Читать онлайн Школа обольщения, автора - Крэнц Джудит, Раздел - 7 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Школа обольщения - Крэнц Джудит бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.19 (Голосов: 21)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Школа обольщения - Крэнц Джудит - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Школа обольщения - Крэнц Джудит - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Крэнц Джудит

Школа обольщения

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

7

Твигги, Верушку, Пенелопу Три, Лорен Хаттон, Марису Беренсон, Джин Шримптон, Сьюзен Бленкли, Марго Хемингуэй — всех этих барышень первой открыла и запечатлела в динамике и позах на снимках своего журнала Хэрриет Топпинхэм. Как только они впервые появлялись на подиуме, она тут же замечала и фиксировала их. Иногда, правда, она тоже опаздывала прибрать их к рукам, и девушки доставались другим журналам и уже идентифицировались с иными изданиями так прочно, что Хэрриет не желала или не могла работать с ними. Конкуренция между журналами мод в борьбе за честь первым открыть очередную красавицу чрезвычайно высока. В своих поисках хозяева журналов в основном опираются на сведения, полученные от определенных лиц, служащих в агентствах фотомоделей, или от работающих на эти агентства фотографов. Спайдер, естественно, принес Хэрриет пробные снимки Мелани, причем сделал это сразу, едва закончив проявлять и увеличивать работы.
Когда Хэрриет взглянула на фотографии, ее тусклые карие глаза хищно сузились. Она почувствовала, как ее внутренности обожгло жаром обладания. Когда она видела предмет или человека, которых ей хотелось заполучить, кровь ее начинала быстрее струиться по жилам. Поймать мечту, ухватить видение — вот в чем заключалась ее эмоциональная жизнь. Ей надо было наложить лапу на что-нибудь редкое и особенное.
— Да, хороша… Хм-м… и вправду хороша.
— Это все, что вы можете сказать, Хэрриет? — Спайдер чуть не злился.
— Она убийственно красива, Спайдер. Вы это хотели услышать? Неумолимо, убийственно красива.
— Боже, это звучит так, словно красота сошла к нам с экрана, к примеру, из «Бонни и Клайда».
— Не совсем, Спайдер. Просто такое лицо не скоро забудешь. Несколько пугающе, вы не находите? Нет? Что же, вы еще молоды.
— Хэрриет, это чушь. Вас никогда в жизни ничто не могло напугать. Признайтесь!
— Я ни в чем никогда не признаюсь. — Она выдохнула ему в лицо, наслаждаясь тем, что заставляет его ждать вынесения приговора.
Конечно, эта девушка ей нужна. Великая модель всегда ни на кого не похожа. Просто красивые девушки напоминают одна другую, но это лицо — совсем иное. В нем есть что-то броское, особенное, чему она пока не может подобрать название. Наконец она заговорила опять:
— Я единолично ангажирую ее на следующие две недели и запечатлею на ней самую существенную часть осенней коллекции. И обложку я сделаю с ней. — Она говорила нарочито бесстрастным голосом, ничем не выдав себя, но ее пожирало предвкушение. Она была возбуждена: ощущение собственного могущества и власти распаляло ее жаром, словно в желудок ей поместили раскаленный камень.
— Я готов к бою, — радостно сказал Спайдер. — Я все смогу закончить и успею к сроку.
— Да? Вот как? — Ее голос прозвучал слегка иронично, но и с долей замешательства.
— Хэрриет! Хэрриет! Ведь это я нашел ее! И вы намереваетесь дать эту работу именно мне, не так ли? — Спайдер не мог себе представить, что она возьмет Мелани и не пригласит его.
Тонкие ярко-красные губы Хэрриет скривились в улыбке, отнюдь не радостной. Она выждала, соображая, и перед тем, как заговорить, старательно затушила сигарету в пепельнице из желто-зеленого камня.
— Спайдер, вы хороши, не отрицаю. Но вы такой новый, такой непроверенный. Что вы для нас делали? Лифчики? Ботинки? Детские пижамы? Не забывайте, сентябрьский номер у нас самый важный. Я не могу позволить себе ошибиться. — Из бронзовой шкатулки в стиле ампир она взяла еше одну сигарету и тщательно раскурила ее, всем своим видом дав понять, что разговор закончен.
Спайдер едва сдерживал ярость, но постарался говорить спокойно:
— Вы не должны упускать шанс, Хэрриет. Я понимаю, я не могу рассчитывать на ангажемент только потому, что первым делом принес Мелани вам, а не в «Вог» или «Базар». Вы хотите работать с Мелани? Она ваша. Но не думаю, что она будет работать с кем-то еще так же хорошо, как со мной. Она совсем зеленая, никогда раньше не снималась. А ведь вы это даже не заметили, правда? Этого не видно на снимках, хотя я снял ее в повседневной одежде, без грима и прически. Поверьте в меня, Хэрриет! Я готов к этой работе. Более чем готов.
Хэрриет с отсутствующим видом уставилась в потолок и рассеянно забарабанила ногтями но столу. Она вновь не спеша просмотрела снимки, вынуждая его ждать, упиваясь переполнявшим ее ощущением власти. О работах Спайдера уже говорят, причем куда больше, чем о любом другом новоявленном фотографе последних лет. Если она позволит ему выскользнуть из своих рук, его тут же перехватят. А он справится с такой работой, она сообразила это с самого начала. Но она терпеть не могла, чтобы ее к чему-то подталкивали… правда, в некоторых случаях…
— Хорошо, я подумаю… нет… возможно… Ладно, Спайдер, хорошенько поразмыслив, я решилась пойти на риск. Я поручаю вам сделать эти снимки.
Никогда прежде Спайдер не знал, что значит находиться в чьей-то власти. Смысл ее слов не сразу дошел до него. Его трясло от ярости, он с изумлением постигал этот феномен неправедного удовольствия, с которым она издевалась над ним. Хэрриет внимательно смотрела на него. Испугался ли он наконец? Обычно страх был несвойствен Спайдеру — это она знала и ценила в нем с самого начала, но тем интереснее ей было экспериментировать над ним.
— Благодарю вас. — Спайдер окинул ее взглядом, значение которого даже она при всей ее хитрости не сумела сразу разгадать: в нем отразились презрение, обида, удивление, отвращение пополам с благодарностью и подступившее скрытое волнение. Но только не страх. Это она поняла мгновенно. Он собрал фотографии и молча вышел из кабинета. Хэрриет задумчиво курила. Этому мальчику еще много чему предстоит научиться.
Пока готовили сентябрьский номер, студия Спайдера была полна народу, и каждый старался внести свою лепту в столь важное дело. Подле крутилась и Хэрриет с двумя ассистентами; приходили и уходили редактор по аксессуарам и редактор по обуви, нагруженные сумками и коробками, словно итальянские ослики, бредущие с рынка; собственный ассистент Спайдера, недавно нанятый веселый парень из Йеля, всегда вертелся под рукой; все прибывал поток гонцов от разных модельеров — на вытянутых руках они вносили бесценные уникальные модели. Раздраженно поглядывая на часы, поставщики нарядов ожидали конца съемки, чтобы доставить платья обратно в выставочные залы, а ассистенты Хэрриет ворчливо требовали, чтобы они убрались с дороги, или безуспешно пытались убедить их вернуться за костюмами к концу дня. Люди от Дэвида Уэбба и Картйе приносили коробки со взятыми напрокат драгоценностями и внимательно следили за своим товаром, пока им не позволяли забрать украшения, а ученицу ассистента редактора по обуви, очаровательную юную дебютантку, свежеиспеченную выпускницу Вассара, гоняли, заставив разносить кофе с сандвичами и убирать полупустые чашки и бумажные тарелки. В костюмерной лучший парикмахер со своими подмастерьями и гример с помощником трудились не только над Мелани, но и над командой мужчин, нанятых, чтобы позировать вместе с ней. То и дело входил художественный директор «Фэшн энд Интериорз», наблюдал какое-то время, что-то ворчал себе под нос и исчезал, чтобы через час опять вернуться.
Спайдер работал, как в гипнотическом трансе. Для него в студии существовала только Мелани, камера и тень его верного ассистента.
Мелани была сосредоточена не меньше, чем он. Ее одевали, раздевали, подкрашивали, причесывали, велели встать, сесть, повернуться, принять позу, улыбнуться, и все это время где-то внутри у нее зрел тугой бутон какого-то громадного вопроса, и постепенно возникало понимание чего-то, что само по себе скорее составляло новый вопрос, но не ответ. Несмотря на неопытность, ей показалось нетрудным позировать целые часы подряд. Все воспринималось как само собой разумеющееся, естественное, необходимое. Чем больше от нее требовали, тем больше она отдавала, счастливая, как никогда.
В конце каждого дня Хэрриет и художественный директор, заключив временное перемирие, просматривали небольшие тридцатипятимиллиметровые слайды, проецируя их на белую стену. Они ни разу не поспорили, что лучше всяких слов доказывало: оба понимают, насколько все идет хорошо. Тем не менее ни один из них не желал доставить другому удовольствие, выказав одобрение, а так как жаловаться было не на что, то и говорить им было не о чем. Благодаря многолетнему опыту они уже сейчас могли предсказать, что большинство снимков окажутся самыми безупречными и модными из опубликованных ими. Станут классикой. Поэтическая, непостижимая красота модели придавала каждому платью значимость, которой творение никогда не обладало, разве что при первом порыве вдохновения, на заре замысла модельера.
К концу весны и в продолжение лета деятельность Мелани приостановилась. Хэрриет посоветовала ей не браться ни за какую коммерческую работу, пока в конце августа не выйдет сентябрьский номер: при появлении в мире моды ее лицо должно было выглядеть абсолютно новым. Все летние месяцы Мелани по указанию Хэрриет работала для будущих номеров «Фэшн», не имея возможности сотрудничать с другими журналами, которые выходили одновременно. Обычно редактор модного журнала подолгу работает с полюбившейся ему моделью, делая номер за номером. Он ревниво прячет эту модель от других редакторов, ибо она придает его журналу определенный стиль.
Мелани безоговорочно следовала всем указаниям Хэрриет и не появлялась в агентствах Форда, общаясь с боссом только по телефону. Инстинкт подсказывал ей, что именно Хэрриет, а не кто-то другой из ее знакомых, способна найти ответ на ее еще не оформившийся вопрос и сообщить о том, что же именно ей так хочется узнать. Сделанные Спайдером фотографии пленяли ее. Она часами рассматривала их с напряженным любопытством. Иногда, оставшись одна, она, подойдя к зеркалу, держала свой снимок в натуральную величину рядом с собой и подолгу всматривалась в свое отражение. Фотографии рассказывали ей неизвестные дотоле вещи о том, какой видят ее другие, но они так и не смогли удовлетворить ее жгучий голод, требовавший окончательного насыщения познанием. Фотографии Спайдера, демонстрировавшие, какой видит ее он, содержали тайну и еще больше усугубляли ее растерянность. Может быть, лучше, чтобы ее фотографировал другой, думала она, но Хэрриет все не раскрывала карты и не хотела, чтобы до сентября Мелани работала с кем бы то ни было, кроме Спайдера.
— Дорогая, дорогая Мелани, ты совсем не рассказываешь о себе. — Они сидели за кухонным столом на чердаке Спайдера, поедая огромные сандвичи с колбасой и сыром.
— Спайдер, ты очень любезен со мной, но любопытнее тебя нет никого на свете. Я рассказала тебе все, что могла. Чего еще ты хочешь?
— Бог мой, но ведь ты дала мне только наметки — похоже на арматуру для архитектора волшебной сказки: красивый богатый отец, прелестная общительная мать, ни сестер, ни братьев, родители все еще безумно любят друг друга, и им завидует весь Луисвилл. У тебя было счастливое детство. Полтора года ты провела в школе Софи Ньюкоб, а потом уговорила любящего папу отпустить тебя в Нью-Йорк попытать счастья. Конец. И ты хочешь сказать, что это все?
— А что плохого в том, что у меня было счастливое детство?
— Ничего. Я просто не вижу в этом повествовании никаких человеческих качеств его персонажей. Все красивы, все любят друг друга, все так чертовски мило. Я не могу ощутить это, пощупать. Все слишком лучезарно, чтобы быть правдой.
— Да, но все так и было. Честно, Спайдер, я не понимаю, чего ты от меня ждешь. Мне кажется, ты в детстве тоже не горевал — ну так что из этого? По-твоему, я что-то скрываю? Тебя осчастливит, если я опишу тебе последовательно каждое па моего первого танца в старших классах? Это будет просто повесть о кошмарах Средневековья. — Мелани не выказывала нетерпения, она привыкла к тем, кто хотел докопаться до ее сути. Она рассказывала этим людям правду, какой ее себе представляла. Свою тайную фантазию — взглянуть на себя со стороны — она так ни разу и не облекала в слова и не собиралась никому поведать об этом.
Спайдер наблюдал за ней, возмущаясь и одновременно благоговея. Она, кажется, понятия не имеет, что сводит его с ума. Не похоже, что она его дразнит, вряд ли нарочно скрывает что-то, но должно же быть нечто большее, чтобы он понял: вот она в ответ на его любовь сообщила о себе такое, чего никто не знает. Она дьявольски непостижима, словно он влюблен в красивейшую в мире глухонемую. А больше всего его мучило то обстоятельство, что, чем меньше она давала, тем больше он хотел, чем чаще отклоняла его вопросы вежливым молчанием, тем сильнее он убеждался, что она не желает раскрыть какую-то ключевую подробность в себе, которую ему непременно нужно знать.
Раньше, до того как влюбиться, Спайдер охотно, с ленивым добродушием выслушивал бесконечные излияния своих мимолетных подруг об их душе, о подсознании, детских травмах, об отсутствии взаимопонимания с родителями, даже об астрологических предсказаниях их судеб. Его пленяло и восхищало, как женщины копаются в себе, извлекая крохи, чтобы раскрыться перед ним. Он дарил им себя не в большей степени, чем обещал, но сейчас ему хотелось понять душу этой женщины и шире открыть ей свой внутренний мир, однако ее окружала какая-то непроницаемая таинственность. Он сгорал от желания обнять, окутать, оградить ее, вызнать самые потаенные желания, надежды и страхи, выведать самые далеко идущие амбиции, самые мелкие и низменные помыслы, проведать о самых печальных ее днях, самых глупых проступках — узнать все!
Даже занимаясь любовью с ней, он не чувствовал, что она здесь, целиком принадлежит ему. В первый раз они стали близки на следующий день после окончания съемок для сентябрьского номера. Мелани оказалась не девственницей, но Спайдер не догадывался об этом — стольких трудов стоило ему уговорить ее лечь в постель. Наконец, видимо, только потому, что согласиться было проще, чем продолжать отказываться, она позволила ему, обезумевшему от любви и желания, привести ее к себе домой. Он был заботлив, терпелив и изощрен, обуздывал свою страсть, стремясь больше доставить удовольствие ей, чем себе. Спайдер привык к женщинам, которые хотели его и вожделели не меньше, чем он, шли ему навстречу, сами прыгали в постель, возбужденные и обуреваемые жаждой близости. Мелани в любви была убийственно холодна. Она отвечала на поцелуи и прикосновения, как ребенок, которого приласкали. Она старалась продлить предваряющие ласки, удерживая его у своих губ и сосков, пока он не испугался, что она больше ничего ему не позволит. Но наконец как-то безрадостно, почти разочарованно, она позволила ему войти в себя. Она торопила его, как ему казалось, сгорая от страсти, но выяснилось, что она лишь хотела, чтобы он побыстрее получил удовлетворение.
— Но, дорогая, ты не кончила, пожалуйста, позволь мне… я так много могу сделать.
— Спайдер, не надо, мне хорошо и так. Я счастлива, мне не нужно кончать, я почти никогда не кончаю, просто обними меня, поцелуй и приласкай еще, представь, что я твой маленький ребенок — это мне нравится больше всего.
Но даже в эти долгие нежные, сладкие минуты он ощущал ее замкнутость, отказ от общения, чувствовал, что ее внимание направлено куда-то в сторону рт них двоих, хотя их тела так тесно переплетались, что разделить их казалось невозможным. И тем не менее они были вместе.
После того первого раза он применял все свое искусство, чтобы довести ее до оргазма, словно это помогло бы ему подобрать ключик, который отопрет разделявшую их дверь. Иногда она достигала легкого трепещущего спазма, но он не догадывался, что она вызывает его в себе одной и той же все повторявшейся сексуальной фантазией. Мысленно она лежала с незнакомым любовником на низкой кровати, а вокруг кольцом стояли мужчины и жадно смотрели на нее, брюки у них были расстегнуты, они наблюдали, как любовник трудится над ней, и члены их становились все тверже и больше, ее отклик на ласку увлекал их. Для этих наблюдателей, возбужденных, с огромными пенисами, готовыми взорваться, все происходящее было как в кино. Если Мелани удавалось как следует сосредоточиться мыслью на проблеме их возбуждения и неудовлетворенности, она могла кончить.
* * *
Естественно, в мире моды ходило много слухов о сексуальной жизни Хэрриет Топпинхэм. Многие полагали, что она лесбиянка, но никому не удавалось добыть какие-либо доказательства этому, и посему, принимая во внимание ее необоримое уродство, одинокую жизнь и колоссальные амбиции, общественное мнение пришло к выводу, что Хэрриет — бесполое существо, интересующееся только работой.
Однако все искатели доказательств смотрели не в ту сторону, озабоченные обнаружением тривиального подтверждения, то есть наличия связи между Хэрриет и какой-нибудь юной красавицей.
Откуда им было знать, что Хэрриет является членом самой скрытой группы из всех сексуальных меньшинств — международной сети могущественных лесбиянок средних лет, женщин в возрасте от почти сорока до шестидесяти с небольшим, занимающих высокое положение, обладающих властью или славой. Все они знали друг друга или о существовании друг друга, где бы ни жили, в Нью-Йорке, Лондоне, Париже или Лос-Анджелесе. Среди этих женщин числились легендарные актрисы, знаменитые литературные агенты, блестящие промышленные и бытовые дизайнеры, удачливые театральные продюсеры, руководители рекламных отделов, творческие личности многих направлений. Они составляли слабо связанную, но сплоченную группу, никому не ведомую, в отличие от клана высокопоставленных мужчин-гомосексуалистов тех же профессий. Многие из них долгие годы были замужем за солидными людьми, некоторые являлись любящими матерями и бабушками. Если вам не удается увидеть подобную женщину без маски, то вы не поверите: будучи с ней знакомы лет двадцать, вы могли даже и не подозревать о ее истинной сексуальной ориентации.
В целях самозащиты эти женщины строго разделяли свою лесбийскую и деловую жизнь. Их сексуальными партнершами становились такие же женщины, как они, наделенные такой же властью. Иногда партнершами служили и незнакомые, совершенно незначительные девочки из баров для лесбиянок, но такие авантюры всегда опасны. Для женщин их положении бравирующий, щегольской, радостный стиль жизни светских гомосексуалистов-мужчин неприемлем, он чреват потерей власти и уважения окружающих. Женщины этого рода действуют с той же молчаливой скрытностью, что и президент, имеющий любовницу, или конгрессмен, неравнодушный к спиртному. Конечно, кое-кто из людей важных и осведомленных знает о них, но это считается знанием не для широкой публики. Лесбиянство, как среди простых, так и среди высокопоставленных женщин, все еще вызывает большую неприязнь, чем мужской гомосексуализм, и огромное большинство удачливых лесбиянок вынуждены скрываться.
Естроившись в мир моды в качестве ассистента редактора по обуви, Хэрриет взяла за правило никогда не иметь никаких дел с моделью, даже если модель сама в корыстных целях шла на близость. В двадцать с небольшим сексуальный опыт Хэрриет ограничивался общением с женщинами тридцати-сорока лет, но со временем она была принята во всемирную сеть. Когда Хэрриет впервые увидела фотографии Мелани, она находилась в связи с главой рекламного агентства с Мэдисон-авеню, дамой года на два старше ее. Связь их длилась давно, была удобной, не доставляла хлопот и соответствовала своему предназначению. Те, кто считает, что «бесполые» мужчины и женщины живут без секса, почти всегда ошибаются.
Теперь, после стольких лет железного опыта и постоянного самоконтроля, магические, далекие глаза Мелани и образ ее тонкого, изящного тела неотступно преследовали Хэрриет во сне и наяву. Раньше она ненадолго влюблялась в некоторых моделей, но ни одним движением не выдавала себя, никогда не искала благоприятного аванса. Риск слишком велик. Немыслимо непозволительно, чтобы хоть одна из девушек, которых она может осчастливить простым указанием пальца и фразой «Я беру ее», узнала нечто такое, что позволило бы ей проникнуть в тайну Хэрриет. Она наблюдала за отношениями между Мелани и Спайдером и мгновенно уловила момент, когда они стали любовниками. Она привыкла к роли зрителя гетеросексуальных романов и воспитала в себе свинцовое безразличие к ним, но на этот раз ей стало больно. Боль, несомненно, была вызвана ревностью, а Хэрриет, женщина столь же гордая, сколь и суровая, не подозревала, что ревновать тяжело, а еще хуже узнать, что она слишком слаба для этого чувства. Она наблюдала за ними всю весну и лето, неотступно следя за Спайдером, сиявшим от счастья, и Мелани, жаловавшей его сдержанными, нещедрыми, поэтичными улыбками, таившими полускрытое приглашение.
* * *
Каждый год в первый день праздника Четвертого июля Джейкоб Лейс, издатель «Фэшн энд Интериорз» и шести других родственных детищ, составлявших журнальную империю, давал вечера. То были не просто праздники для сотрудников; приглашения на эти вечера в мире моды были равноценны признанию дворянских прав. Хэрриет присутствовала всегда, отказываясь ради такого случая от своего принципа оставаться в стороне от делового общения. В этом году пригласили и Спайдера в знак признания его длительной работы для «Фэшн», и, конечно, он привел Мелани.
Лейс жил в округе Ферфилд, неподалеку от Ферфилдского охотничьего клуба, его поместье раскинулось на двадцати пяти гектарах зеленых полей и лесов. Дом был построен в 1730-х годах и с тех пор любовно содержался и перестраивался. В день праздника на огромных вековых деревьях мигали тысячи белых огоньков, превращая каждую картинку в декорированную мизансцену из «Сна в летнюю ночь». Гости слетались из Далласа и Хьюстона, из Чикаго, Бель-Эйр и с Гавайев. Хозяйки Файр-Айленда, Хэмптона и «Мартаз Вайнъярд», проклиная издателя, были вынуждены планировать собственные праздничные вечера так, чтобы не ссориться с ним, и оставались без главных гостей, ради которых приходили все остальные. Фотографы не делали снимков для страниц светской хроники, редакторы отделов светской жизни не писали заметок. Это был сугубо приватный вечер для настоящей и будущей элиты мира моды, театра, танца, рекламы, торговли, издательского дела и дизайна.
Практичная жена Джейкоба Лейса давно решила проблему угощения для сотни гостей — прибывшим предлагалась, как она говорила, «традиционная американская еда»: гамбургеры, булочки с сосиской, пицца и тридцать один сорт мороженого «Баскин-Роббинс». В год двухсотлетнего юбилея такое меню сочли выбранным как нельзя более удачно. Согласно американским традициям в красно-бело-синих полосатых шатрах на лужайке и у бассейна размещались четыре хорошо укомплектованных бара.
Хэрриет Топпинхэм любила выпить. Она никогда не пила в рабочее время, но по вечерам, едва добравшись до своей квартиры, сразу наливала себе двойной бурбон со льдом, затем еще разок, а иногда и еще, и лишь после этого садилась за ужин, приготовленный молчаливым поваром. Она не любила вина и никогда не пила за обедом или после ужина, потому что это могло повлиять на работоспособность, но привычная пара стаканчиков перед обедом за двадцать лет стала необходимостью. Она опасалась пить с людьми, не принадлежавшими к кругу близких друзей, потому что знала, что, выпив, становится другой. Когда она была одна или с женщиной из разряда себе подобных, это не имело значения — все равно никто посторонний не заметит, — но она понимала, что лучше не рисковать.
Она приехала на вечер к Лейсу без сопровождения, в лимузине с шофером. Подобно большинству ньюйоркцев, Хэрриет не имела машины. Обычно она приглашала себе в кавалеры кого-нибудь из мужчин, с которыми встречалась по работе, но в этом году не нашлось никого, кому бы она пожелала оказать честь прийти с ней. Хэрриет знала почти всех присутствовавших, некоторые приветствовали ее как равную, остальные — как звезду. Она переходила от группы к группе, блистая, как матадор, в коллекционном, почти карнавальном платье из ужасающего розово-черного атласа, густо расшитом золотой тесьмой, — наряде, уместном только среди экспонатов музея или на Хэрриет Топпинхэм. Слоняясь туда-сюда со стаканом тоника, она вдруг заметила Спайдера и Мелани, которые бродили вдвоем, держась за руки, и в восхищении смотрели по сторонам. Они знали очень немногих из гостей, а это был не тот вечер, на котором заводят знакомства — гости здесь предоставлены сами себе. Спайдер с золотистым загаром и пшенично-золотыми волосами был великолепен, словно чемпион по десятиборью в миг триумфа. И он, и Мелани оделись в белое, и все оглядывались им вслед.
Едва завидев Хэрриет, оба поспешили приветствовать ее; Мелани искрение обрадовалась, увидев в блестящей толпе гостей знакомое лицо. Они поболтали немного втроем, и им показалось, что они почему-то неловко чувствуют себя в нерабочей обстановке. Потом неугомонный Спайдер увел Мелани, чтобы показать ей конюшни — гордость Лейса. Глядя им вслед, Хэрриет попросила официанта принести двойной бурбон со льдом. Через час, к тому времени, когда тропки, пути лабиринта и круговороты перемещавшегося многолюдья вновь вывели их троих к павильону у бассейна, Хэрриет успела выпить еще два двойных бурбона и съесть стаканчик мороженого.
— Спайдер, оставьте Мелани со мной ненадолго. — Она не просила, а приказывала. — Я представлю ее людям, которых ей необходимо знать, а они не станут с ней разговаривать, если вы будете околачиваться рядом. Пойдите поговорите с кем-нибудь из брошенных вами красавиц, Спайдер. Бог свидетель, их тут наберется на целый бордель.
Мелани умоляюще взглянула на него:
— У меня ноги гудят, Спайдер, и мне кажется, я выпила слишком много шампанского. Я лучше побуду немного с Хэрриет. А ты пойди повеселись. Мне скоро станет лучше.
Спайдер повернулся на каблуках и ушел.
— Вы думаете, он рассердился? — спросила Хэрриет.
Женщины вошли в павильон и присели на угол плетеной кушетки с парусиновыми подушками. Мелани сбросила туфли и с облегчением вздохнула:
— Честно говоря, Хэрриет, меня это не волнует. Я ему не принадлежу, хоть ему и хотелось бы этого. Он очень мил, это так, и я ему признательна, но всему есть пределы… пределы… пределы.
— Мне казалось, вы со Спайдером оба влюблены по уши? — Раньше Хэрриет никогда не задавала Мелани личных вопросов. Она ожидала, что девушка ответит в своей обычной манере, не скрывая равнодушия.
— С чего вы взяли? — С Мелани вдруг свалилась вся ее пассивность. — Я никогда не была влюблена по уши, ненавижу это выражение, и не думаю, что когда-нибудь влюблюсь, я этого не хочу. Если я отдам кому-то часть себя, от меня ничего не останется. Я не могу сказать: «Да, я люблю тебя» — только потому, что кто-то испытывает любовь ко мне.
— Да, но вы живете вместе, а это означает нечто большее, чем благодарность, даже в наши дни. — Хэрриет понимала, что ей пора прекратить это прощупывание, она становится чересчур любопытной, но она не могла остановиться.
— Мы не живем! Я не провела у Спайдера ни одной ночи и не позволю дотронуться до меня в моем доме. Я очень серьезно отношусь к этому — я берегу свое уединение! Боже, ужасно, отвратительно представить, что вы подумали, будто мы живем вместе — это так противно. Может быть, в Нью-Йорке так принято, но это не по мне. Мне так стыдно. Если вы так подумали, другие тоже могут подумать.
На глазах у Мелани от возмущения выступили слезы. Говоря это, она приподнялась с подушек и подалась к собеседнице. Хэрриет смутно сознавала опасность, грозную опасность, но не могла обуздать себя. Она обвила девушку руками, притянула к себе и придвинулась ближе. Губами она легко коснулась волос Мелани, так осторожно, что та и не почувствовала ласки.
— На самом деле я никогда так не считала. Я никогда не верила. Никто так не думает. Все хорошо, все хорошо, детка, все хорошо.
Они долго оставались в такой позе, и Мелани успокоилась. Она испытала признательность к Хэрриет и нисколько не встревожилась, ощутив ее объятия.
Наконец Хэрриет поняла, что пора отодвинуться, пока она не начала целовать горячее тело девушки. Подняв голову и отстранившись от волос Мелани, Хэрриет в дверях заметила Спайдера. Он поспешно отвернулся, но по его лицу она отчетливо поняла, что он обо всем догадался.
* * *
На следующее утро, в субботу, на большинстве предприятий и в учреждениях начались трехдневные выходные. Хэрриет Топпинхэм, отпирая все двери в «Фэшн» собственным ключом, быстро проследовала по пустым коридорам к себе в кабинет. Там она взяла сентябрьский номер журнала, один из трех сигнальных экземпляров, поступивших из типографии на проверку, и разыскала в своих папках фотографии Мелани, снятые для следующих номеров. Проникнув в кабинет художественного директора, она нашла и рабочие эскизы снимков Мелани для октябрьского и ноябрьского номеров и присовокупила их к своей добыче. Затем поспешила домой и позвонила в Беверли-Хиллз Уэллсу Коупу.
Уэллс Коуп считался одним из самых удачливых продюсеров в киноиндустрии. Он отвечал за все производство крупной студии, пока не ушел оттуда шесть месяцев назад. За три года его пребывания на этом посту студия сняла пять крупных кассовых фильмов, а также несколько неизбежных неудач и средних картин. Однако прибыль от успешных фильмов, каждый из которых был творением и детищем Коупа, покрыла все расходы и увеличила доходы студии, и цены на ее акции поднялись, став намного выше, чем у конкурентов. Коуп решил, что если он намерен зарабатывать деньги для себя, то сейчас самое время уходить, ибо жизнеописание или мемуары руководителя производства крупной студии способны внушить больше поводов для беспокойства, чем автобиография наемного убийцы.
С помощью закаленной в битвах отборной ударной команды юристов и бухгалтеров он составил договор, по которому становился независимым продюсером, обеспечив себе возможность обращаться к студии за финансированием своих проектов, но оставляя за собой гораздо большую долю в прибыли, чем получаемые им прежде зарплата и проценты. Взаимовыгодная, полюбовная сделка, говорили завистники. В кинопромышленности, где зависть гложет за завтраком и мучает во сне по ночам, сильнее всех завидовали ему.
Между миром кино и миром моды постоянно происходит перекрестное опыление. Модели снимаются в кино, актрисы позируют для журналов, фильмы пропагандируют новые течения в моде, модные журналы пишут статьи о кинопроизводстве. Высокопоставленные деятели обоих миров нередко сотрудничают в делах, касающихся только их.
* * *
— Уэллс, это Хэрриет. Что поделываешь в этот славный уикэнд?
— Если честно, дорогая, прячусь. Никто не знает, что я в городе. Я и помыслить не смею о том, чтобы поехать на пляж в Малибу или на гулянье с фейерверком — там веселится слишком много моих бывших жен. В данный момент я лежу в кровати, обложившись двадцатью пятью сценариями, ни один из которых мне не хочется читать, и жую отвратительно мокрые французские гренки. Не по-американски это: такие паршивые, тягомотные выходные… Осточертело отдыхать.
— Абсолютно согласна — это непристойно. Слушай, мне нужно встретиться с тобой по одному делу. Да, делу. Я планирую вылететь сегодня днем и вернуться в понедельник. Ты свободен?
— Не то что свободен — я в восторге! Слава богу, хоть кто-то на свете в эти выходные остался в лавке. Мы устроим оргию. Я позвоню Бобу в «Виноторговец», закажу несколько больших котелков свежей белуги и велю повару приготовить помпано в бумажном мешочке. Я помню, ты его любишь, Хэрриет. Ты просто прелесть!
* * *
Уэллс Коуп в свитере от Дорсо, светло-бежевых твидовых брюках и вечерних туфлях из черного бархата, расшитых золотом, сидел с Хэрриет на широкой серой бархатной кушетке в просторной гостиной. На прозрачном столике были разложены фотографии Мелани, часть из них лежала на ковре от Эдварда Филдса ценой в двенадцать тысяч долларов. Кондиционер поддерживал в комнате приятную свежесть, а на каминной решетке пылали дрова. Дворецкий оставил на боковом столике графин коньяка и отправился спать. Хотя на дворе начинался июль, а на всем белом свете могла стоять любая погода, здесь всегда царил одинаковый климат — климат роскоши.
Коуп проницательно взглянул на Хэрриет сквозь очки с голубоватыми стеклами:
— Она нереальна. Чертовски нереальна. Она источает обаяние. Я не знал, что таких еще выращивают. Она похожа на великих звезд тридцатых годов в юности. Но я не совсем понимаю, в чем дело, Хэрриет. Этот номер выйдет только через шесть недель. До тех пор тебе нечего беспокоиться, что мы отберем ее у тебя. Почему ты показываешь мне эти фотографии сейчас? Ты можешь привязать ее к себе еще месяцев на шесть, если захочешь, точнее, если позволит Эйлин Форд.
— Потому что я прекрасно знаю, что все будут за ней бегать и кто-то ее неизбежно переманит. Я смирилась с мыслью, что рано или поздно журнал потеряет ее, но я сама хочу решить, кому ее отдать. Она беспрекословно следует моим советам, и я считаю, что ты — лучший вариант для нее. Можно повернуть дело и по-другому, Уэллс. Я хочу оказать кому-то честь, а не выглядеть проигравшей.
— И я твой должник?
— Ты мой должник, — согласилась она. — Может быть, я и не потребую вернуть долг, но приятно знать, что он мне причитается. Ты способен выполнить свои обязательства, а от большинства этого не дождешься — все мы частенько нарушаем обещания.
— Это так.
Он спрашивал себя, куда клонит старая перечница. Она вела себя словно мамаша из глупой пьесы. Не похоже на Хэрриет. Ну и что, зато я заполучу девчонку.
— Полагаю, бессмысленно спрашивать, умеет ли она играть?
— Мое дело найти, а твое дело — выяснить, — ответила Хэрриет. Добившись того, чего хотела, она могла позволить себе устроить небольшое представление в духе веселых классных дам.
— Это я и собираюсь сделать. На следующей неделе. Ты сможешь позвонить ей от моего имени и как можно скорое посадить в самолет?
— Нет, Уэллс, это уже твое дело. Говори ей все, что хочешь, но не упоминай мое имя. Я дам тебе ее домашний телефон. Скажи, что раздобыл его по тайным каналам, или придумай что-нибудь. Я хочу, чтобы никто не знал, что я показывала тебе эти фотографии. Я получу свое, когда придет время. Так нужно, Уэллс. Я никогда не говорила с тобой более серьезно. Мне не пойдет на пользу, если об этом узнают в журнале.
— Хэрриет, я прекрасно понимаю. Даю тебе мое слово. — Он ничего не понял, но знал, что когда-нибудь поймет. Во всяком случае, Уэллс Коуп сделал карьеру в Голливуде не на предательстве тех, кто ему доверял. Одним из его талантов было умение хранить тайны.
Во вторник Хэрриет улетела в Нью-Йорк. Уэллс Коуп настоял, чтобы она осталась еще на день и разделила его уединенные каникулы. Его дом был одним из немногих в мире, где человек за три дня может пресытиться печеночным паштетом, малосольной белугой, уткой с апельсинами, великолепными винами и бесконечными просмотрами еще не вышедших на экран фильмов. Хэрриет изнежилась и с неохотой возвращалась к работе.
В среду с утра Хэрриет сделала восемь телефонных звонков, два из них — женщинам, которых считала самыми значительными редакторами модных журналов в городе, помимо себя самой, остальные шесть — художественным директорам крупных рекламных агентств. Всех абонентов она пригласила отобедать и назначила встречи на весь остаток недели и на следующую.
Задолго до последнего обеда Спайдер погиб как профессионал.
—…Но, Хэрриет, всем известно, что он ваш новый фаворит.
— Никто никогда не узнает, что я вытерпела от него, Деннис. Талант не может служить ему извинением. Он просто не способен прийти вовремя — это какое-то наваждение. Он заставляет ждать себя в студии часа по два, пока наконец соизволит показаться! В половине случаев его модели уже пора ехать на другие съемки, а он еще и не появлялся. И потом, он все время переснимает! Наберется лишь пара-тройка снимков, которые нам не приходилось переснимать, а то все время переснимаем хотя бы по разу, а иногда и дважды. В самом деле, хотя я и не собираюсь припоминать тут все заслуги этого негодяя, но, если бы наш художественный директор не водил его за ручку, мы бы вовсе не смогли с ним работать.
— Боже, почему вы это терпели?
— Ну, если вы так настаиваете, он все-таки хорош. Однако отныне я собираюсь прекратить терпеть убытки. Можете себе представить, чего это стоит! При создании каждого номера, где он снимает, я настолько выхожу из бюджета, что Лейс готов убить меня. Обычно он с пониманием относится к таким вещам, но это уже переходит всякие границы. Спайдер Эллиот просто мнит себя Стенли Кубриком. Если бы у меня было меньше опыта, я бы давно вылетела в трубу.
— Переснимает, да?
— Это еще не все. Я смирилась с тем, что он трахает моделей в костюмерной, но оказалось, что его последняя работа просто никуда не годится. Очень плохая. Мы будем переснимать весь ноябрьский номер с другим фотографом. Я сама виновата, что дело дошло до такого безобразия. Когда я научусь не давать неопытным юнцам шанс продвинуться? Но хватит ужасных рассказов, Деннис. Прости, что поплакалась тебе в жилетку, и все же это худший из моих экспериментов за многие годы. Забудем об этом! Расскажи, как идут дела у тебя в мастерской? Как движется твоя новая затея? Твои рекламы потрясающи. Кто на тебя работает?
* * *
— В самом доле, Спайдер, я не понимаю, почему ты так расстраиваешься. — В нежно-ледяном голосе Мелани не слышалось гнева, только жалобное удивление. — Я так и не поняла, откуда Уэллс Коуп узнал обо мне, но я связывалась с его конторой на Побережье, и, несомненно, его интерес вполне законен. Он просто хочет, чтобы я приехала и попробовалась. Они говорят, я отлучусь всего на две недели, не навсегда, и вообще это звучит волнующе. Ты реагируешь так, будто он рабовладелец, хотя прекрасно знаешь, что он один из лучших продюсеров в Голливуде. — Мелани увещевала Спайдера, сидя в огромном шезлонге, предназначенном скорее для сладкой дремы, чем для сидения, но сохраняла напряженную прямую осанку. — Ох, Спайдер, я понимаю, что шансы миллион против одного, что из этого ничего не выйдет, но мне оплатят все расходы и я увижу Калифорнию, так почему ты так против?
— А что, если ты не вернешься из Касбы? Разве ты не слышала о несчастных, которые уехали в Голливуд на две недели и больше их никогда не видели за обедом у Джино?
— Глупо.
В неловкой шутке отчетливо сквозил страх и его потребность в ней. Ничто не смогло бы сильнее убедить Мелани, что, уезжая, она поступает правильно. Во-первых, Спайдер начал делать какие-то нелепые намеки насчет Хэрриет, которая всего лишь пыталась успокоить ее. Безумно злые намеки, она рада, что отказалась слушать. А теперь он норовит отговорить ее по-пробоваться на экране. В самом начале их работы, когда снимали сентябрьский номер, ей казалось, что Спайдер самый интересный и непредсказуемый человек, какого она встречала, — уверенный в своем таланте, способный помочь ей стать кем-то другим. Она и не знала, что бывают такие люди, но в конце концов он оказался таким же, как остальные, требовавшим слишком много, гораздо больше, чем она хотела дать. Отдавшись ему, она сама поставила себя в такое положение, при котором он решил, что имеет на нее какие-то права. Права!
Внезапно Спайдер взял ее на руки и бережно отнес на кровать.
— Моя любимая, любимая малышка, позволь мне быть твоим рабом… Только то, что ты хочешь, дорогая, только то, что ты хочешь. — Он дрожал от бесстыдной страсти.
Мелани, застигнутая врасплох, поняла, что нелегко ускользнуть от Спайдера, когда он так обезумел. Он знал, что завтра утром она улетает первым самолетом. Проще позволить ему сделать то, что он хочет.
Она легла, покорно уступив его рукам, он раздел ее и быстро разделся сам. В тускло освещенной комнате его атлетический силуэт казался сгустком тени. Она не сделает ничего, решила она, ни одного движения, просто будет лежать и позволит ему насладиться.
Спайдер нежно склонился над ней, стоя на коленях и локтях, глядя в ее бесстрастное лицо с широко распахнутыми глазами. Его пенис стал твердым и отяжелел, и, когда Спайдер встал на колени, ей показалось, что его инструмент направлен горизонтально, почти параллельно ее животу. Она не смотрела на него. Медленно он целовал ее волшебный рот, кончиком языка обводил ее губы, так нежно, точно сам рисовал их контур. Она в ответ не раскрыла рта, и он решил, что она без слов просит его целовать ей соски. Он опустился на пятки, нагнулся над ней и обхватил ладонями ее маленькие груди. Спайдер воздал должное каждой, лаская сосок языком, пока он не набух и затвердел, потом долгие мгновения тишину нарушали только звуки его поцелуев. Он прошептал: «Хорошо? Тебе хорошо?», и она тихо вздохнула: «Угу». Спустя некоторое время Спайдер обеими руками нежно сдвинул груди Мелани вместе и, крепко держа их, начал перебегать языком от одной груди к другой, то посасывая их, то прижимаясь щекой, то слегка покусывая, работая и носом, и губами. Груди ее стали влажными и порозовели, теперь они казались больше и полнее, чем Спайдер ощущал раньше. Он не чувствовал ее прикосновений к своему телу: руки ее все так же лежали по сторонам. Играет девственницу, с нежностью подумал он. Она, наверное, уже готова. Он соскользнул вниз, чтобы войти в нее.
— Нет, — прошептала она, — ты сказал, что ты мой раб. Не вводи это в меня — я запрещаю. Ни в коем случае. Нельзя!
— Значит, ты сама знаешь, что должен делать хороший раб, правда? — Звук клокотал у него в горле — от ее запрета его обдало жаром. — Ты никогда не позволяла мне это. Так вот для чего тебе нужен раб!
— Я не понимаю, о чем ты, — проговорила она без всякого выражения, дав ему согласие при этом.
Он обхватил ладонями ее ягодицы. Она поспешно прикрыла руками волосы на лобке, но не протестовала. Пошарив языком, Спайдер нашел просвет между ее пальцами и, просунув свой сильный нетерпеливый язык, достиг шелковистых волос и теплой кожи. Он ничего не говорил. С победным чувством он раздвинул ей колени, крепко обхватил запястья и прижал ее руки к бокам. Он скользнул ниже по кровати и лег на свой пульсировавший пенис, голова его оказалась напротив ее лона. Перышки тонких волос едва прикрывали изысканно-бледные, почти детские наружные губы. Неспешными движениями языка он обработал ее волосы, они намокли. Затем кончиком языка обследовал глубокую впадину между наружными губами и нашел внутренние — потаенные, скрытые. Наконец язык его набрел на бороздку между внутренними губами и проник прямо во влагалище. Он сложил его трубочкой и всунул так настойчиво, что твердый язык глубоко проник внутрь.
— Нет! Остановись! Помни свое обещание! Дальше нельзя, — забормотала она, всерьез решив отодвинуться от него.
Все еще держа ее руками за ягодицы, он вытащил язык и губами нащупал бугорок ее клитора, такого маленького, почти не выдававшегося. Но он настойчиво искал его губами, останавливаясь лишь для того, чтобы провести по нему языком. Возбуждая ее, он заметил, что непроизвольно ритмично трется своим огромным набухшим пенисом о простыни. Внезапно молчавшая и неподвижно лежавшая до сих пор девушка начала делать животом стремительные движения, словно давая ему понять, чтобы он взял в рот сразу весь ее орган. Она толкалась ему в лицо, потеряв контроль над собой, и со стоном молила: «Не вводи член… делай, что хочешь… держи свое обещание, раб!»
Он яростно сосал и облизывал ее клитор, все убыстряя темп. Она отчаянно стонала, еле сдерживая крик. Он настолько забыл о себе, что ему казалось, будто весь мир сосредоточен в этой точке ее лона, в которое ему нельзя проникать, разрешено лишь ласкать его. Вдруг она застыла неподвижно, вся напрягшись. Наконец ее сотрясли судороги, она закричала. От этой ее кульминации и от трения о простыни Спайдер нестерпимо возбудился. Он судорожно изверг сперму на постель, не в силах сдерживаться долее ни секунды.
Они в изнеможении лежали рядом, оргазм стихал. Через минуту Спайдер, все еще лежа на кровати лицом вниз, почувствовал, что она зашевелилась. «Не вставай, я только схожу в ванную». Она выскользнула за дверь, а он продолжал лежать, слишком счастливый и слишком истощенный, чтобы смотреть ей вслед. Наконец ей удалось это, думал он, наконец, наконец. Так вот чего ей все время хотелось. Такая робкая, сдерживающая себя маленькая глупышка, боится сделать то, что ей нравится больше всего. В следующий раз я буду знать, чего она на самом деле хочет… и я дам ей это, я дам ей. Мысли его накрыл глубокий сон.
Когда он проснулся, ее уже не было.
* * *
— Вэл, дорогая Вэл, скажи мне правду. Ты считаешь, у меня началась паранойя?
Вэлентайн озабоченно взглянула на Спайдера. Он нахохлился, замерев в ее большом кресле, словно замерз, но волосы слиплись от нервной испарины, а кожа вокруг рта и носа натянулась и посерела. Почему, спросила она себя, ей кажется, что из-за него ее сердце готово разорваться на части? Он ее лучший друг, не больше. Дружба, конечно, важная вещь, даже важнее, чем любовь, потому что она длится долго, а любовь… Вот до чего довела его любовь! Ей нужно было предостеречь его насчет Мелани, но это не ее дело.
— Ты даже больший дурак, чем я решила, когда встретила тебя, Эллиот, — мягко сказала она.
— А?
— Конечно, это не паранойя. Однажды вечером ты обнаруживаешь, что Хэрриет Топпинхэм пытается заняться любовью с твоей подружкой. Через семь дней подружка улетает в Калифорнию, а твой новый агент сообщает, что все контракты на эту неделю аннулированы, не только с «Фэшн», но и с тремя другими рекламными агентствами. Теперь он говорит, что на следующую неделю заказов на тебя тоже нет и что он-де не может никуда попасть, чтобы показать твои работы. Ты умом ослаб, если не можешь сложить два и два.
— Но это невероятно! Зачем кому-то это понадобилось? Что, Хэрриет думает, я собираюсь делать? Рассказать всем, выступить по радио? Шантажировать ее или с рассветом вызвать на дуэль? У нее нет никакого повода уничтожать меня!
— Эллиот, иногда ты бываешь наивен. Ты столько рассказывал мне о Хэрриет Топпинхэм и ее замашках, что я с уверенностью могу сказать — я ведь почти всю жизнь прожила среди женщин, — она злыдня. Ты этого не понимаешь? Разве ты не можешь поставить себя на ее место и представить, что может испытывать по отношению к тебе такая женщина, если ты не падаешь перед ней на колени и не целуешь ей задницу, как остальные? — Вэлентайн сердито встряхнула пылавшей, как солнце, растрепанной головой, сопровождая значимость своих слов. — Я встречала многих женщин, которые живут ради власти, и знаю, на какие подлости они способны, если им угрожают. Ты думал, раз она женщина, она обязана любить тебя? Эллиот, я знаю, ты считаешься неотразимым — но только не для нее.
— Ты думаешь, все дело в этом? В том, что она лесбиянка?
— Не только. Рано или поздно это произошло бы, даже если бы не существовало Мелани. Ты не давал Хэрриет то, чего она ждет от мужчины, от любого мужчины, с кем имеет дело.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Вэл. Я всегда уважал ее, все ее уважают, делал для нее все, на что способен, и она это знала.
— А ты боялся ее?
— Конечно, нет!
— Увы… — тихо произнесла она, ставя точку на его дальнейших расспросах и, как говорят француженки, одержав убедительную победу, не требующую подтверждений.
— Есть что-то еще… что-то странное было в голосе Мелани, когда она говорила по телефону, — наконец пробормотал он, нарушив воцарившееся молчание. Боль сделала его смиренным и пристыженным. — Она не сказала, как обстоят дела, сообщила лишь, что много работает, но было похоже, что она гораздо дальше, чем за три тысячи миль. Интересно, какую грязную ложь эта старая сука… — Он запнулся, заметив выражение жалости и одновременно недоверия, отразившееся на разумном личике Вэлентайн. — Ты ведь не думаешь, что все дело в этом, правда? Ты считаешь, что здесь нечто другое. Тогда что? Скажи мне — что?
Он не мог забыть тот свой последний вечер с Мелани, ему казалось, что он сумел наконец раскрыть ее тайну, которая поможет заставить ее окончательно принадлежать ему. Но, говоря с ним по телефону издалека, она по-прежнему была такой же уклончивой и далекой, как всегда.
— Эллиот, меня не касается, что происходит между тобой и Мелани. Может быть, она сыта этим по горло. Давай лучше откроем бутылку вина, а я разогрею…
— Господи, Вэл! Ты мне напоминаешь анекдот о матери, сын которой вполз в дом, истекая кровью от пяти огнестрельных ран. «Сначала поешь, потом поговорим», — сказала она ему. А теперь прекрати меня пичкать едой и скажи вразумительно, что ты думаешь о Мелани. Я всегда вижу, когда ты врешь, поэтому не пытайся отвертеться. Это и тебя касается — ты мой единственный друг.
— А для чего нужны друзья? — насмешливо проговорила Вэлентайн, пытаясь тем временем оттянуть ответ и подыскать нужные слова.
— Скажи! — умолял он. — Как ты думаешь, что случилось… просто что ты предполагаешь… я не обижусь… но кто-то должен поговорить со мной.
— Эллиот, я не думаю, что это связано с тобой. Мне кажется, Мелани хочет чего-то такого, что ты не можешь ей дать. Я так подумала в первый же день, как увидела ее. Она несчастлива — даже ты не сделал ее счастливой. Нет, не перебивай. Ты сделал бы ее счастливой, если бы это было в человеческих силах, но ей нужен не мужчина. И не женщина. И вообще не какой-то другой человек, а что-то еще.
— Все ясно, она тебе просто не очень нравится, — отрезал Спайдер, едва сдерживая негодование.
— Может быть, Колетт была права: «Чрезмерная красота не вызывает симпатии».
— Колетт!
Не обращая на него внимания, Вэлентайн продолжала:
— Может быть, все просто, и за этим стоит ваша обычная американская фантазия — стать кинозвездой. Почему она уехала так быстро? Ведь ей пришлось отменить съемки, расписанные на неделю. Почему ты думаешь, что Мелани не страдает теми же амбициями, что и остальные десять миллионов американских девушек? Она достаточно красива…
— Достаточно! — взбесился он.
— Более, более чем достаточно. Странно, не правда ли, что случайная малость, такая малость делает лицо значительным. Вдумайся в это, Эллиот. У нее два глаза, нос и рот, как у всех остальных. Все дело в пропорциях, соразмерности — такая малая толика волшебства дает такую огромную разницу. Должна сказать, Эллиот, что, по-моему, трудно понять — почему эти мелочи, эта малость необычного в чертах лица так важны для тебя, из всех мужчин именно для тебя. Как она, наверное, гордится, что ей не нужно никого очаровывать. Ты с ней расслабился хоть раз? Она любила тебя так, как ты ее? Она защищала тебя, согревала, оберегала от страданий? — Вэлентайн отвернулась: у нее недоставало сил видеть, что ему нечего сказать. Это было видно по его лицу. Однако она решила высказать ему все до конца, все, о чем давно передумала: — Я видела, как восхищает тебя ее тайна. По-моему, самая большая тайна скрыта там, где больше всего… пустоты. И наоборот, человек, полный жизни, не бывает таинственным. Если бы Гарбо было что сказать, она была бы обычной женщиной.
— Господи! Проклятая бесстрастная всезнающая француженка. Как тебе удается так препарировать чувства? Сразу видно, ты никогда не была влюблена.
— Может быть, да, а может, и нет. Я не уверена. А теперь, пропади все пропадом, давай поедим. Ты можешь умирать с голоду по причине неразделенной любви, но я, черт возьми, не собираюсь.
Вэлентайн налила им обоим вина и наблюдала, как он пьет, суровая, точно мать-ястребиха, взирающая на своего птенца. В ее сердце зрело острое желание, поднималась мольба — совершенно бескорыстная, — чтобы эта избалованная пустышка Мелани стала величайшей кинозвездой в мире.
* * *
Мелани остановилась в доме для гостей Уэллса Коупа. Десять дней подряд она с утра до ночи проработала с Дэвидом Уокером, крупным учителем драматического искусства. Дворецкий Коупа каждое утро отвозил ее в дом Уокера в Голливуд-Хиллз и заезжал за ней в четыре. Все идет как надо, казалось ей, удивительно, но все должно быть именно так. Может, это сумасбродство, самомнение, но, похоже, она немного умеет играть. Дэвид не слишком часто хвалит ее, но, с другой стороны, и критикует не так беспощадно, как она того ожидала. А позавчера перед пробами он по-отечески поцеловал ее на счастье. Вряд ли он поступает так со всеми…
Вечерами она ужинала с Уэллсом, всегда у него дома — греза, воплощенная в цветах, картинах, хрустале, серебре, музыке. Оначникогда не встречала такого мужчину: остроумный, нелюбопытный, выдержанный, отстраненный, умный, понимающий все без слов. Он ничего от нее не требовал, но определенно получал удовольствие от ее общества, так что она не ощущала себя неоцененной. Ей отчасти хотелось, чтобы он не видел сегодняшние пробы. Ведь этот ее скрытый, но для нее самой подлинный мир мог вдруг исчезнуть навсегда. Тот мир, где от нее ничего не требовали, только учиться быть кем-то другим, — а это было так замечательно. Она купалась в этом ощущении — пребывать в чьей-то другой шкуре! Играя роль, она не испытывала давней потребности взглянуть на себя со стороны.
Она увидела, как открылись ворота и въехал «Мерседес». Но Уэллс направился не в дом, как обычно. Он пересек сад, обогнул бассейн, прошел через лужайку и приблизился к ней. Она сидела со стаканом напитка в руке и книгой на коленях. Он взял у нее и то, и другое и отложил на стол, затем, держа ее за обе руки, поставил на ноги. Ей ничего не нужно было спрашивать — все было написано у него на лице. Но она все же не сдержалась и полюбопытствовала, чтобы насладиться радостным известием:
— Я умею играть?
— Конечно. — Он был неузнаваем, просто светился от торжества.
— И что дальше? — Вдруг ее обуяла радость, долго вызревавшая, но все же непредсказуемая, словно вырвавшаяся после долгих трудных родов.
— Теперь я должен тебя создать. Разве ты не этого ждала?
— Всю жизнь. Всю жизнь!
* * *
Этим вечером Уэллс Коуп повел Мелани ужинать в «Ма Мезсон» и представил ее всем своим знакомым. Он не объяснял, кто она, но Мелани знала, что половина присутствовавших в ресторане, рассчитывая, что их взоров не замечают, то и дело поглядывали на ее стол. Даже не перехватив их взгляды, она чувствовала, как ее пожирает огонь жадных, вопрошающих глаз. Это было очень приятно.
После ужина Уэллс Коуп впервые переспал с ней. Было прекрасно, думала она потом, — похоже на медленный вальс. Почти с нас он просто смотрел на ее обнаженное тело, поворачивая его то так, то эдак, ощупывая и изучая нетребовательными пальцами, будто слепой, осязая ее и словно забывшись в мечтах. А от нее не требовалось ничего, кроме нее самой, прекрасной и полой. Когда он наконец овладел ею, было похоже, что сон продолжается: Уэллс был нетороплив, томен, исполнен грациозности, будто лишен плоти, потной, дрожащей от напряжения, настырной, той, которой она так боялась. А лучше всего было то, что он не поинтересовался, кончила ли она. Почему мужчины всегда спрашивают об этом? Это никого не касается, кроме нее. Она не кончила, но все равно чувствовала себя прекрасно, как кошка, которую несколько часов гладили по шерстке. Когда она поднялась, он, казалось, без ее слов понял, что она ни разу не проводила в постели с мужчиной всю ночь, и без возражений отпустил ее в домик для гостей, лишь взглянул ей вслед отрешенным взглядом, но и взглядом, обещавшим многое, и она была уверена, что он все выполнит.


25 июля 1976 г.
Спайдер!
Пожалуйста, больше не звони мне. Если ты позвонишь, я не отвечу. Это только будоражит меня, а я не хочу, чтобы меня беспокоили. Не знаю почему, но мне никогда не удавалось, говоря вслух, заставить людей поверить мне, но надеюсь, в письме я смогу тебя убедить. Я не люблю тебя и не выйду за тебя замуж. Я не вернусь в Нью-Йорк — я остаюсь здесь и, как, только Уэллс найдет подходящий сценарий, буду сниматься в фильме.
Почему ты не можешь понять, что все кончено? Разве ты не догадался об этом по моему голосу, когда звонил мне? Теперь я понимаю, что ты пытался привязать меня цепями. Ты хотел меня всю, до последней крошки, до последней капли, как каннибал. В последние недели я едва дышала, если ты был подле меня, — ты меня подавлял. Ты должен понять также, что альтернативы нет. Я ухожу от тебя навсегда. Как еще тебя убедить?
Я умею играть, Спайдер. Кино не «безумная фантазия», как ты выразился по телефону. Мне кажется, я впервые поняла, что способна играть, в тот последний вечер у тебя дома, когда ты настоял, чтобы мы занялись любовью, хотя мне не хотелось. Я убедила тебя, что на этот раз мне хорошо, правда? Но я не чувствовала ничего. Ничего, клянусь…
Мелани.


Джон Принс, модельер, у которого Вэлентайн работала, когда Спайдер получил письмо от Мелани, принадлежал к числу королей Седьмой авеню. Он любил заявлять интервьюерам, что на его предприятиях работают совершенно особенные люди. «Это Бойкий Народец, — хвастался он и разъяснял: — Время от времени вы встречаете необыкновенного человека, и между вами сразу что-то возникает. Именно так я узнаю, что встреченный мною человек из Моего Народца, — чисто инстинктивно».
В действительности команда его ассистентов, подобно Вэлентайн, была подобрана благодаря талантам, работоспособности и мастерству каждого. Принс никогда не ограничивался просто продажей лицензии на использование своего имени. Если на простынях или полотенцах фабрикант писал «Джон Принс», это означало, что Принс лично утвердил эскизы, выполненные в его стиле кем-то из Его Народца. То же самое относилось к его купальникам, ботинкам, плащам, бижутерии, шарфам, парикам, поясам, мехам, домашней одежде и парфюмерии. Принс слишком дорожил своей репутацией модельера, чтобы выбирать служащих и работников, руководствуясь только инстинктом. Однако, чтобы создать сообщество Бойкого Народца, ему нередко приходилось, нанимая нового сотрудника, пробуждать его, преображать в нем достаточно яркую личность, достойную носить марку Принса.
Он был готов принять Вэлентайн на работу, еще не повидавшись с ней, но сразу разглядев ее редкий талант в моделях, сделанных ею для коллекции Уилтона. Спасибо Спайдеру, что принес фотографии, рисунки и эскизы. Когда она появилась в кабинете Принса, он с удовлетворением отметил, что наконец-то нашелся человек, у которого бойкости и энергии хватит на двоих. Она вошла чуть ли не строевым шагом. Над умопомрачительными бледно-зелеными глазами и белоснежным лицом пламенели коротко остриженные кудри. Вэлентайн всегда накладывала на ресницы три слоя туши, чтобы оттенить взгляд, который можно встретить только на улице Фобур-Сент-Оноре, но на сей раз она к тому же воспользовалась зелеными тенями, чтобы и вовсе отвлечь внимание от своей фигуры. После разрыва с Аланом Уилтоном она потеряла семь крайне необходимых ей килограммов, поэтому в последнюю минуту перед выходом ей пришлось накинуть поверх коричневого костюма, который стал висеть на ней, толстое пончо из рыжевато-оранжевой шотландки.
— Да, крошка, похоже, об тебя можно обжечься, — с радушной улыбкой сказал Принс, поднимаясь с кресла, чтобы пожать ей руку.
Он подвел Вэлентайн к длинному мягкому дивану из стеганой кожи, стоявшему напротив стола. Его кабинет был похож на курительную комнату изысканного лондонского клуба: темное дерево, изящные переплеты, блестящая кожа, полированная латунь и благородство во всем. Принс уехал из Де-Мойна, не окончив среднюю школу, и перевоплотился в английского сквайра. Примерить на себя британский акцент ему помешал не хороший вкус, а недостаток лингвистических способностей. В меру грузный, с седеющими волосами и приятным лицом в морщинках, Принс одновременно напоминал готового уйти в отставку высокопоставленного британского генерала в штатском и сказочно удачливого торговца сведениями о лошадях на скачках. Он создавал это впечатление, искусно сочетая различные детали костюма из собственной коллекции мужской одежды, и не носил ничего, кроме твида, клетки и шотландки, разве только «елочку». К брюкам из бело-коричневого твида он надевал жилет из зелено-коричневой шотландки, куртку из толстой ворсистой ткани в мелкую ломаную клетку и мягкий узорчатый галстук, гармонировавший с подкладкой воротника куртки. Он всегда мечтал о раскладной трости, но приходилось мириться с зонтиком. Один из его служащих говаривал, что Принс бессмертен, ибо у него нет ничего достаточно скромного, чтобы надеть на собственные похороны. Втайне Принс видел себя крупным дворянином-землевладельцем, например графом Нортумберлендским, содержащим труппу бродячих актеров. Однако его безобидные фантазии не мешали ему быть богатейшим модельером Соединенных Штатов.
— Вчера я говорил с вашим агентом, — сказал он Вэлентайн. — Я сказал ему, что вы мне нужны для работы непосредственно со мной над женской одеждой, которая не делается на заказ, а сразу поступает в продажу. Вот что, я не хочу любопытствовать, почему вы ушли из «Уилтон Ассошиэйтс», но вы с самого начала должны уяснить, что ваше имя не может быть упомянуто в связи с моей коллекцией. Понимаете, милая, вы будете моей помощницей до тех пор, пока вам где-нибудь не предложат крупную сумму за рекламу — а когда-нибудь вы такого положения достигнете, — но до тех пор все почести будут доставаться только мне.
Вэлентайн понимающе кивнула, сразу соглашаясь, а он подумал, что оказался прав в своих подозрениях: у нее, конечно же, были трения с этим злобным грудастым Серджио. Ее агент, Эллиот, кем бы он ни был, намекнул, что тут вопрос репутации, но Принс почему-то подумал, что этим дело не исчерпывается. А Алан Уилтон сразу начал превозносить ее до небес. Впрочем, интриги в других фирмах редко интересовали его. Бог свидетель, ему хватает и того, что происходит под собственной крышей. Сейчас он работал над созданием линии мужской косметики, и химики уже шесть месяцев не могли выделить «достаточно мужественный запах». Он оценивал все результаты в творчестве по критерию «Стал бы этим пользоваться герцог Эдинбургский?», и всякий раз ответ выходил отрицательным. Поднажмем, старина, поднажмем, подбадривал он себя. Империя создавалась не в один день.
Из мужчин-модельеров в сегодняшнем мире американской моды процентов девяносто пять, если не больше, — гомосексуалисты. Среди них встречаются люди самого разного склада. Джон Принс, игравший в солидного британского дворянина, весьма мужественный, с крепкими корнями, уходившими на Средний Запад, был неподражаем. Другие, более аскетичные геи, в любой обстановке носят темные очки и одеваются в неизменную аккуратную «униформу»: темная водолазка и темные брюки, словно все они прилетели из будущего на суперсовременных космических кораблях. Они проживают в квартирах из стали, бетона, стекла и пластика, таких пустых и аскетичных, что, едва взглянув на фотографии их жилья, в котором не допускалось даже намека на комфорт, вы сразу ощущаете какую-то неловкость. Есть еще стайка обаятельных педерастов типа Гэтсби, юных красавцев, одевающихся в «морские» темно-синие блейзеры идеального покроя и белые брюки, бледно-голубые рубашки с расстегнутым воротом в стиле Плющевого братства
l:href="#note_10" type="note">[10]
и шотландские пуловеры — ни дать ни взять красавцы, ждущие, что к ним вот-вот подплывет яхта и бросит якорь у их ног. Пожилые геи, напоминающие по облику государственных деятелей, занимают достаточно прочное положение, чтобы позволить себе отдавать предпочтение джинсам, бородам, амулетам и оригинальным курткам без пуговиц. Все эти модельеры пользуются большим успехом в качестве гостей и сопровождающих одиноких облеченных властью женщин. Не имея бесценного списка надежных гомосексуалистов, ни одна хозяйка светской гостиной не отважится устроить вечер.
Есть также небольшая, но влиятельная группа женатых педерастов, чьи жены непременно умны и играют чисто декоративную роль. Искусство жить красиво они превратили в религию, им принадлежат сказочно прекрасные квартиры и загородные дома, где они устраивают щедрые на выдумку ужины за небольшими круглыми столиками, накрытыми редкостной посудой — по сути, экспонатами коллекций фарфора и серебра. Без этой группы не обходится ни один значительный светский вечер или пикник для прессы.
Прогресс в мире моды диктуется мафией «голубых». Благодаря иному образу и стилю жизни обычный мужчина не может выдвинуться среди членов этого сообщества. Женщины — да: сюда допускались и были признаны Хелли Харп, Мэри Макфадден, Полин Трижер, Бонни Кэшин и еще несколько неплохих женщин-модельеров, однако таковые обычно составляют незначительное меньшинство.
Между «голубыми»-модельерами и владельцами швейных предприятий или финансовыми директорами, по большей части гетеросексуальными, существует надежный деловой союз. Эти бизнесмены, в большинстве своем евреи, представители крепких семейств, прочно связанных с еврейской общиной Нью-Йорка, активно занимаются благотворительностью во всех видах. Они представляют собой балласт, удерживающий корабль Седьмой авеню на верном курсе. После окончания рабочего дня эти две группы почти не общаются между собой, исключая рекламные празднества в универмагах и некоторые крупные мероприятия в мире моды, такие, как вручение наград Коти.
Гомосексуалисты-модельеры возглавляют все, что есть славного в городе Нью-Йорке. Открывается новый ресторан — они первыми приходят туда; по прихоти своей они способны создать или уничтожить нового художника, новый балет, новый танцзал, нового парикмахера. В сущности, они звезды, со всеми вытекающими правами и привилегиями. Каждый из них собирает вокруг себя двор, свиту, которая вращается вокруг него, купаясь в излучаемом им ощущении превосходства над простым серым людом. Такая звезда отделяет себя и своих последователей от остального мира, опираясь на убеждение, что все они более остроумны, смелы, артистичны, пытливы, утонченны, порочны и осведомленны, чем другие, а главное — живут веселее.
Лучше всех это удавалось Джону Принсу.
Во многих отношениях, наиболее важных и существенных, Бойкий Народец составлял его настоящую семью. Принс всегда следовал щедрым порывам, свойственным человеку, рожденному покровительствовать, и чувствовал довольство только в окружении ближайших коллег и толпы людей, которых втайне называл свитой.
По окончании рабочего дня Принс устраивал прием в своем городском доме на восточной стороне Семидесятых улиц. Некогда это были два дома, стоявшие бок о бок. Принс объединил дома-близнецы фасадом из блоков медово-бежевого мрамора с величественным центральным входом. Внутри помещения были полностью перестроены, а там, где когда-то высилась общая стена, теперь поднималась лестница в четыре пролета с широкими площадками. Принс опустошил запасники редчайших предметов старины, порывшись у «Стейр и К°» и «Гинзберг и Леви», крупнейших в мире антикваров, и только после этого понял, что ему — даже ему — необходим декоратор. За год работы «сестра» Периш — миссис Генри Периш, высоко ценившаяся в свете декоратор, знаменитая своими соблазнительными спальнями и чувством цвета в гамме оттенков, будивших сладострастие, а также тем, что отделывала Овальный кабинет Белого дома и личную квартиру президента Кеннеди, оформила дом Принса в безупречном имперском стиле. С большим трудом он заставил себя прикусить язык и ни словом не заикнулся о том, что ему хочется, чтобы полог его широкой чиппендейлской кровати украшал золотом вышитый фамильный герб, — он догадывался, что здравомыслящей бабушке из Мэйна это не понравится. Не решился он упомянуть и о возведении открытой галереи, о которой мечтал, и тем не менее в остальном остался вполне доволен своим великолепным домом.
У Принса был даже мажордом — его многолетний любовник Джимбо Ломбарди, дерзкий, упрямый, невысокого росточка херувимчик, при этом прирожденный скандалист, бывший сержант, получивший в Корее множество наград. В свободное от битв и истребления врагов время Джимбо, будучи одаренным, но очень ленивым художником, торчал по целым дням в прекрасно оборудованной студии, которую Принс устроил для него под коньком крыши и где он не творил, а томно возлежал в кресле. По утрам, когда Принс, поднимавшийся засветло, уходил на работу, Джимбо, дождавшись его ухода, спускался в нижние этажи дома. Там в служебных помещениях он, шеф-повар Луиджи и шумливые буфетчицы Рената и Лючана травили на кухонном итальянском долгие скабрезные истории о детстве Джимбо в далеком экзотическом Бриджпорте, штат Коннектикут. Джимбо отвечал за меню, приглашение гостей и подробно планировал еженедельные вечера.
Если Принс был прирожденным хозяином, то Джимбо — прирожденным устроителем пирушек. У него был талант вносить оживление и веселье во все сборища. Еще его отличал наметанный глаз, благодаря которому он на чужих вечеринках безошибочно находил кандидатов в Бойкий Народец и вводил их в круг приверженцев Принса.
Джимбо привязался к Вэлентайн, едва увидев ее. Он занимал прочное положение незаменимого, горячо любимого приятеля Принса и поэтому мог позволить себе дать выход дружеским чувствам. Ему уже несколько прискучили постоянные гости Принса: длинный тощий чернокожий «манекен», лучший в Нью-Йорке танцор диско; женщина — дизайнер ювелирных изделий родом из аристократической бразильской семьи, что не мешало ей иметь стрижку «бобрик» и носить на шее три усыпанных драгоценными каменьями креста; пуэрто-риканский юноша, делавший чудесные росписи по шелку; издерганная голливудская суперзвезда, с религиозным упорством прилетавшая в Нью-Йорк в перерывах между съемками, чтобы заказать у Принса полный новый гардероб и искупаться в лучах его радушия; чета новобрачных из двух старейших семейств Филадельфии, которые привезли однажды Принсу нежеланный подарок — гашиш, а затем сами же и выкурили его почти весь; легендарный российский балетный танцор, покинувший свою родину так давно, что налоговая служба считала его лучшим из подвластных ей американцев. Не то чтобы они все перестали быть Бойкими, просто, по мнению Джимбо, пора было разнообразить их общество.
Джимбо чуял, что Вэлентайн ничего не нужно от Принса. Прелестная, самостоятельная, независимая, она словно была ограждена привлекательным, но прочным панцирем. Она не слишком стремилась войти в число ближайших друзей Принса. Ничто не могло сильнее заинтриговать Джимбо, привыкшего видеть людей, считавших, что принадлежность к кругу Принса придает им значимость, не достижимую более нигде. Принс не только принимал свою компанию дома, но и частенько вывозил всех в город, занимая сразу половину ресторана, скупая по два ряда кресел на популярнейшие бродвейские спектакли. Свита ходила за ним толпой, напоминая участников элегантного циркового парада. Они вторгались на благотворительные выставки и вечера, приводя в трепет устроительниц мероприятий. «Вумен веар дейли» часто фотографировала выходы Принса в свет для рубрики «Взгляд», колоссального раздела сплетен, который все, за исключением капризных изготовителей «молний», читали в первую очередь.
Джимбо, как и Принс, был из той породы гомосексуалистов, которые по-настоящему любят женщин. Джимбо знал, как создать прочные доверительные связи. С женщинами он был уступчив и податлив во всем, кроме сексуальных отношений. Вэлентайн, с ее самоуверенными, задиристыми кудряшками и норовом, сразу понравилась ему.
Она поступила на работу к Принсу в начале 1973-го и к концу года уже чувствовала себя в гостях у Принса, где за ней ухаживал очаровательный маленький Джимбо, вполне раскованно. Она не сделала ничего, чтобы зарекомендовать себя как Бойкую Личность, хотя была ею от рождения, но помимо воли ее все освежающая собой непохожесть сразу бросалась в глаза. Среди Принсова Народца, как в любом светском обществе, охваченном соперничеством, лучший способ добиться успеха — не прилагать к этому усилий. Когда они поняли, что Вэлентайн не заботится о престиже, что она может получить приглашение и воспользоваться им, а не получив, не придать этому никакого значения, что она почему-то достаточно уверена в себе, чтобы не стремиться получить отличительный знак высокого положения, подняться по общественной лестнице, она сразу стала для них тем же, чем оказывается тряпичный мячик, набитый сухой валерианой, для котят в замкнутом пространстве. После того как Вэлентайн оправилась от эмоционального потрясения, неудачный опыт с Аланом Уилтоном отныне и навсегда служил ей хорошим предостережением от новых романтических приключений. Ее глубокая невозмутимость проявлялась не как антиобщественная позиция, а как уверенный, спокойный отказ становиться предметом чьих-то серьезных ожиданий. Разнородная сексуальная направленность членов компании Принса позволяла Вэлентайн избегать отношений, которые могли бы привести к любовной связи, но ее сексуальные наклонности стали в этой компании любимой темой для обсуждения. Может быть, она лесбиянка? Или у нее женатый любовник? Или она любительница гомиков, обреченная страдать по мужчинам, которые не хотят женщин? Никому не приходило в голову, что ее сердце пронзил кусок льда, как в старой сказке у Снежной королевы, и потому она не способна любить. Принс и Джимбо считали, что она вполне довольна своим местом помощника модельера и принадлежностью к их окружению.
С 1973 по 1976 год Принс и Вэлентайн работали бок о бок. Хотя продажа лицензий приносила неплохие деньги, их стоимость напрямую зависела от успеха коллекций готовой одежды, прославивших Принса. Если бы Принс начал скатываться — а несколько плохих коллекций подряд могут оставить не у дел любого американского модельера, — то со временем спрос на его имя мог бы и не возобновиться. Принс часто с грустью вспоминал историю Кристиана Диора, который был мертв добрых двенадцать лет, прежде чем вновь начали выпускать марку колготок под его именем. И это всего лишь один пример. Как чертовы французы этого добиваются?
Вэлентайн сработалась с Принсом, научившись даже думать, как он. Она освоила его основополагающую концепцию, отличавшую дорогие наряды в его стиле от работ других модельеров. Теперь, только зная заранее, можно было с уверенностью определить, кто из них двоих выполнял ту или иную деталь эскиза или предпочел одну ткань другой.
Но Вэлентайн не ощущала удовлетворения. Ей нравилась работа сама по себе: Принс платил ей сорок пять тысяч долларов в год, у нее были свои ассистенты, но она оставалась в тени и очень переживала по этому поводу. Ее работа на первый взгляд действительно носила творческий характер, но творила она в рамках образа, созданного Принсом; она была всего лишь ученицей, одаренной, но ограниченной в самовыражении. Богатые клиентки Принса не одобряли нововведений, им нужен был стиль Принса, они хотели быть уверенными, что их подруги всегда знают, что они одеты от Принса. Такая работа приносила Вэлентайн меньше личного удовлетворения, чем труд фальшивомонетчика, так как Вэл была лишена даже ощущения, что дурачит легковерную публику.
Вэлентайн тем не менее не переставала создавать собственные модели. Не уступая требованиям моды, господствовавшей на улицах, не поддаваясь влиянию мощного таланта Принса, она страницу за страницей заполняла разработками собственных идей. Единственным ее зрителем был Спайдер, манекенщицей — она сама. Теперь ей редко удавалось найти время, чтобы довести до конца хотя бы одну модель, еще и потому, что Принс требовал, чтобы она одевалась только в его костюмы, которые он делал для нее бесплатно. Он одевал всех женщин своего Бойкого Народца, что было само собой разумеющимся, и Вэлентайн оказалась для него незаменимой, ибо в одежду, создаваемую для богатых, довольно молодых, но консервативных светских дам она привносила собственную перчинку, которой не была отмечена ни одна из клиенток. Однако каждый сезон Вэлентайн упрямо шила хотя бы по четыре своих платья и вешала их в шкаф. Она ни за что не хотела отказываться от собственного, скрытого от посторонних глаз таланта.
Несколько раз в год Принс вынужден был выезжать из Нью-Йорка с демонстрацией новых коллекций, участвуя в важных благотворительных показах, которые проводились в крупных городах по всей стране. Он даже совершал презираемые им, но очень выгодные «гастроли», в сопровождении главного продавца и двух манекенщиц развозя коллекции образцов по крупным универмагам. Местная пресса сопровождала эти выезды шумными рекламными кампаниями, и в течение трех сумасшедших дней при поддержке магазина Принс принимал от женщин, слетавшихся возбужденными стайками на примерку, заказы на будущие поставки тех образцов, в которые клиенткам удавалось втиснуться.
Все крупные модельеры: Оскар де ла Рента, Билл Бласс, Адольфо, Каспер, Джеффри Бин — признают, что ничто так не стимулирует интерес к одежде у богатых женщин, редко выбирающихся в Нью-Йорк за покупками, как подобные «гастроли». Они не только помогают находить и удерживать серьезных заказчиков, но и дают возможность узнать, что пожелают выбрать женщины, огражденные от давления сверхосторожных магазинных закупщиков, если выпадет случай самостоятельно выбирать из всей коллекции.
На лето 1976 года Принс запланировал более длительную поездку, чем обычно. Он хотел совместить показ мод в Чикагском научно-исследовательском центре гастроэнтерологии с «гастролями» в местном филиале «Сакса», а затем выехать с той же целью в Детройт и Милуоки, коль скоро он все равно окажется на Среднем Западе. По секрету от всех он решил заехать домой в Де-Мойн и навестить свою овдовевшую мать, которая, произведя его на свет, стала местной знаменитостью, хотя ее подруги, такие же простые работницы, как она сама, знали Принса только по рекламным вырезкам из газет, которые его мать им показывала.
У Вэлентайн не оказалось сил, чтобы устоять перед соблазном. Принс уезжал на верные полторы недели, и она решила, что сумеет пронести свои последние модели к себе в кабинет и никто об этом не узнает. Затем она попросит кого-нибудь из манекенщиц примерить их. Наконец-то она увидит, как смотрятся ее платья на ком-то другом. Очень обидно шить одежду, которую видишь только на себе в зеркале. В последнее время ее неотступно преследовала мысль, что ее идеи вырождаются, становятся слишком индивидуальными. Может, ее вещи не будут смотреться на девушке с другим цветом лица и волос и другой манерой держаться?
В последнее время мне не удавалось показать свои работы даже Спайдеру, подумала Вэлентайн. С тех пор как он познакомился с Мелани Адаме, она почти не видела его. Даже сейчас, когда Мелани уехала в Голливуд, Спайдер держится особняком. Она готовила ужины и съедала их в одиночестве — дружба, которую она воспринимала как данность, испарилась. Она чувствовала себя заброшенной в пучину, хотя не признавалась в этом даже себе. Она никогда бы не подумала, что ее ветреный, без тормозов катившийся по жизни Эллиот способен так безумно влюбиться, и в кого? В эту до отвращения красивую сучку… Он совсем рехнулся, чертов дурень, и она, Вэлентайн, пришла к выводу: как жаль, что Спайдер не католик. Она бы с удовольствием организовала для него экзорцизм. В него явно вселился дьявол, как говаривала ее мать. Ничего хорошего из этого не выйдет; последнему идиоту ясно, что девица не любит никого, кроме себя, но разве мужчина, когда он влюблен, прислушивается к разумным доводам? Да и женщина тоже, мрачно улыбнулась своим воспоминаниям Вэлентайн. Она начала торопливо упаковывать недавно законченные платья в непрозрачные пластиковые пакеты. Сегодня ей нужно прийти на работу пораньше, пока никого нет, и повесить их в свой личный шкаф. Она ничем не рискует. Бет, черная манекенщица, ее хорошая подруга и, как всем известно, не любит сплетничать.
За полчаса до обеда Вэлентайн поинтересовалась у Бет, не сможет ли та уделить ей днем немного времени и примерить кое-какие вещи.
— А почему не сейчас, Вэл? Йогурт у меня с собой, я не собиралась никуда идти на обед. Если мы отложим на потом, могут прийти покупатели, и я понадоблюсь в демонстрационном зале.
— О, правда, Бет? Чудесно! Но послушай, хотя это и звучит глупо, но давай проделаем это у меня в кабинете. Я бы хотела, чтобы никто их не видел. Это всего лишь пара вещиц, которые я сделала просто так, для развлечения… ничего серьезного… Но ведь ты понимаешь, как мистер Принс…
— Все ясно. — Черная девушка была всего на сантиметр выше Вэлентайн и такая же стройная. Во всем остальном они были внешне совершенно не схожи, и Вэлентайн пританцовывала от радости, предвкушая, что увидит свою одежду на Бет.
Через час девушки в счастливом изнеможении рухнули на кушетку. На обеих были надеты платья Вэлентайн, остальные наряды были кучами свалены на стульях, брошенные как попало, когда Бет снимала их.
— С тех пор как я перестала играть в куклы, мне ни разу не было так весело, — выпалила Бет. — Я и не знала, что я така-а-ая красивая! Милая, нечего и думать, будто они смотрятся только на тебе. Ты в этих нарядах выглядишь очень хорошо, но я себе нравлюсь гораздо больше!
— Бет, ты прелесть, прелесть, прелесть! — Вэлентайн опьянела от радости и волнения, наблюдая, как Бет, обычно демонстрировавшая одежду со скучающим высокомерием, примеряя вещи Вэлентайн, вертелась, крутилась на каблуках и едва не плясала, восторгаясь их вкусом, фантазией и оригинальностью.
Внезапно обе подскочили с виноватым видом: в запертую дверь кабинета кто-то настойчиво постучал.
— Кто там? — спросила Вэлентайн, глядя на Бет круглыми глазами.
— Это Салли, — ответила секретарша. — Вэл, ты срочно нужна, выйди. Скорее!
— Что случилось? Мистер Принс вернулся? — спросила Вэлентайн сквозь запертую дверь.
— Если бы! Здесь миссис Аикхорн! Миссис Эллис Айкхорн, и она не желает говорить ни с кем, кроме тебя или мистера Принса. Злая как черт — не знала, что его нет в городе. Иди скорей, чего ты ждешь? Она в демонстрационном зале, но, если ты не поторопишься, она через минуту будет у тебя в кабинете.
Бет успела раздеться и накинуть серый атласный халат, который манекенщицы носили между переодеваниями. Она испуганно переглянулась с Вэлентайн. Обе знали, знала вся Седьмая авеню, что Билли Аикхорн, которую «Вумен веар дейли» недавно назвала «Золотой колдуньей Запада», — самая любимая и уважаемая заказчица Джона Принса. Недавно она приобрела «Магазин грез» — роскошный универмаг в Беверли-Хиллз. Об этом в мире моды сплетничали все, и Принс начал уважать ее еще больше, потому что миссис Айкхорн покупала вещи не только для себя, но и для своего магазина.
— Бет, пойди скажи остальным девушкам, чтобы надели свои лучшие вещи, и побыстрее! И скажи миссис Аикхорн, что я иду… Нет, не надо, это будет слишком долго. Просто переоденься и спускайся в демонстрационный зал, — вполголоса тараторила Вэлентайн, торопливо поправив волосы и одним движением впрыгнув в туфли.
Бет исчезла, а Вэлентайн опрометью помчалась в демонстрационный зал.
Билли Айкхорн стояла у зеркала в демонстрационном зале, каждой порой своей породистой кожи изливая раздражение.
— В чем дело, Вэлентайн, что, бога ради, делает Джон на этом чертовом Среднем Западе? — взорвалась она, даже не давая себе труда сдержать гнев. — Я специально в дикую жару еду в эту богом забытую дыру и узнаю, что он, вместо того чтобы заниматься делом, уехал на дурацкое благотворительное шоу. — Она в ярости глядела на Вэлентайн, но выражение злости и возмущения не портило ее царственную сочную красоту.
— Он придет в отчаяние, когда узнает, что разминулся с вами, миссис Айкхорн, — проговорила Вэлентайн с легким французским акцентом, который бессознательно проявлялся у нее, когда она волновалась. — В самом деле, если он услышит, что мы не устроили для вас самый лучший частный показ, то я опасаюсь за нашу жизнь.
— У меня мало времени, — отрывисто, без улыбки ответила Билли, не желая, чтобы ее утешали. Она в нетерпении уселась за большой стол из стекла в одной из кабинок, где покупатели оформляли заказы.
Вэлентайн щелкнула пальцами, и перед ними обеими прошествовали пять манекенщиц, ухитрявшиеся переодеваться так быстро, что показ большой коллекции пролетел без перерывов. Хотя все прошло без сучка без задоринки, Вэлентайн с упавшим сердцем отметила, что миссис Айкхорн ничего не сказала и ничего не записала в лежавшем перед ней маленьком блокнотике. В продолжение всего показа она сидела прямо, неподвижно, излучая раздражение. Не может быть, чтобы она не увидела того, что могло бы ей понравиться, коллекция была отличная. Может быть, она держит номера в памяти, думала испуганная Вэлентайн.
Когда удалилась последняя манекенщица, наступила пауза. Билли Айкхорн глубоко вздохнула и заявила с убийственной уверенностью:
— Скучно, скучно, скучно.
Вэлентайн раскрыла было рот.
— Я сказала «скучно», и именно это я имею в виду. Да, это Принс, но это неново; все настолько известно, что хочется завизжать. Я знаю, это найдет своего покупателя, я ничего не хочу сказать, но мне не захотелось купить это. Меня не взволновала ни одна вещь. Ни одна! Это провал.
Вот она, катастрофа! Вэлентайн понимала, что, если бы здесь был Джон Принс, он бы уговорил и задобрил миссис Айкхорн и давно вывел бы ее из плохого настроения. Она бы у него без передышки записывала номера. Вэлентайн вскочила и встала лицом к лицу с грозной женщиной, восседавшей с видом судьи, уверенная, что ее слово — закон.
— Миссис Айкхорн, вы должны понять, что ваш собственный вкус сильно отличается от вкуса среднего покупателя. — Вэлентайн понимала, что позволила себе дерзость, но надо было как-то спасать положение. — Ведь сейчас у вас новый магазин, вы покупаете для других женщин, они почти наверняка не смогут носить то, что носите вы, и даже оценить это… — Вэлентайн осеклась, уловив в глазах Билли искру интереса.
— А платье, которое на вас? — Вэлентайн с изумлением сообразила, что на ней до сих пор надета ее собственная модель. Она так стремительно выскочила из кабинета, что забыла переодеться.
— Платье? — переспросила она.
— Вэлентайн, я знаю, вы неглупая женщина, но сейчас в это трудно поверить. На вас надето платье. Это платье мне нравится. Я хочу это платье. Продайте мне это платье! Это вам ясно? Я достаточно ясно выразилась?
— Я не могу.
Билли Айкхорн выглядела ошарашенной, словно ей в лицо плеснули стакан красного вина. Если бы Вэлентайн не была так перепугана, она бы рассмеялась.
— Не можете? Чье это платье? Или это тайна? Я хочу знать!
— Это мое платье.
— Несомненно. Кто модельер? Не говорите мне, что Принс, голову даю на отсечение, что это не он. Что ж, интересно! Когда шеф уезжает из города, вы не хотите носить его одежду. Она для вас слишком старомодна? Все дело в этом? — В ее тоне звучала угроза, и Вэлентайн быстро сообразила, что ей лучше признаться, чье это платье, чем позволить миссис Айкхорн думать, что она носит вещи от конкурентов.
— Иногда… почти никогда… я понемногу что-то делаю для себя, только чтобы не разучиться шить. Вот и все, миссис Айкхорн, это просто недорогая вещица, которую я сшила дома. Поэтому я не могу продать ее вам. Она в единственном экземпляре.
— «Недорогая»! Это лучшее шерстяное джерси от Норелла по сто долларов метр, вы знаете это лучше меня. Встаньте и повернитесь! — скомандовала Билли.
Вэлентайн с неохотой повиновалась. В этот момент в зал вошел мальчик-рассыльный, толкая перед собой вешалку на колесиках. На ней висели все модели Вэлентайн.
— Миссис О'Нил, секретарь велела мне убрать эти вещи из вашего кабинета. Куда отвезти? — спросил он.
— Прямо сюда, и немедленно, — приказала Билли Айкхорн.
— Bon Dieu d'un bon Dieu!
l:href="#note_11" type="note">[11]
— словно со стороны услышала свой стон Вэлентайн.
— Parfaitment!
l:href="#note_12" type="note">[12]
— парировала Билли, лукаво улыбаясь. Это была ее первая улыбка за весь день.
Если Вэлентайн до последней минуты еще таила робкую надежду, будто Джон Принс не узнает, что случилось за время его отсутствия, то эта надежда улетучилась при виде выражения его лица, когда он, спустя две минуты после своего возвращения, вызвал ее к себе в кабинет. В гневе он стал почти неузнаваем. Она бы никогда не поверила, что добродушный мужчина, с которым она проработала три года, способен на такую неуправляемую ярость. От злости он еле ворочал языком и визгливо кричал — она никогда не слышала у него такого голоса:
— Змею пригрел на груди! Неблагодарная сука! Мерзкая, хитрая, лживая! Я всегда знал, что тебе нельзя доверять! Нож мне в спину! — орал он, размахивая перед ней листком бумаги.
— Я не виновата… она настаивала… — начала Вэлентайн.
— Не пытайся лгать мне, воровка! Читай! — Он швырнул листок ей в лицо. Это было письмо от Билли Айкхорн, написанное крупным изящным почерком на ее личной почтовой бумаге.


Джон, любовь моя!
Какая жалость, что Вас не было, когда я приезжала. Мне было очень жаль разминуться с Вами, но, может быть, это к лучшему, потому что, стыдно сказать, в новой коллекции не оказалось ничего, что мне было нужно. Я уверена, что этого больше не произойдет — хотя бы одно из этих двух событий. Мне очень понравились собственные модели Вэлентайн, такие очаровательные, свежие и новые, но я с отчаянием услышала, что она не может продать их мне. Не позволите ли Вы ей это, хотя бы из жалости ко мне? Я никогда не догадывалась, какой талант у этой девушки. Вам бы надо гордиться ею, а не прятать.
Будете ли Вы на вечере в честь доктора Сока у Мэри Ласкер? Я думаю слетать туда. Если соберетесь, может быть, мы объединимся?
Очень скучаю, дорогой.
Билли


— Вы не понимаете, как все произошло… Все было не так, как вы думаете… Я не хотела показывать ей… — Вэлентайн замолчала, догадавшись, что он не обращает на нее внимания.
— С тобой все кончено! — брызгал слюной Принс. — Кончено здесь, но будет покончено и на всей Седьмой авеню, когда они узнают, что ты со мной сделала… Я видеть тебя больше не хочу. Как подумаю, что взял тебя, научил всему, что ты теперь умеешь… Меня никогда так не предавали, в таком дерьме я…
— Assez! — Крепкое терпение Вэлентайн не выдержало.
— Что ты сказала, уличная девчонка, ты…
— Я сказала «хватит»! Я ни за что не останусь здесь. Вы еще узнаете, что были не правы. Однако никому не позволено говорить со мной так — никогда! Я не потерплю этого! — Вэлентайн побежала к себе в кабинет, собрала сумку и выскочила, на ходу не сказав никому ни слова. Она села в такси и назвала свой адрес. Только тогда ее начало трясти.
Она не плакала, лишь дрожала всем телом. Все получилось так глупо, так грустно.
* * *
— Ну разве не забавная мы пара? — весело сказал Спайдер.
— За кого ты себя принимаешь, Эллиот, за Вуди Аллена? — откликнулась Вэлентайн.
— Тебе не хватает куража, вот в чем дело! Ну почему это у иностранцев нет чувства юмора и иронии? — посетовал он.
— Если ты будешь продолжать свой треп так превесело, я выведу тебя на улицу и пристрелю. — Вэлентайн попыталась шутить, но ее очень беспокоило самоистязание Спайдера, причем куда сильнее, чем собственное положение безработной. Ее сумасшедший Эллиот, такой жизнерадостный, такой умелый, такой храбрый, был похож на бесстрашного тореадора, которого впервые подняли на рога. Но, даже полураздавленный, он старался держаться молодцом.
— Ты знаешь, что у тебя великолепные сиськи?
— Эллиот!
— Просто пытаюсь переменить тему и приободрить тебя. А они — маленькие, но великолепные, веселые, высокие, возбуждающие — столько хороших слов на букву «в».
— Вали отсюда!
— Да перестань же, Вэлентайн. Как насчет глотка, нежного, согревающего?
— Красного или белого?
— Какое открыто. — Он откинулся на спинку ее большого кресла и залпом осушил стакан вина. У себя он начал с водки — водки было много, — но затем, слава богу, вспомнил, что Вэлентайн дома, а он терпеть не мог напиваться в одиночку. Он сжег письмо Мелани, но каждое слово въелось ему в мозг и стояло перед глазами, как бесконечные субтитры в дурном немецком фильме ужасов. И так продолжалось три дня и три ночи. Вэлентайн, даже Вэлентайн, особенно Вэлентайн не должна узнать, что произошло.
— Еще вина? — спросила она.
— Если ты настаиваешь. Слушай, сегодня я нашел работу.
Вэлентайн удивленно приподняла бровь.
— Думаешь, вру? Моя первая работа почти за три недели. Пару-тройку дней назад явилась девица и захотела, чтобы я сделал пробные снимки. Кровь с молоком, но безнадежна, первостатейная шлюха, а уж я их повидал, поверь! Она нигде не сможет работать, разве только в «Хастлере». Но я отснял три ролика. Самые сексуальные фотографии в моей жизни. Почему бы не трахнуть? Сегодня она пришла за ними и от радости плясала по всей студии. Это был День Осчастливливания Шлюх. Я не взял с нее платы — хоть это я еще могу дарить. Почему бы не открыть еще одну бутылку? — поинтересовался он, открывая ее.
— Эллиот, поешь немного.
— У тебя пунктик насчет еды, моя крошка. Давай поговорим о тебе. Мне не нравится, как ты себя ведешь.
— Что? — Она задиристо приподнялась.
— Да! Чем сидеть здесь и пить, лучше бы пошла поискала работу. Пить вредно для печени. На Принсе свет клином не сошелся. На этот раз я не собираюсь брать на себя роль агента — он тебе не нужен.
— Заткнись.
— Заткни в них, заткни в них — в длинных, маленьких, больших, — пропел Спайдер.
— Я больше не собираюсь работать на Седьмой авеню. Кончено так кончено! Хватит! Меня туда больше не затащишь.
— Нет слов, как я тебя не одобряю. А что ты будешь делать?
— Займусь стиркой. Слушай, у меня есть сбережения. Мне сейчас можно ни о чем не думать.
— Хотел бы я сказать то же самое, — уныло произнес Спайдер.
Агент уже предупредил его, что если не появится работа, то он не сможет держать для Спайдера студию. Похоже, агент собрался бежать с корабля, все признаки налицо. Ох, что за черт!
— Хочу предложить тост за двух самых талантливых людей в Нью-Йорке, еще не севших на пособие по безработице. — Спайдер осушил стакан вина и налил еще, расплескав немного на пол. — Пардон… я лучше прямо из бутылки… так сподручнее. — Он, пошатываясь, шагнул к кровати, рухнул на нее и отпил большой глоток из бутылки.
Зазвонил телефон. Вэлентайн вздрогнула. Она потеряла работу всего неделю назад. Кто может позвонить сюда в конце рабочего дня?
— Да?
— Вэлентайн, это Билли Айкхорн. Я в Калифорнии. Не знаю, что сказать… Я расстроена ужасно. Я только что узнала, что произошло, от одного из своих сотрудников, старого приятеля Джимбо. Невероятно несправедливо, и вина целиком на мне. Полностью.
— Вы так думаете?
— Конечно. Вы считаете меня стервой, а я в тот день была просто счастлива. Но никогда не получается так, как хочешь. «Магазин грез» — самый прекрасный магазин в мире, а мне нечем торговать и нет никого, кто бы организовал это. Я была в отвратительном, мерзком настроении, потому что все дело разваливается. Вы не можете себе представить, как это ужасно.
— Увольте.
— Я не виню вас за резкость, Вэлентайн, но вы должны поверить, что я написала письмо в надежде сделать для вас что-то хорошее.
— Не вышло.
— Теперь я это знаю. Мы с Принсом помирились. Вы узнаете от него… вот что я вам хотела сказать… Он не знает, как подойти к вам после…
— Я не разговариваю с ним.
— Все так плохо?
— Хуже.
— Вы настроены решительно и бесповоротно?
— Абсолютно.
— Я надеялась, что вы это скажете! Вэлгнтайн, приезжайте сюда и поработайте у меня. Вы можете сами подобрать себе помощников. Мне отчаянно нужен модельер: без своего собственного ателье мы будем всего лишь обычным дорогим магазином. Вы начнете ездить на показы коллекций в Париж. Разумеется, я хочу, чтобы вы стали еще и моим закупщиком. Вы сможете ездить в Нью-Йорк так часто, как захотите. Мне неохота проводить всю жизнь в лифтах Седьмой авеню — слишком мрачная перспектива.
— Вы не слишком многого хотите? Модельер, закупщик… Может, еще и служанка?
— Хотя бы выслушайте, что я предлагаю, Вэлентайн. Восемьдесят тысяч долларов в год и пять процентов от прибыли.
Вэлентайн не отвечала — ее оглушило. Затем буйный ирландский норов показал себя — она заявила:
— Сто тысяч. Кто знает, будет ли прибыль вообще?
— Хорошо, в таком случае только зарплата, без участия в прибыли, — ответила Билли.
— Ни в коем случае, миссис Айкхорн. Будем оптимистами. А вдруг прибыль появится? Пять процентов остаются.
— Но это же целое состояние!
— Соглашайтесь или до свидания. Или я нужна вам, или нет.
— Хорошо, договорились.
— И, само собой, мой партнер получает семьдесят пять тысяч и два с половиной процента.
— Ваш партнер?
— Питер Эллиот. Лучший продавец в мире, огромный опыт розничной торговли. Я не сомневаюсь, он сможет так реорганизовать «Магазин грез», что вы останетесь довольны.
— С каких это пор у вас появился партнер, Вэлентайн?
— С каких пор мы с вами в доверительных отношениях, миссис Айкхорн?
— Но я никогда не слышала о нем.
— А когда вы занимались розничной торговлей? Простите, но нужно уметь смотреть фактам в лицо.
Наглость Вэлентайн заставила Билли на мгновение умолкнуть. И все же, если человек позволяет себе говорить с ней в таком тоне, значит, он знает, что делает.
— Все это мне очень не по душе, Вэлентайн, но мне просто некогда спорить. Я нанимаю вас обоих и, будьте уверены, ожидаю хорошей работы. Контрактов никаких не будет.
— Следует сделать годичный контракт, миссис Айкхорн. После этого я буду спокойна.
Билли не колебалась. «Магазин грез» разорялся с невероятной быстротой. Не то чтобы это имело для нее значение — она могла себе позволить любые убытки, но, когда цифры опубликуют в «Вумен веар дейли», будет стыдно. Больше чем стыдно — это будет ужасный, нескончаемый кошмар, и люди начнут смеяться над ней. А она больше никогда, никогда в жизни не должна допустить, чтобы она стала посмешищем. Ей необходимо добиться успеха. «Магазин грез» должен работать безупречно.
— Когда вы оба сможете приехать? — спросила она.
Вэлентайн быстро прикинула. Сегодня среда. Если начать собираться сейчас и сесть на самолет в воскресенье…
— В понедельник. Вы не будете так добры заказать для нас номер в отеле? За ваш счет, разумеется. Но только до тех пор, пока мы не найдем жилья.
— Я закажу вам номера в «Беверли Уилшир». Это на той же улице, что и мой магазин.
— Правда? Это удобно, принимая во внимание двенадцатичасовой рабочий день.
— Восемнадцатичасовой, — засмеялась Билли, снова становясь самой собой.
— Тогда до понедельника, миссис Айкхорн.
— До свидания, Вэлентайн. Теперь мне намного легче вспоминать о том, что вы потеряли работу. Это обошлось мне всего в пару сотен тысяч долларов.
— Не только. Не забывайте про семь с половиной процентов.
— Принс будет зол, как собака, — хихикнула Билли.
— Скорее, обрадуется, — ответила Вэлентайн и повесила трубку.
Она была настолько поглощена разговором, что совсем забыла о Спайдере. Теперь ей было страшно взглянуть на него. Его молчание было грозным. Как она осмелилась принимать за него такие решения? Почему он ничего не сказал? Вэлентайн осторожно, из-под ресниц взглянула на кровать, туда, где он лежал. Он крепко спал. Очевидно, он проспал весь разговор. Несомненно было одно: он не храпит во сне.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Школа обольщения - Крэнц Джудит

Разделы:
12345678910111213141516

Ваши комментарии
к роману Школа обольщения - Крэнц Джудит



Роман очень интересный. Читайте и наслаждайтесь. Нравится время от времени перечитывать все романы Крэнц Джудит. Пишет великолепно, перевод изумительный.
Школа обольщения - Крэнц ДжудитРузалия
12.12.2013, 17.35








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100