтобы прибыль от продажи дорогой одежды покрыла расходы на магазин, даже если реализовать одежду в розницу на сто процентов дороже первоначальной ее цены.
— Джош, — ворчала она, — я не собираюсь извлекать из этого деньги. Вы знаете, что мне не грозит растратить весь свой доход. Даже с тем, что я ежегодно жертвую на благотворительность, со всеми этими миллионами, мои доходы все равно растут. Я хочу побаловать себя, и никто не смеет утверждать, что я не могу себе этого позволить. Конечно, могу, и вы это знаете. Это касается только меня!
Если бы, горько подумала Билли, это касалось только ее! Не следи за ней с таким интересом «Вумен веар», она сейчас так не горевала бы. Одно дело видеть, как исчезают деньги, которые ей все равно некуда было бы потратить, проживи она хоть десять тысяч лет, и совсем другое, когда о ее неуспехе на весь мир раструбят газеты и прознают те, чьим мнением она дорожит. Недавно в журнале появился ряд заметок о «глупостях Билли», подписанных псевдонимом «Луиза Дж. Эстергази», — несомненно, это мнение редакции «ВВД», и Билли уловила дуновение грядущих ветров неудачи. Когда опубликуют следующий полугодовой отчет о ее жизни, над ней будет смеяться весь торговый мир. Она почти не надеялась, что сумеет помешать публикации данных о положении дел в своем предприятии. Несмотря на то что об убытках имели представление только ее собственные бухгалтеры, ибо Билли владела магазином единолично, кругом были шпионы и информация утекала в разных направлениях. Даже если бы осведомителей не было, достаточно прийти в магазин любому клиенту, и он тут же убедится, что там почти ничего не продается. Будто на пороге лежит самый красивый в мире труп, думала Билли, а ты не в состоянии убрать его и понимаешь, что вот-вот проснется вся округа и люди начнут дознаваться, откуда идет это странное, ужасающее зловоние.
Почему, черт возьми, она всегда действует по первому побуждению? Она вспомнила телефонный разговор с Вэлентайн, и ей захотелось визжать от ярости, щипать себя до синяков. Ей так нужна была эта девушка! Билли была уверена, что ателье пошива под началом талантливой Вэлентайн — это именно то, что нужно магазину, и потому она просто подкупила Вэлентайн, чтобы та приехала в Калифорнию. Но разве может шитье на заказ поправить дело! Даже Сен-Лоран, Диор и Живанши, как и все парижские дома моды, жалуются, что шитье приносит одни убытки, позволяя сохранить честь имени и уж затем под этим именем продавать по всему свету духи и готовую одежду. Французское шитье финансово погибло. Оно существовало только до Второй мировой войны, поддерживая образ и дух Парижа: оно вдохновляло закупщиков универмагов и изготовителей одежды, и те дважды в год наведывались в Париж. Женщинам, покупавшим за триста долларов готовое платье от Ива Сен-Лорана, предоставляли возможность почувствовать, что снежинки парижской магии оседают и на них. Билли хорошо понимала это. Винить некого, кроме себя. А теперь она наняла двух полнейших дилетантов, чтобы они выполняли работу, с которой может справиться только профессионал.
Но все же… Все же… Может быть, думала Билли, может быть, не так плохо, что она прислушивается к своим импульсам? Если вспомнить, разве не по внезапному порыву она поехала в Париж, разве не такой порыв заставил ее пересечь коридор там, в гостинице на Барбадосе, и ринуться в объятия Эллиса Айкхорна? Правда, было дело, как-то один такой порыв заставил ее вообразить себя французской графиней только потому, что ее лишил девственности охочий до богатства граф, а другой — поверить, что, проучившись один год в школе Кэти Гиббс, она получит подготовку, которая позволит ей добиться успеха в деловом мире. Лежа в темной спальне, Билли поняла, как много раз в жизни она ожидала, что чудо произойдет уже потому, что она этого хочет, и горестно покачала головой. Например, «Магазин грез». Но в конце концов, она же вернулась из Парижа похудевшей, вышла замуж за Эллиса и семь лет была счастлива. Кем бы она сейчас была, если бы не дурная привычка слушаться своих побуждений? Уж точно, карикатурно толстой бостонской учительницей, обретшей все же смысл жизни, но такой жизни, которая хуже смерти. Она была бы вечной неудачницей, отверженной и одновременно пленницей узкого круга бостонской аристократии, к которому она «принадлежала», но совершенно в него не вписывалась. А к чему привели ее порывы? Она божественно стройна, сказочно богата, необыкновенно элегантна. Классическая веселая вдова. Ах, если бы ей было весело! И во всем виноват этот магазин. Он стал бедствием, чем скорее она поймет это, тем лучше. Слишком часто она следует своим порывам.
* * *
На следующее утро, едва проснувшись после короткого сна, настигшего ее лишь на рассвете, Билли Айкхорн позвонила Джошу Хиллмэну домой — дурная привычка, которую она переняла у Эллиса Айкхорна в дни его власти и славы.
— Джош, какими обязательствами я связана с этой парой, Эллиотом и Вэлентайн?
— Ну у них, конечно, есть контракты, но эти бумаги всегда можно у них выкупить меньше чем за половину той суммы, что им причитается за целый год, если вы это имеете в виду. Вряд ли они обратятся в суд. Скорее всего, им нечем платить хорошему адвокату, и, по-моему, маловероятно, чтобы порядочный человек взялся за их дело на условиях неопределенно гарантированного гонорара. А что?.. — В его голосе прозвучала несвойственная ему нотка неуверенности.
— Просто прикидываю свои возможности. — Билли не хотела открыто признаться, что собирается избавиться от Спайдера и Вэлентайн. Сидя на хлипких качелях невысказанного опасения и силясь предугадать действия партнера, она не желала позорно приземлиться в то время, как юрист возлетит кверху в своей правоте. Проснувшись, она всерьез подумала о том, чтобы продать магазин, и поняла, что все же в одном была права: земля уже сейчас стоит больше, чем она за нее заплатила, а здание, может быть, захотят купить «Нейман — Маркус» или «Бендел». Даже если его удастся продать лишь по самой мизерной цене. Зато, по крайней мере, у нее не будет камнем висеть на шее захиревший магазин. Гораздо лучше сделать вид, что она просто потеряла интерес к «Магазину грез», чем цепляться за него до тех пор, пока подруги не начнут смеяться над ее претензиями и втайне радоваться неудачам. На нее накатило уныние. Она так надеялась на магазин. Он был ей как дитя. Но публичного унижения она не перенесет. Из всех напастей больше всего она боялась этого. Невзгоды, сопутствовавшие первым восемнадцати годам ее жизни, отдалились, но и только: шрамы останутся навсегда. Эти невзгоды изуродовали ее, и, что бы с ней ни происходило, забыть прошлое не удастся.
Через несколько часов, когда она одевалась, позвонил Спайдер.
— Билли, я ночь не спал, все думал, как нам реанимировать «Магазин грез», добиться от него толку. Мы сможем поговорить сегодня?
— Я сейчас не в настроении. Если честно, эта тема начинает мне надоедать. Вчера вы плясали чечетку на потолке, расписывая мне ресторан и массажный кабинет. Сегодня я просто не готова к вашим новым бредовым идеям, Спайдер.
— Обещаю говорить только серьезно и по делу. Послушайте, я тут поймал машину. Сегодня чудесный день, давайте сгоняем в Санта-Барбару и пообедаем в «Балтморе». Там и поговорим. Я лет десять не был на Побережье. Вам не хочется удрать на несколько часов?
Как ни странно, ей хотелось. Она чувствовала себя так, словно ее целую вечность держали на привязи в огороженном пространстве между Беверли-Хиллз и невысокими горами Санта-Моника, отделяющими западную часть Лос-Анджелеса от долины Сан-Фернандо. Бог знает, сколько времени она не выезжала перекусить за город, за исключением скучных воскресных завтраков в Малибу.
— О, поехали, Билли! Вы повеселитесь, честное скаутское.
— Ну хорошо. Заезжайте за мной через час.
Билли в раздумьях повесила трубку. Много лет она не выезжала отобедать за пятьдесят километров, и целая вечность прошла с тех пор, когда кто-нибудь приглашал ее куда-то, да еще таким тоном, словно она ни больше ни меньше как слегка сопротивляющаяся девчонка.
Билли прекрасно помнила, как люди разговаривают с богачами. Все последние тринадцать лет, с того дня, как она вышла за Эллиса Айкхорна, с ней говорили по-особому, с интонациями, которые приберегают только для очень богатых. Она часто размышляла над великой американской загадкой: почему, чем именно богатые отличаются от простых смертных. Фицджеральд, О'Хара и десятки менее крупных писателей страстно восхищались богатыми, словно деньги — самое обворожительное из всех достоинств человека; не красота, не талант, даже не власть, а именно деньги. Про себя Билли считала, что богатые необычны только потому, что люди обращаются с ними как с богатыми. Она пыталась понять, почему они так суетятся. Не то чтобы они ожидали, что богач начнет им покровительствовать и переводить деньги на банковские счета. Однако в интонациях, которые она слышала от других каждый день, были все же и легкая застенчивость, и чрезмерная предупредительность, и желание очаровать, инстинктивное стремление угодить.
Может быть, ей никогда не удалось бы заметить, что люди общаются с богатыми не так, как с другими, если бы перемена в ее собственном положении не была такой резкой. Родись она богатой, думала она, у нее недостало бы жизненного опыта, чтобы удивиться раскованности Спайдера. Если не считать некоторых, очень немногих женщин в Лос-Анджелесе, чье богатство и положение позволяли им не помнить о ее деньгах, никто не разговаривал с ней так, как Спайдер.
* * *
Спайдер, как это умел только он, подкатил в классическом «Мерседесе» с откидным верхом, и с той минуты, как он поинтересовался, не хочет ли она опустить верх, между ними вступило в силу молчаливое соглашение о прекращении огня.
— О, опустите, пожалуйста, — сказала Билли, подумав при этом, что ей за все тридцать три года ни разу не приходилось ездить в автомобиле с опущенным верхом, хотя предполагается, что все американки именно так проводят молодые годы. Или это относится к прошлому поколению? Как бы то ни было, на ее долю это не выпадало.
Когда они миновали Калабасас, шоссе почти опустело, вокруг простирались коричневые, выжженные солнцем холмы, кое-где мелькали зеленые дубы, пейзаж был прост, как детский рисунок. Вскоре после Окснарда они увидели слева Тихий океан, их почти ничто не разделяло с Японией, разве только редкие буровые вышки. Спайдер вел машину, как разгоряченный танцор фламенко, проклиная ограничения скорости, гнал, словно ему черти на пятки наступали.
— Когда я в последний раз ездил по этой дороге, запросто можно было делать по сто двадцать километров. Мы доезжали до Санта-Барбары меньше чем за час.
— А куда вы спешили?
— Да просто развлекались. А иногда, после долгой вечеринки, надо было поскорее доставить девчонку домой, прежде чем ее родители поднимут тревогу на весь штат.
— Настоящий калифорнийский мальчишка, правда?
— Самый что ни на есть, разве что не серфер. Если хотите беззаботно и беспутно провести юные годы, проведите их здесь. — Он радостно рассмеялся куче своих воспоминаний.
Билли поняла, что настал удобный момент, чтобы вынудить Спайдера раскрыться и выяснить, чем же он, собственно, занимался до настоящего времени, но ей было слишком хорошо и не хотелось напрягаться. Ветер шевелит волосы, солнце светит в лицо, и в открытой машине она словно девчонка со старой рекламы кока-колы; с каждым километром, отделявшим их от Родео-драйв, ее подавленное беспокойство рассеивалось.
Она ни разу не была в Санта-Барбаре. Пока Эллис был жив, все свои путешествия они совершали на самолете. Не соблазняли ее и редкие приглашения на вечера в Монтесито — округ, что неподалеку от Санта-Барбары, где на нескольких десятках тщательно охраняемых квадратных километров проживали самые богатые и где ландшафт знаменит не только своей живописностью, но и законами, запрещающими продажу спиртного, хотя на каждом шагу попадаются винные погреба. Правда, название «Балтмор» звучит не слишком привлекательно, однако Билли была потрясена, когда из-за поворота навстречу им вылетел роскошный, построенный словно без всякого проекта старинный отель, зависший на высоком обрыве над морем, — романтичный и в прекрасном состоянии, напоминавший мираж, будто картинка из фешенебельной аристократической жизни прошлого. Вдали, вдоль побережья, тянулись голубые горы, прибой разбивался о скалы там, внизу.
— Так могла выглядеть Французская Ривьера лет пятьдесят назад! — воскликнула она.
— Никогда там не был, — сказал Спайдер.
— Мы с мужем часто бывали там. А здесь — здесь прекрасно. Я не знала, что так близко от города есть такие места.
— Поблизости нет. Это первое. Дальше, если ехать по побережью, становится все лучше и лучше. Будем обедать снаружи или внутри?
«Спайдер просто ослепителен», — подумала Билли, стоя у входа в отель. При виде его улыбки можно подумать, что он каждую секунду ожидает услышать что-то очень хорошее. Самый красивый парень, какого она видела. Явно беспроигрышное сочетание: золотые волосы и синие, синие, синие глаза. Почему это всегда срабатывает?
— Снаружи, конечно.
Он, похоже, замышляет что-то, но она знала, чего он желает, и была настороже. Может, он и красавчик, но она-то не легкая добыча. К тому же она хочет снизить свои убытки.
* * *
Послав Вэлентайн корзину орхидей, Джош Хиллмэн совершил, может быть, первый в своей жизни абсолютно бессмысленный поступок. Позвонив ей на следующий день, чтобы пригласить на ужин, он совершил второй.
Он знал точно, куда поведет Вэлентайн, — в потаенное место, в ресторан «94-я эскадрилья» в аэропорту Ван-Нис. Он туда еще никого не водил. Лет пять назад Джош увлекся авиацией. Он никогда не интересовался спортом, но всегда мечтал летать. Прикинув, что вполне может позволить себе проводить один день в неделю вне работы и один выходной день вне дома, он начал учиться летать, к вящему неодобрению жены. Джоанна летала только на «Пан-Ам», и то после двух «милтаунов» и трех мартини, выпитых в баре аэропорта. Едва получив лицензию частного пилота, Джош купил «Бичкрафт-Сьерра» и принялся выкраивать все больше и больше времени по выходным, чтобы целиком отдаться упоению полетом. Джоанна не обращала внимания: у нее было плотное расписание турниров по теннису и триктраку. Не обращала она внимания и на то, что вечерами он нередко допоздна задерживался на работе: ей приходилось еженедельно делать сотни звонков, чтобы держать на учете и быть на связи со множеством женщин, которых она мобилизовала к тяжкому труду на ниве культуры и помощи здравоохранению. Часто, приземлившись, Джош заходил в «94-ю эскадрилью», чтобы немного выпить перед возвращением домой.
Ресторан был весьма необычен: он в точности воспроизводил интерьер старинного французского деревенского дома из выветренных кирпичей и осыпавшегося известняка, который, как предлагалось верить, был вывезен британским авиационным подразделением во время Первой мировой войны. На земляном полу были свалены мешки с песком, за которыми лежали спрятанные винтовки, у входа стоял фургон с сеном, патефон наигрывал «Путь далек до Типперэри» и «Запрячь свои печали в мешок заплечный старый», на стенах висели указатели, уводившие посетителей в «комнату для заседаний», и выцветшие фотографии бравых погибших пилотов. Старый биплан, словно видение иного мира в современной реальности, стоял припаркованный между постройкой былых времен и площадкой, от которой тянулись параллельные взлетные полосы аэродрома Ван-Ниса, откуда ежедневно взлетали и куда приземлялись семнадцать сотен частных самолетов. Джошу нравилось это место, вызывавшее ощущение ностальгии и сладкой меланхолии, уголок, в котором почему-то совсем не ощущалось фальши, как бы много стилизации ни было кругом. Но Джоанна, несомненно, высмеяла бы его, как бутафорский ресторан, и непременно поинтересовалась бы, почему, раз уж им приходится обедать в Долине, им не пойти бы в «Ласерр».
«Эскадрилья» совершенно очаровала Вэлентайн. Это было именно то, что она ожидала обнаружить в Калифорнии, — чудесная мистификация. К тому же она ощутила, что ее начинает очаровывать и Джош Хиллмэн. Если не считать Спайдера, все последние годы она провела среди мужчин, которые не являлись мужчинами или которые, может, и были мужчинами, но главным их интересом в жизни стала покупка и продажа женской одежды. Хватит! Она была готова к встрече с мужчиной серьезным, но не мрачным, состоятельным, но не чванливым — короче, с настоящим мужчиной! А Джош Хиллмэн, впервые за двадцать лет изменив своей привычке ответственно относиться к браку, испытывал ощущение свободы и неограниченного выбора. Перед ним вдруг вместо длинной, прямой дороги распахнулось пространство в триста шестьдесят градусов. Он в какой-то миг вспомнил любимую поговорку дедушки: «Если истинный еврей решит отведать свинины, то съест столько, что жир потечет по подбородку». Сравнится ли удовольствие от общения с Вэлентайн О'Нил со вкусом свиного ростбифа? Это Джош Хиллмэн и намеревался выяснить.
Их столик помещался у окна, за которым наступила темнота. Мимо пролетали огни шедших на посадку самолетов, крылатые машины проплывали за звуконепроницаемым стеклом, напоминая удивительных рыб со светящимися глазами.
— Вэлентайн, почему у вас такое имя? — спросил он.
Она с любопытством отметила, что он произносит его на французский лад.
— Моя мама любила Шевалье, и меня назвали в честь одной его песни.
— А, это «Валентинэ».
— Вы ее знаете? Не может быть!
Он промычал первые несколько музыкальных фраз и, смущаясь так, что его голос стал едва слышен, произнес стихи: «Elle avail de tout petits petons, Valentiine, Elle avail de tout petits tetons, Que je tatais a tatons, Ton ton tontaine!»
— Но откуда вы их знаете?
— Мой сосед по комнате в юридической школе без конца крутил эту пластинку.
— А знаете ли вы, что значат эти слова?
— Что-то вроде: у нее крошечные ножки и крошечные груди.
— Не совсем так: tetons — это жаргон, означает «сиськи». А остальное?
— Я не уверен…
— Крошечные титьки, которые я tatais, ощупываю, a tatons — тиская их.
— Никогда бы не подумал, что Шевалье случалось что-то тискать.
— Я тоже. А вы знаете остальное?
— «Elle avait un tout petit menton», — ответил он, — крошечный подбородок, и «elle etait frisee comme un mouton!» — она кудрявая, как овечка. Как вы.
— Невероятно! А остальное? Нет? Ага! Вы не знаете самого главного: у нее ужасный характер! Да-да, и, кроме того, она небольшого ума и очень любит распоряжаться — autoritaire. А затем однажды, через много лет, Шевалье встречает ее на улице, а у нее огромные ноги, двойной подбородок и тройной poitrine!
— Вэлентайн! Вы разбиваете мне сердце. Лучше бы я не знал.
Они покатились со смеху, упиваясь сладостным весельем, которое подступает, когда двое решают вместе сбежать от повседневности, хотя бы на один вечер. Они смеялись тем особым, волнующим смехом заговорщиков, который означает, что двое нашли друг в друге гораздо больше привлекательного, чем ожидали.
— Итак, вы — Иисус Навин, библейский герой, разрушивший стены Иерихона, а я всего лишь Вэлентайн, первая любовница Шевалье, восемнадцатилетняя девчонка, которую он встретил на улице Жюстин. Мы друг другу не ровня.
— Разве? А у вас нет более внушительного второго имени?
— Это ужасная тайна.
— Скажите мне.
— Мари-Анж. — Она с плутовским видом попыталась состроить смиренную физиономию. — Мария-Ангел.
— Какое скромное, непритязательное имя. Ваша мама, наверное, считала, что не стоит идти на риск.
— Вы правы. Мы, французы, предусмотрительны.
— А вы сумасшедшая, мисс О'Нил. Вы ведь ирландка.
— А вы, евреи, разве не предусмотрительны? И не сумасшедшие немного?
— Все до одного. Разве вы не слышали теории, что ирландцы — на самом деле заблудшее колено Израилево?
— Я не удивлюсь. Но я бы не отважилась пойти в ирландский бар на Третьей авеню, чтобы сообщить им эту приятную новость, — озорно подхватила она.
— Вы истинная нью-йоркская душа, правда?
— Боюсь, не до конца. Я женщина без страны, не совсем парижанка, не совсем из Нью-Йорка, а теперь я в Калифорнии. До чего нелепо. Кто-нибудь когда-нибудь становится истинным калифорнийцем?
— Вы уже стали. Почти все истинные калифорнийцы родом из других мест. По пальцам можно пересчитать тех, кто обосновался здесь хотя бы две сотни лет назад. До тех пор здесь жили только индейцы да отцы-францисканцы, так что мы — самый иммигрантский штат в стране иммигрантов.
— А вы ощущаете, что здесь ваш дом?
— Когда-нибудь я свожу вас на авеню Ферфакс. Вы поймете почему.
Джош на мгновение сам удивился своему приглашению. Джоанну он ни разу не водил на авеню Ферфакс. Они проезжали мимо по дороге на Фармерс-Маркет, но никогда не останавливались. Она ее ненавидела. Почему он захотел показать его Вэлентайн, чья элегантность словно пропитана воздухом Парижа? Оживленное, шумное, суетливое и в высшей степени неизящное «гетто» своего детства…
* * *
Спайдер и Билли обедали на воздухе, под навесами отеля «Сайта-Барбара Балтмор», стеклянная ширма, декорированная цветами, и пальмы ограждали их от прохладного бриза, летевшего с Тихого океана. Билли спокойно ждала, понимая, что начать разговор предстоит Спайдеру: она потягивала «Драй Сак» со льдом и ела сандвич с двойным майонезом, чтобы удвоить грех (позже она накажет себя голоданием), ощущая упоительную власть над ситуацией.
Через некоторое время опытный глаз Спайдера отметил, что дама расслабилась настолько, насколько это возможно в вертикальном положении. Он небрежно заметил:
— Неплохо здесь, правда?
Она лишь слегка улыбнулась в ответ, не тратя слов.
— Я так долго пробыл на Восточном побережье, — продолжал он, — что едва помню, как выглядит Калифорния. А Беверли-Хиллз! Боже мой, я уверен, что однажды ночью он исчезнет, как Бригадун, и лет сто не появится. А вам так не кажется?
— Может быть, — неосторожно ответила Билли.
— Я знал, что вы поймете, Билли. Шатаясь вчера по городу, мы с Вэл поняли, что ввязались в совершенно новое дело.
Билли собралась с силами, но Спайдер не уступил площадку.
— Если взять «Магазин грез» и перенести его в Париж, Нью-Йорк, Милан или Токио, он станет восьмым чудом света. Женщины будут за квартал занимать очередь, лишь бы попасть в него, так он хорош, превосходен! Но, Билли, Билли, это Беверли-Хиллз! Обиталище самых неряшливо одетых богачек во вселенной! Мне вчера все время приходилось напоминать себе, что женщины, разгуливающие по улицам в брюках и футболках, в состоянии позволить себе купить все, что захотят, разве не так?
Поскольку Билли и сама частенько подумывала об этом, в ее глазах невольно промелькнуло согласие. Прежде чем она успела перебить его, Спайдер пригвоздил ее к месту своим убеждающим взглядом и сказал:
— Я уверен, что, если бы вы дали нам с Вэл недельку-другую, не больше, чтобы акклиматизироваться, побродить по городу и присмотреться, что же на самом деле покупают женщины, отправляясь в магазин за дорогой одеждой, взглянуть, что они носят по вечерам, на выходах в «Бистро», «Перино» и «Шейзен», да и во все новые заведения, — кстати, не составите ли вы мне их список, это очень помогло бы, — если мы оценим здешние места свежим взглядом, мы сделаем «Магазин грез» самым процветающим универмагом в городе. Вы знаете, неважно, как женщины одеваются на улицах, но если бы они не решались тратить огромные деньги, здесь, на одном пятачке, не сгрудились бы «Сакс», «Бонвит», «Магнии» и еще десятки дорогих магазинов. Не вижу, почему бы им не оставлять свои суммы именно в «Магазине грез». Билли, но вы сами понимаете, нам нужно некоторое время.
— Некоторое время? — Билли постаралась вложить в эти слова побольше сарказма, но простая логика подсказывала ей, что нельзя отказать им в недельке-другой, чтобы не выглядеть глупой, нелогичной, тупой богатой стервой, меняющей свои взгляды каждый день, словом, дилетанткой.
— Именно. Столько, сколько вы даете новому парикмахеру. Когда он работает с вами впервые, вы ведь не ждете от него необыкновенных результатов, правда? Вы даете ему попробовать еще раз, через неделю, а может, и в третий раз. К этому времени он успевает узнать, как у вас растут волосы, как они переносят завивку, где у вас вихры, какова масса ваших волос, нужно ли их начесывать или сушить феном. Если и после этого он работает плохо, вы ищете другого парикмахера.
— Еще бы, — огрызнулась Билли.
— Конечно. — Спайдер глянул на нее с одобрением. Сказывались годы общения с болтливыми моделями. — Вэл поработает над запасами товара, а я составлю концепцию.
— Концепцию? Погодите, Спайдер. Вэлентайн по телефону сказала, что вы лучший торговец в мире и сможете полностью реорганизовать магазин. Какое отношение к этому имеет «концепция»?
— Я действительно лучший торговец в мире, но прежде всего мне нужно узнать, кто мои покупатели, как они живут, на кого именно нацелен магазин и как их заставить покупать товары в «Магазине грез». Разве вы не знаете, Билли, что покупка одежды может приносить такое же удовлетворение, как хороший секс. Однако есть много видов хорошего секса, и мне нужно узнать, какой лучше всего сработает в Беверли-Хиллз.
Билли, потрясенная, заметила, что согласно кивает головой. Никогда ни одно утверждение не проникало в нее до такой глубины. Она не забыла те дни, когда ее сексуальная жизнь сублимировалась в покупках.
— Хорошо, Паук. Вы своего добились. Ясно. И когда вы раскроете свою концепцию ожидающему миру?
— Самое позднее через две недели. Теперь, если вы покончили с обедом, давайте отправимся обратно, иначе мы попадем в часы пик. Готовы, Билли?
На обратном пути в Холби-Хиллз у Билли было достаточно времени, чтобы понять: кем бы Спайдер ни был на самом деле, его определенно нельзя назвать плохим торговцем. В конце концов, она дала ему всего две недели. Если он не придумает что-нибудь серьезное, то они с Вэл вылетят без дальнейших разговоров. Это она себе твердо пообещала.
* * *
После ужина перед Джошем Хиллмэном встала проблема, с которой он никогда прежде не сталкивался, проблема нелепо старомодная, но очень серьезная. Он и Вэлентайн превратились в закадычных приятелей только благодаря тому, что у них над головой оказалась общая крыша ресторана. Они недостаточно знали друг друга, чтобы остаться наедине, не вызывая пересудов. Была бы хоть Аллея влюбленных, что ли. Он припомнил, что в былые времена, до того как он женился на Джоанне, репутацию единственного места, где можно остановиться и пообниматься, имел Мулхолланд-драйв, но сейчас, прикинул он, это священное место застроено десятками новых домов. Но будь он проклят, если сегодня не изыщет возможность хотя бы поцеловать Вэлентайн О'Нил. Неужели он слишком «консервативен» для этого, спросил он себя, вспомнив, как характеризуют его сыновья. Внезапно его осенило: «Пиквик» — кинотеатр для автомобилистов, одно из любимых местечек молодежи. Джош не был в таком кинотеатре со времен средней школы.
— Вэлентайн, если вы действительно хотите почувствовать себя местной, я намерен продемонстрировать вам величайшую из традиций Калифорнии, — объявил он, оплачивая счет.
— Мы поедем на голливудскую премьеру? — На ее лице хорошенькой лисички был написан вопрос, вопрос, который висел в воздухе и не имел ничего общего с голливудскими премьерами.
— Не сегодня. Хотя они уже вышли из моды. Они теперь случаются не так часто, реже, чем раньше. Я хотел показать вам кинотеатр для автомобилистов на открытом воздухе.
— А что там идет?
— В том-то и дело! Какая разница? Поехали!
Они въехали в кинотеатр в звенящей тишине. Покинув ресторан, оба почувствовали, что вот-вот должно произойти нечто слишком волнующее, чтобы говорить о чем-то другом, но такое, что само по себе нельзя обсуждать. Джош купил билеты, словно много лет он только и делал, что ходил в кинотеатры для автомобилистов, и торжественно посвятил Вэлентайн в искусство обращения с наушниками. Она едва успела заметить, как на экране столкнулись в лоб разом четыре машины, когда Джош обнял ее. На долгие, долгие минуты они затихли неподвижные. Джош крепко держал Вэлентайн в объятиях, она же растворилась в них. Оба молчали. Просто сидели обнявшись, прислушиваясь к дыханию и биению сердец, проникаясь невыразимым счастьем от тепла, близости, человечности этого ощущения — просто крепко прижиматься друг к другу. Молчаливые объятия волновали сильнее, чем сотни слов. Такие мгновения выпадают из череды дней, проходящих в заботах, уловках, уведомлениях, заявлениях, из всего искусственного и формального. Те редкие мгновения, что придают смысл всему, сами по себе не имея смысла, мгновения, в которые двое понимают, что нужны друг другу, и сдаются в плен, пугающий, но необходимый и верный. Они сидели долго, потом, словно подхваченные единой волной, стали искать губы друг друга и целовались, произнося только имена. Целовать Вэлентайн было все равно что после долгой изнурительной зимы погрузить лицо в букет свежих весенних цветов. Ее губы сулили бесконечные открытия, но прежде он лизнул три веснушки у нее на носу — об этом он мечтал весь ужин, — а она, как щенок, ткнулась носом ему в руку. Она пощекотала ему щеку черными остренькими ресницами, он провел языком по ее шее.
Когда они отпустили друг друга, на экране замелькали титры второго фильма. У двоих взрослых людей поцелуи не могут длиться вечно. Когда личности так многогранны и склонны к самоограничению, как Вэлентайн и Джош, поцелуи не могут привести к чему-то большему, если не будут произнесены слова. Но какие слова? Внезапно они оробели, как школьники, их охватило запоздалое удивление. Как они дошли до этого, проведя вместе всего несколько часов? Вновь нахлынула застенчивость.
— А что будет потом? — медленно произнес Джош. — Вэлентайн, дорогая, ты знаешь?
— Нет, — ответила она. — Я знаю так же мало, как ты, и даже меньше.
— Значит, узнаем вместе, — осторожно выговорил он, словно нащупывая дорогу во тьме.
— Может быть, — ответила она, слегка отстранившись.
— Может быть! Почему ты так говоришь?
— Я всего лишь проявляю предусмотрительность — за себя… и за тебя.
— К черту предусмотрительность! Мы до конца жизни сможем быть предусмотрительными. Но на этот раз, Вэлентайн, милая, прекрасная Вэлентайн, — о-о! — только один раз, давай побудем сумасшедшими, всего один раз в жизни!
Он снова и снова целовал ее, как мальчишка, покрывая стремительными, жаркими, беспорядочными поцелуями ее глаза, уши, подбородок, волосы. Вся изголодавшаяся непосредственность его студенческой юности рвалась наружу, стремясь выразить себя в романтических словах, но ему удалось лишь выговорить: «Побудем сумасшедшими, Вэлентайн».
«Может быть». Что-то очень сильное в Вэлентайн не позволило дать ей увлечь себя. Полностью отдавшись первому, невообразимому, бездумному блаженству его объятий, она ретировалась, вновь укрывшись в своей упрямой скорлупке. К ней вернулось ощущение реальности, а вместе с ним беспокойство, неверие в то, что она здесь целуется с мужчиной, мужчиной, которого встретила лишь вчера, женатым мужчиной с детьми. Умная, скептичная, логичная дочь мадам О'Нил не желала сходить с ума. По крайней мере, не сейчас, и уж точно не в кинотеатре. Посмотрим, сказала она себе, употребив проверенное временем французское выражение, содержащее реакцию на неопределенность любого вида и означавшее все: от прямого отказа до почти согласия. Вслух она сказала лишь: «Может быть».
* * *
Спайдер с извинениями вернул «Мерседес» в магазин подержанных автомобилей напротив отеля «Беверли Уилшир» («К сожалению, это не совсем такой автомобиль, какой я ищу, но я еще вернусь») и пошел искать Вэлентайн, чтобы рассказать ей о дне, проведенном с Билли. Не найдя Вэл, он заказал ужин в номер и прилег, чтобы все обдумать. Его высочайшей чувствительности антенны, улавливавшие мысли скрытных женщин, уверенно, как никогда, подтверждали, что следующие две недели станут решающими. Он подозревал, что, если бы сегодня не рассыпался в объяснениях перед Билли, им с Вэлентайн пришлось бы завтра же взять билеты на самолет в Нью-Йорк. Билли — дама с причудами, норовистая и близка к решению умыть руки, отказавшись от всего предприятия. Она настолько привыкла, что все идет так, как она захочет, что почти перестала считаться с людьми, если когда-то и умела это. Она избалована донельзя, любит шутить с огнем и все-таки в чем-то она очень ранима. Спайдер прикинул, что, в общем, сможет совладать с ней, если приложит достаточное рвение. Она не Хэрриет Топпинхэм, о чем он подумывал прошлой ночью, она не хочет, чтобы мужчины ее боялись, наоборот, она ищет мужества, откликается на смелость, бывает честной. Нельзя не согласиться, в основе своей она порядочна.
Но сначала, предостерег себя Спайдер, прежде чем направить миссионерскую деятельность на Билли Айкхорн, нужно узнать две вещи, и узнать за две недели. Нужно разведать, как идут дела в розничной торговле в процветающих магазинах Беверли-Хиллз. Во-вторых, надо выяснить, каким образом калифорнийские женщины тратят деньги на одежду, как именно это происходит. Они, очевидно, заполняют свои гардеробы не тем, что он привык видеть в Нью-Йорке: прекрасные плащи, красивые костюмы, безупречная одежда для улицы и работы. Спайдер почти задремал, размышляя о том, чем отличаются женщины с перекрестка Пятьдесят седьмой и Пятой авеню и перекрестка Уилшир и Родео, когда в его мозг вплыли два слова и разбудили его, заставив проклинать себя за то, что он так долго не мог вспомнить, и одновременно благословлять за то, что он, к счастью, все же догадался: «родной сын».
Боже всемогущий, вот истинное сокровище Сьерра-Мадре! Он так долго здесь не был — года три или четыре назад приезжал на Рождество, а в последние шесть месяцев едва давал семье знать, что он еще жив. Но, боже мой, как может человек, даже истекая кровью по Мелани Адаме и опьянев от внезапной смены работы, не говоря уже о вчерашнем сумасшедшем дне, истории с контрактами и сегодняшней поездке с Билли Айкхорн — лезвием бритвы в образе женщины, — как может человек забыть, что он вернулся домой!
Пасадена, а точнее, Сан-Марино, тихий, состоятельный район Пасадены, до восемнадцати лет служил ему домом, а Калифорнийский университет в Уэствуде до самого отъезда из Калифорнии был его раем земным, и, хотя Паук Эллиот сравнительно плохо знал Беверли-Хиллз, все равно здесь находился мир, в который он врос корнями, здесь живут друзья и — аллилуйя! — его семья. Шесть сестер!
Человек, у которого шесть сестер, с ликованием подумал Спайдер, — просто богач, если, конечно, он не грек и на нем не лежит обязанность выдать их всех замуж. Он начал набрасывать в блокноте, пристроившись за туалетным столиком. Пять девочек замужем, вспоминал он, три из них — очень удачно, и если нефтяной, лесопильный и страховой бизнес не потерпели крах, то сестры, наверное, стали молодыми матронами с прочным положением. Холли и Хизер по двадцать восемь, Холли замужем за наследником нефтяного короля и живет в сверхконсервативном, издревле богатом Хэнкок-Парке. Пэнси вышла за сына человека, которому принадлежит половина всех секвой в Северной Калифорнии, ее муж владеет страховой компанией в Сан-Франциско. Даже одна из младших, крошка Джун, устроилась очень хорошо, ей всего двадцать четыре, а она богаче всех: закрепленное за ее мужем право эксплуатации предприятий быстрого питания принесло им ранчо в Палм-Спрингс, пляжный домик в Ла-Джолле и большой дом с конюшнями в Палос-Вердесе. Не то чтобы остальные устроились плохо: Хизер и Дженьюри тоже замужем, не за очень богатыми, но за весьма состоятельными людьми, а Петуния, догадывался Спайдер, слишком легкомысленна, чтобы обосноваться. Для собственных целей Спайдеру нужно узнать светскую жизнь и состоятельных, и очень богатых. Мысль об очень богатых привела его к Герби. Он забыл о Герби! Лучший его друг по Калифорнийскому университету. Кино приносило деньги, кучу денег, и Герби занялся семейным бизнесом.
О боже, понял наконец Спайдер, пока он ютился на чердаке в Нью-Йорке, процентов девяносто его знакомых со школьных дней «золотой молодежи» и девочек превратились в богатых и уважаемых граждан. Сегодня днем у него на мгновение мелькнула мысль попросить Билли устроить вечер, чтобы они с Вэл увидели, как здесь одеваются дамы в торжественных случаях, но по зрелом размышлении он решил не просить ее о помощи. Ему хотелось сделать все самому. Черт возьми, как здорово, что он подождал, пока его мозги раскрутятся. Под списком имен Спайдер написал крупными буквами: «ВСЕМ! НУЖНО ПРИГЛАШЕНИЕ НА ДОМАШНЮЮ ВЕЧЕРИНКУ НЕ ПОЗДНЕЕ ЧЕМ ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ! В НАРЯДНЫХ ТУАЛЕТАХ!» Затем он набрал давно знакомый номер, единственный, который давал себе труд запомнить.
— Мама! Здравствуй, мама! Я дома!




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Школа обольщения - Крэнц Джудит

Разделы:
12345678910111213141516

Ваши комментарии
к роману Школа обольщения - Крэнц Джудит



Роман очень интересный. Читайте и наслаждайтесь. Нравится время от времени перечитывать все романы Крэнц Джудит. Пишет великолепно, перевод изумительный.
Школа обольщения - Крэнц ДжудитРузалия
12.12.2013, 17.35








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100