Читать онлайн Школа обольщения, автора - Крэнц Джудит, Раздел - 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Школа обольщения - Крэнц Джудит бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.19 (Голосов: 21)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Школа обольщения - Крэнц Джудит - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Школа обольщения - Крэнц Джудит - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Крэнц Джудит

Школа обольщения

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

4

Вернувшись в Бостон на три месяца раньше, чем закончился год ее пребывания в Париже, Билли Уинтроп сообщила тете Корнелии, что очень тосковала по дому. Она сказала, что внезапно почувствовала желание провести лето с семьей в Честнат-Хилл, а потом уж ехать учиться в Нью-Йорк к Кэти Гиббс. Корнелия, казалось, охотно поверила в эту ложь, как поверили бы большинство бостонцев, влюбленных в свой город и его окрестности, полагая, что перед ними бледнеет все очарование Парижа. Однако Корнелия понимала, в чем тут дело. В последнем письме леди Молли была подробно изложена вся история о подлости, с которой «этот мальчишка Кот де Грас» бросил ее племянницу. Доброе материнское сердце Корнелии горело желанием согреть Ханни-Билли, ей хотелось сказать девушке, как она переживает за нее, но достоинство, с которым держалась Билли, не допускало никаких задушевных бесед.
А как она выглядела! Об этом заговорил весь Бостон, все, кого следовало принимать во внимание. Мамаши из высшей касты, глядя на собственных невзрачных дочерей, почти прощали Билли ее высокую, ладную фигуру, тяжелую массу темных волос, царственную походку, великолепную кожу, но прощение давалось им медленно, шаг за шагом, и то лишь потому, что она все-таки Уинтроп. Привыкнув жалеть ее, думать о ней как о безнадежной толстушке Ханни, даже самые добронравные женщины не могли смириться с тем, что Ханни вернулась из Парижа неистово красивой. Другое дело, если бы она родилась красавицей. Но сейчас такое превращение выглядело почти нечестно. К этой мысли было чересчур трудно привыкнуть. Как будто в город приехала прекрасная незнакомка, нарядная, красивая, непохожая на тех, кого они привыкли видеть, одевавшаяся не так, как бостонские девушки; и вдруг эта незнакомка спокойно и бестрепетно здоровается с ними, как с хорошо знакомыми членами семьи.
Ровесницы Билли нашли эту перемену еще более неприятной. Превращение гадкого утенка в прекрасного лебедя хорошо для сказок братьев Гримм, но для Бостона оно слишком театрально, откровенно говоря, безвкусно. Может быть, даже чуть-чуть вульгарно.
Корнелия ринулась в бой:
— Аманда, твоей дочери Пи-Ви должно быть стыдно. Что, зелен виноград? Я слышала, что она говорила о моей Билли вчера в Майопии. Так, значит, «нелепо» менять свое имя в таком возрасте? Тебе следовало бы помнить, что ее назвали в честь твоей двоюродной сестры Уилхелмины. Билли не меняет имя — она возвращает его себе… Ах, значит, Билли «не знает, как одеться, чтобы идти смотреть поло»? Да если Пи-Ви хоть когда-нибудь снимет свои бриджи, мы увидим, умеет ли она одеваться для чего-нибудь еще, кроме верховой езды. Она что, собирается отзываться на «Пи-Ви», пока не станет бабушкой? На твоем месте, Аманда, я написала бы Лилиан де Вердюлак и выяснила, не найдется ли у нее комнаты на следующий год для твоей дочки. Этой девочке не помешало бы узнать, что за пределами конюшни тоже есть жизнь.
С Билли Корнелия была очень откровенна и очень добра.
— Билли, мне кажется, за год в Париже ты поиздержалась больше, чем рассчитывала.
— Боюсь, что так, тетя Корнелия. Я истратила…
— Пустяки. Девушка, которая выглядит так чудесно, как ты, заслуживает того, чтобы распорядиться своим пребыванием в Париже наилучшим образом. Я ни на йоту не виню тебя за то, что ты купила эти наряды. Ты носишь их прекрасно, и в конце концов, это твои собственные деньги. Мне следовало бы послать тебе чек на покупку нового гардероба, но, пока ты была такой пухленькой, мне казалось, что это ни к чему.
— Пухленькой… Как вы любезны, тетя Корнелия! Я была отвратительно жирной коровой. Согласитесь.
— Ну, не будем придираться к словам. Как бы то ни было, ты была совсем другой девушкой. Однако бог с ним, дело не в этом. Надо подумать о будущем. А не хочешь ли ты все-таки остаться в Бостоне и пойти в «Уэллсли»? — с надеждой спросила Корнелия: эта новая Билли, по ее мнению, могла бы выйти замуж за любого, кто ей понравится, и ей вовсе не обязательно идти к Кэти Гиббс, чтобы затем стать отчаянно скучающей секретаршей.
— Боже упаси, нет! Осенью мне будет двадцать, слишком поздно, чтобы снова идти в школу.
Корнелия вздохнула:
— Я даже не подумала об этой стороне дела. Но, конечно, тебе незачем уезжать из дома… Ты знаешь, как мы с твоим дядей хотим, чтобы ты осталась у нас.
— Я знаю, я глубоко тронута, тетя Корнелия. Но мне нужно уехать из Бостона, хотя бы ненадолго. Я знаю здесь всех всю свою жизнь, и у меня нет ни одного близкого друга, только вы и дядя Джордж. Отец погружен в свою работу. Он едва взглянул на меня и сказал только: «Я всегда знал, что костями ты в Майиотов», а затем вернулся к своим исследованиям. Это трудно объяснить, но, возвратившись сюда, я вновь почувствовала себя отверженной, не так, как раньше, но все равно не на месте. Французы сказали бы, что здесь я не в своей тарелке. Мне хотелось бы поехать туда, где никто не подойдет ко мне и не скажет: «Боже мой, что с тобой случилось? На сколько ты похудела? Даже не верится, толстушка Ханни Уинтроп!»
Корнелия изобразила на лице понимание. Ей приходилось слышать теперь именно эти слова в отношении Билли.
— Тетя Корнелия, вы помните, как заставили меня пообещать, что, вернувшись из Парижа, я пойду к Кэти Гиббс?
— Но, дорогая, сейчас я не требую от тебя этого. Я хочу сказать, твой выбор стал гораздо шире: столько хороших мальчиков считают тебя…
— Столько хорошеньких малышей. Мне кажется, я на десять лет старше их. Я не могу просто сидеть сложа руки, заниматься понемногу благотворительностью, жить за счет вас и дяди Джорджа и ждать, пока найдется кто-нибудь не совсем юный, кто женится на мне. Видно, вы считаете меня не пригодной ни к чему другому, если перестали об этом думать.
— Но, моя дорогая, почти все мы всегда жили так.
— О, вы хорошо знаете, что я имею в виду.
— В общем, да. Я думаю, ты права, и, как мне ни жаль с тобой расставаться, я, признаться, не могу представить тебя в Сьюинг-Серклз. — Корнелия ощутила внезапную боль утраты, но она никогда не пыталась отрицать очевидных вещей. — Итак, да здравствует Кэти Гиббс!
Корнелия с обычной кипучей жаждой деятельности вернулась в привычное русло устраивания чьей-то жизни. В конце концов, школа Катарины Гиббс, основанная в 1911 году, была единственной в Америке школой секретарей, которую семьи молодых девушек с хорошим положением в обществе считали полностью приемлемой. Для студенток по-прежнему обязательны были шляпки и перчатки, там учились другие «хорошие» девушки, и социальный статус школы значил не меньше, чем репутация заведения, выпускающего первоклассных секретарей.
Через неделю Корнелия подыскала Билли подходящую соседку по комнате. Дочь одной из ее старых подруг, знакомой еще со студенческих лет, работала в Нью-Йорке и жила в очень хорошем районе. В ее квартире была лишняя спальня, которую мать хотела бы сдать. Корнелия пошла даже дальше и заплатила за обучение за год вперед, вполне обоснованно полагая, что после парижских покупок у Билли не хватит денег на учебу и прочие расходы. Под предлогом дешевизны на августовских меховых распродажах она отвела Билли в магазин Робертса-Нойштадтера на Ньюбери-стрит и заранее сделала ей подарок к двадцатилетию — изящного покроя шубу из бархатистого черного котика, расклешенную книзу, с хлястиком на спине, с воротником и манжетами из темной норки. «Оставь старую для дождливой погоды», — посоветовала она, жестом отвергая признательные объятия Билли. Щедрость Корнелии не знала границ — она терпеть не могла, когда ее благодарили.
* * *
Жарким, душным днем в первых числах сентября 1962 года Билли сидела в кресле салон-вагона в поезде, ехавшем из Бэк-Бей в Нью-Йорк. Стоило ей подумать о предстоящей встрече с будущей соседкой по комнате Джессикой Торп, как на нее накатывал приступ тошноты. Что за высокомерное имя, сухое, накрахмаленное, самодовольное. И что еще хуже, ей двадцать три, она с отличием окончила Вассар и работает по найму в редакционном отделе «Макколлз». Наверное, она пугающий образец совершенства, думала Билли. Даже ее происхождение безупречно. Ее родители принадлежат к старейшим фамилиям из Провиденса в Род-Айленде. Конечно, это не Бостон, намекала тетя Корнелия, но, к счастью, они и не такие… м-м… простые, как ньюйоркцы. А ее квартира расположена на Восемьдесят второй улице, между Парк— и Мэдисон-авеню. Эти подробности окончательно убедили Билли, что ее неминуемая, неизбежная соседка окажется утонченной, погруженной в себя особой, узревшей смысл жизни в удачной карьере. Возможно — о ужас! — еще и интеллектуалкой.
Тем временем у Джессики Торп утро выдалось пренеприятное. Оно началось с того, что Натали Дженкинс, литературный редактор, разнесла в клочки последний вариант биографического очерка Джессики о Синатре. Статья, наспех состряпанная известным рассказчиком, была отдана Джессике на «подчистку», и она трудилась над ней несколько недель, пытаясь придать нескромным анекдотам и простонародной лексике стиль, приличествующий журналу для женщин. Миссис Дженкинс, известная как единственная женщина в издательском мире, выпивавшая за ленч по четыре мартини, с негодованием отвергла первый вариант Джессики, с неодобрением отнеслась ко второму и на сей раз сама села за пишущую машинку, переделав за три четверти часа ее третий вариант, до основания выпотрошив его и выбросив все места, где был хоть какой-то смысл. От материала осталась одна манная каша, старомодная душещипательная чепуха, но миссис Дженкинс, небезрезультатно отсидевшая за машинкой с торжествующим видом, была наконец удовлетворена: она еще раз доказала, что никто в редакции не в состоянии ничего сделать без ее помощи.
И как будто этого мало, подумала Джессика, сегодня должна приехать девушка из Бостона — Уилхелмина Ханненуэлл Уинтроп. От одной этой мысли облако волос Джессики, пышных, как у младенцев на картинах прерафаэлитов, опало. В Джессике все время что-нибудь сникало, в зависимости от обстоятельств. Юбки сползали, потому что бедра были слишком узки, чтобы эти юбки держались, а ей никогда не приходило в голову ушить их в поясе. Блузки обвисали, потому что она забывала толком заправить их. Вся фигура ее выглядела поникшей, потому что ростом Джессика была всего метр шестьдесят и никогда не давала себе труда держаться прямо. Но, даже сникая не только телом, но и духом, она оставалась неотразимой. Мужчины, видя поникшую Джессику, находили самую мысль о женщинах с прямыми спинами отталкивающей по причине их якобы мужеподобности. У нее был крошечный носик, крошечный подбородок и огромные печальные лавандовые глаза под прелестными широкими бровями. Когда поникшие уголки губ, казалось, портили ее очаровательный маленький ротик, мужчины сгорали от желания поцеловать его. Впрочем, когда губки ее не были поникшими, реакция оставалась такой же.
Мужчины привлекали Джессику больше всего. Она считала, что успешно скрывает от матери эту присущую ей опасную склонность, но, видно, ей это не очень удавалось, иначе мать не стала бы так упорно настаивать, чтобы Джессика поселила к себе соседку или переехала в дамский отель «Барбизон», этот дьявольский островок целомудрия. Целомудрие привлекало Джессику меньше всего.
Девушка из Бостона — несомненно, шпионка ее матери, думала Джессика, с восхитительно поникшим видом направляясь домой и губя надежды на блестящий вечер по крайней мере дюжины мужчин с Мэдисон-авеню, на которых она даже не взглянула. В обычном настроении Джессика в упор смотрела на всех мужчин, попадавших в поле ее зрения хотя бы на долю секунды, и оценивала их по десятибалльной шкале, исходя из единственного критерия: «Хорош ли он в постели?» Чтобы получить оценку ниже «четырех», мужчина должен был быть крайне непривлекательным, ибо Джессика была очень близорука и терпеть не могла носить очки на людях. В среднем за неделю число получивших «шесть» и «семь» измерялось дюжинами. Она никогда не могла судить наверняка, потому что видела слишком плохо, но, честно говоря, не скупилась на оценки.
В час пик Билли с трудом поймала такси и добралась до квартиры Джессики лишь к половине седьмого, цепенея от волнения. Швейцар позвонил из вестибюля, чтобы сообщить о ее прибытии, как раз тогда, когда Джессика успела спрятать пять разрозненных мужских носков, широкий ремень и — в последнюю минуту — свою резиновую спринцовку. Ну может ли девственница пользоваться резиновой спринцовкой? Джессика была в ужасе, чтобы раздумывать над этим. Она стояла в дверях и наблюдала, как на тележке к ней везут груду впечатляюще качественного багажа. За тележкой шел привратник, а за ним шествовала, как показалось близорукой Джессике, амазонка. Пока привратник разгружал багаж, она торопливо поздоровалась со смутно видимой высокой фигурой, тоскливо подумав о том моменте, когда останется с вновь прибывшей наедине. Амазонка застыла посреди гостиной, молчаливая, неуверенная. Хотя Билли наконец научилась немного преодолевать свою скованность благодаря тому, что теперь говорила по-французски и даже умела общаться с новыми знакомыми, перспектива жизни в тесном соседстве с превосходящей ее девушкой одного с ней происхождения, с девушкой на три года старше, разом вызвала в памяти десятки поводов для беспокойства, которые сопровождали ее первые восемнадцать лет жизни. При виде невысокой Джессики, такой субтильной, почти хилой, Билли вновь почувствовала себя огромной, словно снова стала толстой.
Привратник ушел, и Джессика вспомнила о хороших манерах.
— О, почему бы нам не сесть? — застенчиво пробормотала она. — Вы, должно быть, очень устали — на улице так жарко. — Она неуверенно указала рукой на кресло, и высокая фигура села, вздохнув от усталости и облегчения. Джессика пыталась нащупать какую-либо общую почву, чтобы разговорить незнакомку. — Придумала! — отважилась она. — Почему бы нам не выпить? Я так волнуюсь!..
При этих добрых словах амазонка разразилась слезами. За компанию с ней разрыдалась и Джессика. Поплакать она любила и считала это весьма полезным в трудные моменты.
Минут через пять Джессика надела очки и внимательно рассмотрела Билли. Всю жизнь ей хотелось выглядеть как Билли, и она так и сказала ей. Билли ответила, что всю жизнь мечтала выглядеть как Джессика. Обе говорили чистую правду, и обе понимали это. Через два часа Билли рассказала Джессике все об Эдуаре, а Джессика рассказала Билли все о трех «девятибалльных» мужчинах, с которыми крутила любовь сейчас. Их дружба с каждой минутой росла в геометрической прогрессии. Обеим казалось, что им никогда не хватит времени, чтобы поведать друг другу обо всем, что так хотелось рассказать. Перед тем как в четыре часа утра наконец разойтись по своим спальням, предварительно освободив из заточения резиновую спринцовку Джессики, они заключили торжественный договор никогда не говорить никому ни в Провиденсе, ни в Нью-Йорке, ни в Бостоне ничего друг о друге, кроме имени, добавляя лишь банальное «очень хорошая девушка». Этот договор они соблюдали всю жизнь.
* * *
Первое, что бросилось Билли в глаза, когда она вошла в школу Катарины Гиббс, был пристальный взгляд последней миссис Гиббс, сурово и непримиримо глядевшей с портрета, висевшего над столом секретаря в приемной. Но она не выглядит суровой, подумала Билли, она словно знает о тебе все и еще не решила, нужно ли тебя решительно отвергнуть. Уголком глаза Билли заметила, что кто-то стоит у дверей лифта и тщательно осматривает каждую девушку, оценивая перчатки, шляпку, платье и косметику, которой не должно быть очень много. Это требование не представляло трудностей для Билли, слишком хорошо помнившей бостонские нравы.
Трудности представлял Грегг. Билли кляла Грегга и Питмена, кем бы они ни были. Зачем люди в жестокости своей изобрели стенографию, спрашивала она себя, когда с дьявольской неумолимостью звенел ежечасный звонок и она торопливо, но с положенной аккуратностью переходила из класса стенографии в класс машинописи и снова в класс стенографии. Многие из ее одноклассниц уже чуть-чуть умели печатать до того, как поступили к Кэти Гиббс, но даже те, кто считал, что поднаторели в этом деле, очень скоро убеждались в беспочвенности своих иллюзий. Все они стали «гиббсовским материалом», а это значило, что от них ожидали скорейшего достижения определенного уровня мастерства, уровня, который убивал Билли своей вопиющей недостижимостью. Неужели они всерьез полагают, что к концу курса она сможет стенографировать сто слов в минуту и без ошибок печатать шестьдесят слов в минуту? Вне всякого сомнения, они так и думают.
Через неделю Билли решила, что ругать Грегга и Питмена — пустая трата времени. Оба неизбежны, как закон тяготения. Это все равно что сбрасывать вес, — она страдала сильнее даже, чем в процессе сбрасывания веса, насколько она могла припомнить, но в конце концов все окупилось. У каждой ученицы была в запасе своя придававшая ей силы история о некой выпускнице школы Гиббс, начавшей с работы секретаршей у важного сенатора или известного бизнесмена, а затем получившей более ответственный пост. Билли же ощутила, что ей на выручку все-таки пришла не история со счастливым концом, а ее собственная одержимость, помогавшая вгрызаться в материал с уверенностью, что она наконец освоит его, одолеет.
Джессика, в свою очередь, была обеспокоена отсутствием у Билли, как она эвфемистически выражалась, «кавалеров».
— Но, Джесси, я не знаю в Нью-Йорке ни одной живой души, я приехала сюда работать. Ты знаешь, как важно для меня стать независимой и самой зарабатывать деньги.
— Сколько мужчин ты сегодня видела, Билли? — поинтересовалась Джессика, игнорируя амбиции подруги.
— Откуда я знаю? Может, десять, может, пятнадцать — что-то около этого.
— Во сколько баллов их можно оценить?
— Отстань ты! Я не играю в эти игры. Это по твоей части.
— Еще бы! Если ты не будешь смотреть на них и оценивать, то откуда у тебя возьмется точка отсчета, чтобы понять, что ты встретила «восьмибалльного» или «девятибалльного»?
— А что это даст?
— Билли, я все время думаю о тебе. Ты зациклилась, как наездник, который упал с лошади и не может преодолеть свой испуг. Ты явно боишься мужчин из-за того, что случилось, не так ли? — ворковала Джессика своим нежным голоском, но Билли достаточно хорошо знала ее, чтобы помнить: это очаровательное мурлыканье свойственно зверюшке с железным рассудком и противоречить бесполезно. Джессика видела сквозь стены.
— Может быть, ты и права, — устало согласилась она. — Но давай посмотрим на вещи здраво: предположим, я захотела бы познакомиться с мужчиной… Не могу же я просто подцепить несколько «девяток» на улице? Нет, Джесси, не смотри на меня так. Такая задача не под силу даже тебе, так я считаю. Есть вторая возможность — черкнуть весточку тете Корнелии и дать ей порыскать среди ее нью-йоркских друзей. Она откопает здесь какого-нибудь «хорошего мальчика», который пуповиной связан с Бостоном. Что бы между нами ни произошло, через неделю все будет известно в «Винсент-клубе». Ты не представляешь, как они любят сплетничать! Я не могу допустить, чтобы хоть кто-нибудь из них узнал, как я живу. Лучше я окончу «Гиббс», найду потрясающую работу и буду работать, пока не добьюсь грандиозного успеха, а до тех пор я не вернусь в Бостон!
— Глупышка, ну кто говорит о связи с кем-то из твоего круга? — возмутилась Джессика. — Я бы тоже никогда так не поступила. Никто из моих милых «девяток» не имеет ни малейшего понятия о моей семье. Их даже не интересует, откуда я. Я бы и не подумала иметь дело с кем-то, кто знаком с человеком, за которого я когда-нибудь выйду замуж, кем бы ни был этот счастливчик. Вся штука в том, чтобы выйти за рамки.
— За рамки?
— О-о, дурочка! — простонала Джессика, смеясь над однобоким представлением Билли о жизненных возможностях. — За рамки твоего собственного мира. Ты и понятия не имеешь, как ограничен твой маленький мирок. Хотя бы потому, что все они знают друг друга, потому что люди, с которыми твои тетушки знакомы в Бостоне, Провиденсе, Балтиморе и Филадельфии, — все связаны с теми, с кем ты можешь через них познакомиться в Нью-Йорке. Так вот, не думай, что, сделав всего один шаг, один крошечный шажок за рамки этих связей, ты не сумеешь абсолютно исчезнуть из виду.
— Все равно я не знаю, что делать, — пожаловалась Билли, ибо иногда Джессика выражалась до безумия иносказательно.
— Евреи. — Джессика одарила Билли улыбкой самой ловкой кошки квартала, кошки, которой удалось только что слопать в магазине взбитые сливки и баночку сардин. — Евреи — это то, что нужно. Они не хотят иметь дело с хорошенькими еврейскими девушками, потому что все связаны между собой так же, как мы, и не больше нашего хотят, чтобы что-нибудь выплыло наружу. Поэтому все мои «девятки» — евреи.
— А если ты встретишь «десятибалльного» еврея?
— Скорее всего, убегу как от огня. Но не пытайся переменить тему. Итак, сколько у тебя знакомых евреев?
Билли выглядела озадаченной.
— Ну же, ведь должна же ты знать кого-нибудь, — настаивала Джессика.
— Не думаю, может быть, только этот симпатичный продавец обуви у Джордана Марша. — Вопрос поставил Билли в тупик.
— Безнадежно. Я так и думала… К тому же они лучше всех, — пробормотала себе под нос Джессика, и ее лавандовые глаза подернулись дымкой, вперившись в никуда, в то время как удостоенный диплома с отличием мозг подбирал, перебирал и сортировал возможности.
— Лучше всех? — переспросила Билли. Ей никогда не приходилось слышать, что евреи в чем-то лучше всех, может быть, за исключением игры на скрипке и шахмат, да еще у них был Альберт Эйнштейн, а уж Иисуса Христа совсем нельзя принимать в расчет — он ведь перешел в другую веру.
— В постели, конечно, — с отсутствующим видом пояснила Джессика.
Билли принялась заниматься любовью с евреями с энтузиазмом, недоступным даже Джессике. Евреи — это как Париж, считала она. Новый мир, свободный мир, другой мир, запрещенный и потому еще более волнующий. В этом неведомом, тайном мире ей нечего было скрывать. Уинтроп? Из Бостона? Возможно, это и представляет исторический интерес, но, в сущности, совершенно неважно. Если бы они вдруг поступили в Гарвард, вряд ли они познакомились бы там с кем-то из кузин Билли, потому что их не пригласят в клуб выше рангом, чем «Хейсти Паддинг». Но на всякий случай Билли не встречалась с выпускниками Гарварда более одного раза и никогда не позволяла им целовать себя. Даже если партнер оценивался в девять баллов. Оказалось, что вокруг так много «девяток». Если знать, где искать, то мир полон евреев-»девяток», и Билли скоро научилась ориентироваться в этом мире. Эн-би-си, Си-би-эс, Эй-би-си, «Дойл-Дэйн-Бернбах», «Грей эдвертайзинг», «Ньюсуик», «Викинг пресс», «Нью-Йорк таймс», «Даблъю-эн-и-Даблью», «Даблдей», учебные программы в «Сакс» и «Мейсиз» — перечислять можно без конца.
Билли научилась избегать немецких евреев, особенно таких, чьи семьи жили в Соединенных Штатах в течение многих поколений. У них была одна неудобная особенность: часто их матери оказывались рожденными в лоне епископальной церкви, в семьях, где могли хорошо знать клан Уинтропов. Билли советовала Джессике держаться российских евреев, желательно американцев во втором или третьем поколении. Во всяком случае, они довольно забавны.
Благодаря евреям Билли узнала, что прежде она и не догадывалась о глубинах собственной чувственности. Постепенно она научилась погружаться в нее и плыть по течению. Ее аппетиты росли по мере их удовлетворения. Она жадно стремилась насладиться чувством беспредельной власти, которое возникало при виде налитого эрегированного пениса, выпиравшего под тканью дорогих брюк, и ей при этом было известно, что можно одним быстрым движением обнажить его, взять в руку — гладкий, трепещущий, горячий. Она вновь и вновь жаждала испытать удивительное ощущение, когда мужская рука, медленно изучающая ее тело, останавливается на клиторе, набухшем и влажном, ожидающем пульсирующей, сжигающей ласки. Она жаждала восторженного ожидания, длящегося почти до боли, пока новый любовник не раздвинет членом ее нижние губы и она наконец не ощутит, каков он там, весь до конца в ней.
Ее сексуальное напряжение достигало по временам такой силы, что иногда, между уроками в школе Кэти Гиббс, она проскальзывала в дамскую комнату, запиралась в кабинке и, помогая себе пальцем, достигала быстрого, тихого и так необходимого оргазма. Отношения с Греггом постепенно улучшались.
Билли получила семь предложений от «девяток» выйти замуж, но она их не любила, и, как это ни печально, их пришлось заменить. Было бы нечестно водить их за нос после того, как они заявили о своих благородных намерениях. За тот же период Джессика получила двенадцать предложений, но обе решили, что их успехи равны, потому что Билли делали предложения только мужчины выше ста восьмидесяти сантиметров, а невысокой Джессике было предоставлено гораздо более обширное поле деятельности.
Как бы то ни было, к концу весны, когда Билли приближалась к выпуску из школы Кэти Гиббс, они решили, что год выдался очень хороший. Урожайный. Стояла весна 1963 года, президентом Соединенных Штатов стал Джек Кеннеди, и Билли, готовясь к собеседованию при приеме на работу, по настоянию тети Корнелии отправилась в шляпный салон Бергдорфа Гудмена, и заказала себе элегантный «пирожок» у Хэлстона, любимого модельера Джекки Кеннеди. «Я хочу выглядеть умной, энергичной, работоспособной и шикарной, но не слишком шикарной», — уверенно проинструктировала она шляпника.
Год, проведенный в школе Кэти Гиббс, отличавшейся суровой дисциплиной и высоким уровнем подготовки, плюс погружением в бесконечное разнообразие скрытых возможностей своего тела, завершил процесс превращения, начало которому было положено в Париже. Билли оставалось еще пять месяцев до двадцать первого дня рождения, однако по внешнему виду и речам ей уверенно можно было дать все двадцать пять. Может, причиной этому был ее рост, может, осанка — она держалась, словно балерина, ожидающая выхода на сцену, а может, неосознанный аристократический бостонский акцент, почти неза-метный, но так до конца и не устраненный в «Эмери», Париже и Нью-Йорке. Не исключено, что дело было и в ее манере носить одежду: Билли выделялась в любой толпе, как фламинго в стае нью-йоркских голубей. В общем, девушка она была представительная.
* * *
— Линда Форс? Ты хочешь сказать, что будешь работать у женщины? — с недоверием воскликнула Джессика. — Как ты можешь после всего, что я тебе рассказала о Натали Дженкинс?
— Прежде всего из-за денег. Она хорошо платит. Сто пятьдесят долларов в неделю. Это на двадцать пять больше, чем в других местах. Во-вторых, это гигантская корпорация с массой возможностей для продвижения по службе — все выше, выше, а потом уйти оттуда! Моя начальница близка к руководству. Она исполнительный помощник самого таинственного Айкхорна. Как бы там ни было, на собеседовании она понравилась мне, а я понравилась ей. Я считаю, иногда нужно слушаться внутреннего голоса.
— Ну что ж, не говори, что я тебя не предупреждала, — сказала Джессика с печально поникшим вдруг лицом.
В течение первых нескольких недель, которые Билли проработала на новом месте, просторный кабинет по соседству с кабинетом миссис Форс пустовал. Нью-йоркская штаб-квартира «Айкхорн Энтерпрайзиз» занимала три этажа «Пан-Ам-Билдинг», и из окна президентского кабинета на тридцать девятом этаже разворачивалась вся панорама Парк-авеню вплоть до подернутого дымкой Гарлема. Эллис Айкхорн путешествовал, инспектируя свои многочисленные филиалы. Его корпорация, структуру которой Билли только еще начинала постигать, охватывала несколько взаимосвязанных областей: землевладение, промышленность, лесоматериалы, страхование, транспорт, журналы, строительство, инвестиционные компании. Линда Форс ежедневно по нескольку раз вела с ним телефонные переговоры, иногда по часу, и после каждой беседы диктовала Билли огромное количество писем. Несмотря на то что сотни сотрудников деловито сновали туда-сюда, в кабинетах тем не менее стояло ощущение летней дремоты.
Однажды, когда миссис Форс не пришлось перекусывать за рабочим столом в ожидании очередного трансатлантического звонка, она пригласила Билли отобедать. Билли пришла в восторг. Ее очень интересовала начальница, кругленькая седеющая женщина пятидесяти с небольшим, не проявлявшая причудливой индивидуальности в одежде, но с первой минуты покорявшая ощущением спокойной властности. Билли замечала, что миссис Форс руководит с очаровательной застенчивостью. При этом она держала в руках весь обширный, сложный бизнес «Айкхорн Энтерпрайзиз», была на «ты» с президентами всех компаний Айкхорна, и в отсутствие самого Айкхорна ее слово бывало последним и неоспоримым. Она была женщиной, достигшей вершины социальной лестницы.
— Я сама окончила школу Кэти Гиббс, — улыбаясь воспоминаниям, сказала Линда Форс, когда они сделали заказ. — Как в аду, правда?
— Сущий ад, — вздохнула Билли, обрадовавшись, что подтверждаются ее соображения о том, как преуспеть в бизнесе. — Но оно того стоило, как вы считаете?
— Вне всякого сомнения! Трудно переоценить их заслуги. Они многое могут.
— Да, — пылко вздохнула Билли.
Миссис Форс задумчиво продолжала:
— Как подумаю, что за все время учебы я так и не сумела освоить Скоропись — просто преступление.
— Какие предметы были у вас профилирующими? — поинтересовалась Билли.
— Основы права в колледже Бернарда, с упором на деловое право, а летом в Колумбийском университете я посещала курсы делопроизводства, — ответила миссис Форс, прихлебывая чай со льдом. — Потом год аспирантуры на юридическом факультете там же, пока не кончились деньги. К счастью, летом я изучала бухгалтерский учет, поэтому смогла, потеряв немного времени, получить диплом бухгалтера. В тот же год я пошла в школу Кэти Гиббс, это были мои запасные позиции. — Она с удовольствием принялась за салат с цыпленком.
Билли онемела. В «Эмери» она провалилась на экзаменах по алгебре и геометрии и по сей день сбивалась при делении в столбик. А тут — право, бухгалтерский учет, делопроизводство!
— Понимаю, сейчас это звучит сложновато, но когда приходится зарабатывать на жизнь… — продолжала миссис Форс, ободряюще глядя на Билли. — Двадцать пять лет назад я начала с того самого места, на котором вы сейчас — секретарем у секретаря мистера Айкхорна.
— Но вы же исполнительный помощник! — возразила Билли.
— Да, такова моя должность. Вероятно, это название придумано для того, чтобы я не падала духом. Но фактически я просто его секретарь. Конечно, я чрезвычайно ответственный секретарь, не отрицаю. Это прекрасная работа, но в деловом мире женщине дальше идти, некуда. В конце концов, если серьезно вдуматься, кем я могла бы быть? Управляющей заводом? Членом совета директоров? Главным юрисконсультом? У меня нет соответствующей подготовки и, честно говоря, нет стремления. Конечно, без моих познаний в праве и бухгалтерии я не дошла бы и до этих высот.
— Похоже, вы чересчур скромны, — заметила Билли без особой надежды.
— Чепуха, дорогая, просто я смотрю на вещи реально, — быстро ответила миссис Форс. — Кстати, в понедельник приезжает мистер Айкхорн, и я возьму на службу еще двух девушек наряду с тобой. Когда он здесь, объем работы утраивается. Может быть, ты нечасто будешь его видеть, но почувствуешь, что он здесь.
— Я не сомневаюсь, — ровным голосом сказала Билли.
Итак, она одна из трех секретарш у секретарши босса, и она в ловушке. Если она не продержится на своей первой работе хотя бы год, да еще в такой престижной компании, ее трудовая биография погибла. Билли Уинтроп, деловая девушка из Нью-Йорка, уныло подумала она. Ну что ж, по крайней мере на жизнь ей хватает.
* * *
Когда в понедельник утром Эллис Айкхорн вступил в свои владения, Билли подумала, что именно так, с триумфом Наполеон возвращался после победной кампании. Обитатели штаб-квартиры только что тройной салют не отдали; эскорт боевых генералов нес за ним тяжелые чемоданы, полные, разумеется, боевых трофеев; большой угловой кабинет сразу приобрел вид командного поста. Билли показалось, что вот-вот затрубят фанфары.
Миссис Форс коротко представила Билли Эллису Айкхорну, когда тот выходил из кабинета на обед, и, привстав, чтобы поздороваться с ним, Билли подумала, что перед ней не житель Нью-Йорка, а скорее герой вестернов — высокий, загорелый, с густой седой шевелюрой, подстриженной «ежиком». Прищуренные глаза, ястребиный нос, резкие носогубные складки, широкие, плотно сжатые губы делали его похожим на индейца.
В тот же день, диктуя письма, Эллис Айкхорн между делом полюбопытствовал у миссис Форс:
— Кто эта новая девушка?
— Уилхелмина Ханненуэлл Уинтроп. Школа Кэти Гиббс.
— Уинтроп? Что за Уинтропы?
— Бостонские, Плимут-Рок, из первых колонистов Массачусетс-Бей. Ее отец — доктор Джозия Уинтроп.
— О боже! Что делает такая девушка в вашем машинописном болоте, Линди? Ее отец — один из лучших исследователей антибиотиков в стране. Разве мы не финансируем его исследования? Я уверен, что финансируем.
— Да, среди многих других. Его дочь оказалась здесь по той же причине, что и все мы. Ей нужно зарабатывать на жизнь. Семейных денег нет, как она объяснила, а вам следует знать, что, даже если у ее отца есть исследовательская лаборатория, он зарабатывает тысяч двадцать в год, может быть, двадцать две, не больше. Деньги, которые вы отчисляете, идут на оборудование и лабораторные расходы, но не на зарплату.
Айкхорн с усмешкой взглянул на нее. Она получала в год тридцать пять тысяч, часть из них акциями, и отрабатывала каждую копейку. Что ж, Линде лучше знать, предоставим ей осведомленность обо всех заработках на свете.
— Вы уже договорились о моей встрече с врачом?
— Завтра утром, в семь тридцать. Час его не очень-то обрадовал.
— Переживет.
* * *
— Эллис, вы просто чудо медицины, — констатировал доктор Дэн Дормен, наиболее яркое светило терапевтической науки к востоку от Гонконга.
— Как так?
— Не так уж часто доводится видеть человека шестидесяти лет, у которого тело сорокалетнего и мозг двухлетнего ребенка.
— Как так?
— С вашего прошлого визита мы дважды проверили все результаты обследования. Мы провели все известные науке лабораторные и рентгеновские анализы и применили еще несколько способов, разработанных мною. При таком пристальном внимании мы не упустили бы и одной расширенной поры. У вас нет никакой причины чувствовать себя паршиво.
— М-да. Но я чувствую себя именно так.
— Охотно верю. Вопреки моим требованиям, вы не проверялись лет пять. Если вы не чувствуете себя паршиво, значит, вы уже не здесь.
— Так в чем дело? Думаете, я дряхлею?
— Я же сказал, что у вас ум двухлетнего ребенка, потому что вы относитесь к себе абсолютно без внимания. Этот феномен называется «ужасные двухлетки».
— Что это значит?
— В два года ребенок полыхает от гнева, если не может получить то, что хочет; он физически активен целый день, влезает во все, что видит, и все переворачивает вверх дном; он засыпает, только когда падает от изнеможения, вопит, когда умирает с голоду, и доводит всех окружающих до умопомрачения.
— Что еще?
— Несколько месяцев его жизни проходят довольно тяжело, поскольку он только и делает, что натыкается головой на препятствия. К счастью для человечества, где-то к двум с половиной годам он становится более разумным.
— Закругляйтесь с преамбулой, Дэн! Ближе к делу.
— Эллис, вы должны прекратить так относиться к себе. Физически вы вполне здоровы, но умственно… Вы заработаете сердечный приступ.
— Вы хотите сказать, мне нужно меньше работать?
— Это уж само собой, Эллис. Не изображайте из себя послушного пациента. Я много лет назад раскусил ваши приемы. Как давно вы последний раз развлекались?
— Я постоянно хорошо провожу время.
— Поэтому вы и чувствуете себя паршиво. Как насчет развлечений?
— Развлечений? Развлекаются дети, Дэн. Не будьте идиотом. Что вы мне предлагаете? Гольф? Дерьмо! Коллекционирование картин? Дерьмо! Триктрак? Дважды дерьмо! Политика, полеты на собственном самолете, глубоководная рыбалка, разведение чистопородных лошадей, изучение птиц, покровительство балетной труппе? Перестаньте, доктор! Я не так уж стар, чтобы не делать все, что захочу, но культура и спорт меня просто не вдохновляют.
— Как насчет девочек?
— Вы потрясаете меня, Дэн.
— Этого я и добиваюсь. Сколько я вас знаю, Эллис, вас всегда привлекали только две вещи: бизнес и девочки. Сколько времени сейчас вы уделяете девочкам, Эллис?
— Достаточно.
— Точнее?
— Вы интересуетесь, словно сводник. После смерти Дорис — два, может, три раза в неделю, если кто-то есть под рукой. И реже, если никого нет. А бывает, и раз в неделю, но иногда и без девочек целую неделю или около того, а то и две недели — пока не разделаюсь с делами. Посмотрел бы я, сколько времени тратили бы вы на девочек, работая по восемнадцать часов в день, Дэн.
— Вы убедили меня в том, что я прав. Эллис, пора начинать жить с умом. Заведите постоянную женщину, которая не вызывает у вас изжоги. Не забывайте, что вы человек. Хоть раз в жизни отнеситесь к себе по-доброму. Вы можете заполучить все деньги мира, но вы никогда не завладеете всем временем мира. Я напрасно сотрясаю воздух, уговаривая вас легко подойти к этому вопросу, но я могу высказаться? Побалуйте себя!
— Побаловать себя?
— Послушайте, Эллис, откуда я знаю, чего вы хотите? Может быть, вам захочется купить Тадж-Махал и гулять вокруг, полируя мрамор. А может, вам хочется поскорее умереть. Так что смотайтесь еще раз двенадцать вокруг света и забудьте, какова на ощупь пара сисек. Кто знает, как вы захотите распорядиться последним отрезком вашей жизни? Но в любом случае начните думать об этом.
— Вы высказали свое мнение, Дэн. Я подумаю об этом. Тело сорокалетнего мужчины, говорите?
— С точки зрения медицины.
— За этим я к вам и пришел. А не за прочей чепухой, подпольный вы психоаналитик! Через шесть лет я попаду в поле зрения правительственной программы медпомощи и избавлю вас от себя. Вы слишком много болтаете.
Оба поднялись и направились к дверям кабинета, дружески обняв друг друга за плечи. Дэн Дормен был одним из немногих, кому Эллис полностью доверял.
* * *
Билли и Джессика взяли за правило: что бы ни случилось, раз в неделю обедать вместе. В противном случае вследствие сложной светской жизни у каждой они рисковали неделями не видеться друг с дружкой.
— А что собой представляет Айкхорн, Билли?
— Я вижу его всего по нескольку минут. Трудно сказать наверняка, но я думаю, то есть я почти уверена, что обычно он способен на «десять».
— Обычно?
— Джесси, человеку почти шестьдесят. Так что, в конце концов…
— Хм-м-м. Еврей, конечно?
— «Уолл-стрит джорнэл» считает, что да. «Форчун» не соглашается. В «Джорнэл» полагают, что он стоит около двухсот миллионов долларов, а в «Форчун» — что скорее сто пятьдесят миллионов. Никто не знает точно. Он лет двадцать не дает интервью и держит в отделе по связям с общественностью шесть человек, занятых полный рабочий день тем, чтобы не подпускать к боссу средства массовой информации и не дать им возможности трепать его имя, а также чтобы отклонять просьбы массмедиа высказать свое мнение и тому подобное.
— А ты как считаешь?
— Он чем-то похож на нееврея Роберта Оппенгеймера.
— Ого!
— А также на еврея Нельсона Рокфеллера, только повыше.
— Батюшки!
— Может быть, чуть-чуть не на еврея Льва Вассермана.
— Господи!
— Но с другой стороны…
— Ну говори же!
— Довольно сильно — не смейся, Джессика! — похож на еврея Гэри Купера.
Джессика уставилась на нее, выпучив глаза. То, что она услышала, представляло лучший букет, который она могла себе вообразить, даже если бы прожила сто лет.
— В целом впечатление довольно сильное. Боже, Джесси, что-то ты тяжело дышишь! Возьми себя в руки, девочка.
— Расскажи мне все, что знаешь. Откуда он? Как он начинал? Расскажи!
— Я потихоньку кое-что разузнала. Известно лишь, что он начал со старой фабрики в Небраске, которая еле сводила концы с концами. Откуда он появился, что делал в Небраске — тайна для всех. Он привел почти разорившуюся компанию в порядок и приобрел еще одну разорявшуюся компанию. Когда и эта компания встала на ноги, он купил еще одну — на этот раз чуть помощнее. Наконец дело дошло до того, что консервная компания купила на корню компанию по розливу напитков в бутылки, а та купила компанию по перевозке грузов, а та — страховую компанию, а страховая компания — журнальное издательство, поскольку ему принадлежала деревообрабатывающая компания, снабжавшая бумагой полиграфическое оборудование, которое он тоже купил. А может, наоборот… Это только начало его бизнеса. Вот и все.
— Теперь мне все ясно. Огромное спасибо, — сникла Джессика.
— Но ты же сама спросила об этом!
* * *
К своему изумлению, Эллис Айкхорн заметил, что всерьез обдумывает совет Дэна Дормена. К месту и не к месту, посреди совещания или телефонного разговора ему то и дело приходила на ум фраза, сказанная Дорменом: «Последний отрезок вашей жизни». Дэн проговорил это вскользь, но именно эти слова больше, чем все остальное, отражали суть дела. Айкхорн никогда не обращал внимания на дни рождения, но ближе к шестидесяти, как он заметил, их количество возрастает, считаешь ты их или нет. В принципе, он ничего не имел против того, чтобы побаловать себя. Он просто не знал, с чего начать. Его жена Дорис, умершая десять лет назад, научилась баловать себя, как только он начал зарабатывать хорошие деньги. Если, конечно, можно назвать балованием себя содержание в фантастической роскоши сорока редчайших персидских кошечек… Со своей стороны Айкхорн считал это занятие хлопотным, но трогательным, слабым утешением в бездетности, заменой заботам о чадах. Сама Дорис была счастлива и целыми днями возилась со своими питомцами, лечила их хвори, непременно сама принимала роды, приглашая «на всякий случай» двух ветеринаров. Эллис решился выискать возможность побаловать себя. Это все равно что подыскивать новую компанию для покупки: сначала нужно решить, что же именно вы хотите, и в конце концов желаемое непременно подвернется.
* * *
Однажды среди ночи Билли проснулась от того, что на нее внезапно всем своим весом опустилась Джессика и принялась тормошить ее, отгоняя сон:
— Билли, Билли, дорогая, свершилось! Я встретила «десятку», он самый прекрасный мужчина на свете, и мы собираемся пожениться.
— Кто он? Когда ты с ним познакомилась? Ох, перестань плакать, Джессика, прекрати сейчас же и расскажи мне все!
— Да ты все знаешь про него, Билли. Это Дэвид, конечно же. Кто еще может быть так чудесен?
— Джесси, но Дэвид — еврей.
— Конечно, еврей — я не сплю с другими.
— Но ты говорила…
— Дура я была. Я думала, что могу удержать себя в узде. Ха! Но тогда я не знала Дэвида. О, я так безумно счастлива, Билли, просто не верится!
— А что скажет мумсик? Как это ей понравится?
— Я думаю, моя мамуля воспримет это не так трагично, как его мать. Разве я тебе не говорила, что отец Дэвида — старший партнер второго по величине инвестиционного банка в Нью-Йорке? Слава богу, я никогда не обращала внимания на твои советы держаться подальше от немецких евреев. Моя мать, пожалуй, перенесет это неплохо, а у отца, стыдно сказать, гора свалится с плеч. В конце концов, мне двадцать четыре, Билли, и отец давно затаил подозрение, что я веду греховную жизнь.
— Что за неприличные мысли?! Такая славная девушка, как ты!
Джессика счастливо тряхнула головой, вспомнив о своих недоверчивых родителях, а Билли напоминала ей:
— А кем ты собираешься воспитать детей? Евреями или епископами?
— Вот это я никак не могу решить. Знаешь, они будут знать все, поэтому как они смогут остановиться на чем-то одном? Так что пусть решают сами, когда подрастут. Возможно, к этому будет другой подход.
— О, Джесси, что я буду делать без тебя?
* * *
Эллис Айкхорн с нетерпением ждал прихода Линды Форс. Этим утром она еще не появлялась на работе. Они опаздывали к самолету на Барбадос, где ему предстояло встретиться с главами двух его бразильских лесоразрабатывающих компаний. Черт возьми, уже десятый час, и он сам ответил на три телефонных звонка.
В дверь кабинета робко постучала Билли. После возвращения босса она ни разу не была в кабинете. Письма он диктовал непосредственно миссис Форс, а она передавала их трем девушкам, занимавшим канцелярию рядом с ее собственной.
— Извините, мистер Айкхорн, миссис Форс только что позвонила по моему телефону, потому что ваши все время заняты. Она говорит, что, похоже, подхватила грипп. Утром она проснулась и почувствовала себя так плохо, что не смогла встать с постели. Она просила не беспокоиться, о ней позаботится ее горничная. Ей ужасно жаль, что она подвела вас.
— Боже, я сейчас же отправлю к ней Дормена. Чтобы Линда не могла встать с постели! Наверное, у нее двустороннее воспаление легких. Ладно, пока я созвонюсь с Дорменом, прихватите свою шляпу и жакет. Не забудьте блокнот. Вам нужно позвонить кому-нибудь, чтобы предупредить, что вы отбываете на Барбадос?
— Что, ехать с вами? Прямо сейчас?
— Естественно. Все, что вам понадобится, вы сможете купить на Барбадосе. — Высокий загорелый человек со стрижкой «ежик» нетерпеливо повернулся к телефону. — Да, предупредите одну из девушек: пусть она останется за рабочим столом Линды и будет принимать сообщения. Я перезвоню сразу, как мы прибудем. Поторопитесь, мы опаздываем!
— Да, мистер Айкхорн.
Они мчались в аэропорт, где их ждал «Лир», принадлежавший «Айкхорн Энтерпрайзиз». Билли сидела рядом со своим шефом как на иголках, а он диктовал ей письмо за письмом. В глубине души она ощутила прилив благодарности к Катарине Гиббс.
Билли никогда не бывала южнее Филадельфии. Окунувшись из кондиционированной прохлады самолета во влажный, знойный, пряный воздух Барбадоса, она попала в мир неведомых ощущений. Ветер исподволь касался ее, незнакомый спелый запах земли сладостно возбуждал и поддразнивал, пахло чем-то знакомым, но до конца непознаваемым. Все на острове сбивало ее с толку: по узким извилистым дорогам машины мчались не по той стороне, вдоль обочин тянулись блеклые трущобы и темно-зеленые заросли кустарников, но венцом пейзажа оказались изящные кирпичные колонны и арки Шейди-Лейн. Ее номер выходил окнами прямо на широкий, окаймленный деревьями пляж. Горизонт распахивался перед ней от края до края, а над садящимся солнцем проплывала гряда розовых и лиловых облаков.
Мистер Айкхорн пояснил, что у Билли хватит времени на то, чтобы купить все необходимое на два дня в магазинах при отеле, и она, взмокнув в шерстяном костюме, поспешно выбрала несколько легких шелковых платьев, сандалии, белье, бикини, ночную рубашку, халат и туалетные принадлежности. Отнесла покупки в комнату и поспела как раз к зрелищу заката солнца: пугающий взрыв красоты, а за ним сразу наступила ночь, и миллионы местных насекомых завели свой изнуряющий концерт, зазвенели и застрекотали. Она успокоилась, лишь найдя под дверью записку от мистера Айкхорна: он велел ей заказать ужин в номер и пораньше лечь спать. Переговоры начнутся на следующий день сразу после завтрака. Она должна быть готова к семи часам утра.
В следующие два дня Айкхорн и главы двух его южноамериканских филиалов вели многочасовые переговоры, а она и бразильская секретарша делали записи, отвечали на телефонные звонки и, пока мужчины обедали, женщины успевали окунуться в умиротворяюще-теплую воду, в которой под чистым песком притаились жгучие кораллы. Нина, девушка из Бразилии, прекрасно говорила по-английски. Вдвоем с Билли они перекусывали за небольшим столиком поодаль от троих мужчин. Обед подавали на закруглявшейся веранде с видом на море, залитой светом сотен свечей. Более половины комнат отеля пустовали и заполнялись только к рождественским каникулам, когда прибывали семьи, заказавшие номера заранее, по крайней мере за год.
На третье утро латиноамериканцы спозаранку улетели в Буэнос-Айрес, а Айкхорн предупредил Билли, чтобы в полдень она была готова к отъезду. Но в начале дня позвонил старший пилот и сообщил, что погода портится, по метеосводкам на подходе шторм. Собственно, об этом можно было и не предупреждать: за окнами над пляжем уже повисла завеса дождя. Ветер гнал по песку обломившиеся ветки деревьев, усеянные мелкими ядовитыми плодами.
— Вам выпал выходной, Уилхелмина, — наконец заговорил с ней Айкхорн. — Ураган ослабеет, лишь когда ему заблагорассудится. В это время года на Карибском море сезон штормов, поэтому отель пустует. Я думал, мы успеем улететь, но уже слишком поздно.
— На самом деле, мистер Айкхорн, я — Билли. Я хочу сказать, так все меня называют. Никто не зовет меня Уилхелминой. Мое имя таково, но я им не пользуюсь. Я подумала, что не стоит сообщать об этом, пока здесь находились мистер Вальдес и мистер де Хейро.
— Следовало позаботиться об этом раньше. Для меня вы теперь Уилхелмина. Или вам это очень не нравится?
— Нет, сэр, ничего подобного. Просто звучит странно.
— М-да. Знаете что, зовите меня Эллис. Это тоже странное имя.
Билли промолчала — у Кэти Гиббс ее не учили никаким правилам на этот счет. Что бы сделала Джесси? А мадам де Вердюлак? А тетя Корнелия? Джесси, решила она, в мгновение ока сникла бы так, что едва не испарилась, графиня одарила бы его самой загадочной улыбкой, а тетя Корнелия без дальнейших церемоний назвала бы Эллисом. Билли решила соединить все три варианта:
— Эллис, а почему бы нам не прогуляться под дождем? Это опасно или как?
— Не знаю. Давайте посмотрим. У вас есть плащ? Нет, конечно. Ничего страшного, наденьте купальник.
Предложив погулять под дождем, Билли имела в виду привычные бостонские прогулки под мелким дождичком. Но здесь это было все равно что стоять под теплым водопадом. Им пришлось опустить головы, чтобы не захлебнуться в потоках падавшей с неба воды, и они не задумываясь побежали к океану и нырнули, как будто вода могла защитить их от дождя. Трое официантов, застигнутых дождем, забились под навес пляжного кафе и хихикали вслед сумасшедшим туристам, которые несколько ослепительных минут плескались у берега, а потом пробежали по мокрому песку и исчезли в своих комнатах.
Когда они встретились за вторым завтраком, Билли выпалила:
— О боже, Эллис, я прошу прощения. Что за дурацкая идея! Я чуть не утонула, а вы промокли насквозь.
— Я давно так не веселился. А вы погубили свою прическу.
Обычно густые длинные волосы Билли были тщательно начесаны, покрыты лаком и уложены в стиле молодой Джекки Кеннеди, но сейчас, высушенные полотенцем, они тяжело рассыпались по плечам. Она была одета в легкое платье теплого розового цвета, кожа ее за время дневных купаний слегка загорела. Никогда в своей жизни она не была так красива, и она знала это.
Эллис Айкхорн остро ощущал бремя своего ироничного отчуждения, которым отгородился от людей. Сейчас его отстраненность словно таяла, несмотря на прохладу столовой, где работали кондиционеры. Ураган за окнами напоминал о себе легким трепетанием. Дэн, кисло подумал он, велел ему побаловать себя, но даже он, помешанный на женщинах человек, не имел в виду двадцатилетнюю девочку, Уинтроп из Бостона, дочь доктора Джозии Уинтропа.
За легкой болтовней во время приятного завтрака настроение у Билли и Эллиса менялось неоднократно, причем ни один не догадывался о мыслях другого. Поначалу они, как водится, каждый изучали предмет нового знакомства, задавая вопросы общего характера и стараясь не копнуть слишком глубоко. Потом бессознательно оба стали отмечать детали в облике собеседника: оценивали кожу, мышцы лица, прямоту взгляда, движение губ, качество волос, манеры, жесты — все, что может ухватить ищущий, пытливый взгляд. Оба подумали о том, чтобы завлечь другого в постель. Не о том, нужно ли это. Только о том, как и когда. Затем каждый нашел весомые и резоннейшие причины, по которым им не следует, не годится всерьез помышлять об этом. И наконец, словно спустившись с вершины к подножью скалы, оба с пугающей ясностью осознали, что, какие бы доводы против этой затеи они ни изобрели, это вот-вот произойдет само по себе. Когда они бежали рядом под теплым упругим дождем, между ними промелькнула какая-то искра, возникла чувственная связь, которую не могли бы пробудить многие годы знакомства. Оба махнули рукой на все положенные предварительные церемонии: сидя за завтраком, вполне респектабельный, высокопоставленный мужчина, отбросив чопорность, развлекал молодую секретаршу, а секретарша, демонстрируя уравновешенность и воспитанность, а также должное уважение к вышестоящему лицу, внимала его речам, и при этом оба испытывали животное возбуждение, подобно самцу и самке.
Такое состояние еще никому не удавалось скрыть, как бы его ни прятали за условностями и этикетом. Слова в таких случаях не обязательны. В людях еще сохранилось достаточно животного чутья, чтобы понять, что они желают и желанны.
После завтрака Айкхорн предложил Билли немного отдохнуть, пока он проработает предварительные итоги переговоров с бразильцами. Телефон отключили, все письма были составлены. В действительности он пытался выиграть время. Ему нужно было установить какую-то дистанцию между собой и этой девушкой. Сколько он себя помнил, его жизнь складывалась под воздействием инстинктов приобретателя. Его успех основывался не столько на деловых способностях, сколько на стремлении приобретать. Он разработал и довел до совершенства методику вычисления того, до какой степени сильно он чего-либо хочет. С точки зрения Эллиса, в некоторые вещи стоило вкладывать не более пятидесяти восьми процентов времени, сорок пять процентов энергии. Что-то он оценивал в семьдесят процентов времени, но лишь в двадцать процентов энергии. Подыскивая новое предприятие, он выбирал такое, на которое, помимо чисто финансовых соображений, ему не жаль было затратить восемьдесят процентов и времени и энергии. Иначе, убедил он себя, затея обречена на неудачу, какой бы многообещающей она ни казалась.
Уилхелмина Уинтроп? Он не мог сказать, молодой он дурак или старый, но он желал ее на все сто процентов. Он не мог припомнить, когда он в последний раз оценивал что-то в сто процентов. Скорее всего, ничего после первых заработанных пяти, ну, может, десяти миллионов. Он расхаживал по гостиной своих апартаментов, проклиная Дэна Дормена, Линди Форс, ураган, но при этом счастливый, как никогда за последние много лет, и понятия не имел, что делать дальше.
Билли причесывалась, сидя за туалетным столиком. Она решила, что Эллис Айкхорн будет принадлежать ей. Это решение она приняла не под влиянием расчета: оно исходило от ее сердца и было продиктовано физическим желанием. Она хотела его, и, каким бы безрассудным это вожделение ни казалось, она собиралась отдаться ему, отдаться сейчас же, пока никакие силы не вмешались и не лишили ее этого шанса, предоставленного погодой. Ее зрачки сосредоточенно сузились, губы, как всегда, ненакрашенные, порозовели, она покусывала их, чтобы сдержать дрожь. Уверенной рукой, механически, словно повинуясь предопределению, она накинула на голое тело прозрачный белый батистовый халатик и — босоногая охотница — широкими шагами пересекла коридор.
Она постучалась к нему в номер.
Еще не открыв дверь, он уже знал, кто это. Она стояла молча, не улыбаясь, очень высокая. Не проронив ни слова, он втянул ее в комнату, запер дверь и обнял. Так они стояли, не целуясь, только прижимаясь друг к другу телами, словно встретились после долгой разлуки, когда слова излишни. Она взяла его за руку и повела в спальню, скрытую от шторма тяжелыми портьерами. Около кровати мягким светом горели две лампы. Внезапно и порывисто они бросились на постель, скидывая одежду, охваченные страстью, не ведавшей преград, колебаний, гордости, возраста, пределов, и окунулись во время, выпавшее из их сознания.
Ураган продолжался еще два дня. Билли принесла из своего номера сумочку, расческу и зубную щетку. Время от времени они вставали с постели, заказывали обед в номер и всматривались в исхлестанный ветром и дождем пляж, с ужасом ожидая момента, когда ураган кончится. Ураган окутал их, как кокон, и другого мира для них не существовало. Им казалось, что они вытеснили из памяти все воспоминания о нем, но он все-таки стоял за окнами. В бесконечных оживленных беседах они ни разу не упомянули о будущем. На третье утро, проснувшись, Билли поняла, что снаружи сияет солнце. До них доносились голоса людей, расчищавших пляж, стук плотников, лай собак, гонявшихся друг за другом по песку.
Эллис сделал знак Билли не открывать занавеси и, позвонив диспетчеру, приказал не соединять его ни с кем.
— Сколько мы сможем играть в ураган, дорогой? — задумчиво спросила она.
— Именно над этим я размышляю с пяти часов утра. Я проснулся и увидел, что дождь кончился. Нам надо поговорить об этом.
— До завтрака?
— До того, как в эту комнату проникнет хоть одно напоминание из внешнего мира. С той минуты мы не сможем мыслить непредвзято. А нам нужно принять очень важное решение. Сегодня, сейчас, мы должны сделать выбор.
— А это возможно?
— Это то, что можно купить за деньги. Раньше я не понимал этого до конца. У нас есть свобода выбора.
— И что ты выбираешь? — Сгорая от любопытства, она обхватила колени руками. Даже в разгар деловых переговоров она не видела его таким сосредоточенным, таким властным.
— Тебя. Я выбираю тебя.
— Но я и так твоя, разве ты не знаешь? Солнце тут ничего не изменит. Я не растаю.
— Я говорю не о любовной связи, Уилхелмина. Я хочу жениться на тебе. Я хочу быть с тобой до конца моей жизни.
Она кивнула, оглушенная, потеряв дар речи, всем своим существом мгновенно согласившись с мыслью, которая до сих пор не приходила ей в голову. Хотя за последние два дня обнаженность и страсть уравняли их в правах, в глубине души она не считала, что у них есть будущее. Слишком многое их разделяло, многие годы, большие деньги. Она мирилась с неравенством их положения, потому что с детства привыкла к неравенству. Она не смела надеяться на будущее, ибо знала, что надежды опасны. Она отдалась этому человеку легко, без всяких ожиданий, потому что хотела его. Теперь она его любила.
— Что это значит? Да или нет? — Ее кивок может означать все, что угодно, подумал он, теряясь, как мальчишка.
— Да, да, да, да, да! — Она рассмеялась и потянула его в постель, молотя кулаками, чтобы лучше втолковать ему ответ.
— О, моя дорогая! Дорогая, дорогая! Мы не уедем с этого острова, пока не поженимся. Я боюсь, что ты передумаешь. Мы будем держать все в секрете. Мы можем остаться здесь на медовый месяц, а если захочешь, навсегда. Надо только позвонить бедняжке Линди. Она знает, что делать.
— Ты хочешь сказать, что я не буду венчаться в церкви, в длинном белом платье, и что все восемь моих кузин не предстанут в роли подружек невесты, а Линди — в качестве твоего посаженого отца? — смеялась она. — В Бостоне наша свадьба станет событием года — уж об этом тетя Корнелия позаботится.
— Бостон! Когда дело раскроется, нашими именами запестрят все газеты в стране. «Старый миллионер женился на юной деве». Мы должны быть готовы к этому. А все-таки сколько тебе лет — двадцать шесть, двадцать семь?
— Какое сегодня число?
— Второе ноября. А что?
— Вчера мне исполнился двадцать один, — гордо сказала она.
— О боже, — простонал он, зарывшись лицом в ладони. Через минуту он начал хохотать и, будучи не в силах остановиться, давился, с трудом произнося «с днем рождения», а от этого хохотал еще громче. Наконец Билли тоже рассмеялась. От смеха он аж согнулся пополам — ну и зрелище! Она не могла понять, что же его так рассмешило.
* * *
В последующие семь лет ни одному отделу по связям с общественностью не удалось сокрыть Билли и Эллиса Айкхорна от глаз публики. Для миллионов людей, читавших о них, рассматривавших в газетах и журналах фотографии великолепно одетой, аристократичной юной красавицы и сухощавого высокого седого человека с ястребиным носом, Айкхорны олицетворяли мир роскоши, богатства и власти. Разница в тридцать восемь лет и высокое бостонское происхождение Билли, уходящее корнями в историю, придавали этой паре романтический облик, которого недоставало супругам, не столь различным по общестенному положению.
Досужие языки не переставали спорить: правда ли, что Билли вышла за Эллиса из-за денег? Хорошо зная мир, в котором они живут, оба понимали, что этот смачный вопрос не может не сверлить мозги всем, с кем они сталкиваются, и что большинство полагает, будто побудительным мотивом брака явились именно деньги. Только двое или трое знали, как сильно Билли любит Эллиса, насколько она привязана к нему.
Пошла бы она за него, если бы он был беден? Подобные размышления бессмысленны. Эллис стал таким, каков он есть, именно потому, что был несказанно богат. А может быть, он был безмерно богат потому, что был таким, какой есть. Без денег это был бы совсем другой человек. Что толку доискиваться, был бы Роберт Редфорд тем же Робертом Редфордом, если бы был уродлив, а Вуди Аллен — тем же Вуди Алленом, если бы лишился чувства юмора? Пустая трата времени.
Спустя шесть месяцев после свадьбы на Барбадосе Айкхорны отправились в Европу, и это путешествие стало первым из многих. Первую остановку они сделали в Париже, куда Билли хотела вернуться с триумфом. И вот этот момент триумфа наступил. Месяц они прожили в четерехкомнатном номере в отеле «Риц», выходившем окнами на совершенную и прекрасную Вандомскую площадь. Потолки в комнатах были очень высокими, стены расписаны в изысканнейших «замковых» тонах — голубом, сером и зеленом, замысловатая лепнина украшена золотыми листьями, а кровати — самые удобные на континенте. Даже Эллис Айкхорн, при всем своем предубеждении ко всему французскому, вынужден был признать, что это не самое плохое место для отдыха.
Два года прошло с тех пор, как Лилиан де Вердюлак посадила Билли в поезд, умчавший ее к порту, откуда она отплыла в Соединенные Штаты. Когда она увидела, как неузнаваемо изменилась эта девушка всего за два года, от удивления у нее перехватило дыхание. Ей вспомнились фотографии юной Фара Дибы, очаровательной, длинноногой, застенчивой студентки, ставшей однажды полновластной супругой иранского шаха. То же лицо, та же фигура, но совершенно другой облик: что-то трогательно новое проступило в ее манере двигаться и окидывать взором все вокруг, неожиданно прекрасное, величественное, но при этом абсолютно естественное.
Билли тоже увидела графиню с новой, неожиданной для себя стороны. Лилиан кокетничала с Эллисом, как будто им обоим было по двадцать три, находила прелестными его неловкие попытки произнести несколько слов по-французски, в любых ситуациях называла его не иначе как «милый мой бедняжка» и демонстрировала свой великолепный английский с оксфордским произношением. Она воспринимала Билли как взрослую женщину, называла ее Уилхелминой вслед за Эллисом и настояла, чтобы девушка тоже звала ее по имени, хотя Билли поначалу трудно было к этому привыкнуть.
Эллис сопровождал обеих женщин на показы модных коллекций. Приглашения они заказывали по телефону через консьержа в «Риц», как это обычно делают все туристы, но консьерж не мог гарантировать хорошие места в демонстрационном зале. Те же надменные директрисы, что несколькими годами раньше предоставляли графине места, причем не самые лучшие, и лишь на пятой или шестой неделе показа, теперь во все глаза смотрели на Эллиса, высокого и смуглого, как индейский вождь, в элегантном костюме английского покроя, и искоса, мимолетными взглядами, мгновенно оценивали Билли и Лилиан, а затем решительно подводили всех троих к лучшим местам в зале. Директриса дома моделей узнает богатого и щедрого мужчину еще до того, как он переступит порог ее заведения. Говорят, чтобы по праву занимать свою должность, она обязана с завязанными глазами, нюхом распознавать такового за сто шагов.
Сначала они пошли к Шанель, чьи костюмы в две тысячи долларов стали униформой всех шикарных женщин Парижа. В те времена женщины, обедая в «Плаза Реле» при отеле «Плаза Атене», самой элегантной «закусочной» Парижа, в первый час сидения за столом непременно обсуждали одну и ту же тему: кто из присутствующих дам одет в «une vraie» — настоящий костюм от Шанель, а кто в «une fausse» — стилизованный. Талантливые имитаторы могут подделать все, что угодно, вплоть до золотой цепочки, что вшивается в полы жакета, чтобы оттягивать ткань, лишь бы вещь сидела безупречно. Но что-то всегда выдает «une fausse»: не совсем те пуговицы, окантовка кармана на два миллиметра длиннее или на один миллиметр короче, ткань правильно подобрана, но неверного оттенка.
Билли заказала у Шанель шесть костюмов, по-прежнему прислушиваясь к советам Лилиан. Эллис, к удивлению Билли, делал какие-то пометки в маленьком блокноте, которые им вручили при входе, пользуясь при этом своей старой паркеровской авторучкой, а не изящным золотым карандашиком, которые выдавали всем гостям. Возвращаясь к чаю в «Риц» по улице Камбон, он сказал:
— Лилиан, ваша первая примерка через десять дней.
— Милый мой бедняжка, вы сошли с ума, — отозвалась она.
— Ничего подобного. Я заказал для вас три костюма номера пятый, пятнадцатый и двадцать пятый. Неужели вы думали, что я высижу все это представление и не развлекусь хоть немного?
— Об этом не может быть и речи! — возразила глубоко потрясенная Лилиан. — Я не могу вам это позволить. Никогда! Ни в коем случае! Вы слишком добры, Эллис, но нет, просто нет…
Эллис снисходительно улыбнулся француженке:
— У вас нет выбора. Директриса торжественно заверила меня, что лично проследит, чтобы пошив по моим заказам начался сию же минуту.
— Это невозможно! С меня не сняли мерки, а без мерок они никогда ничего не шьют.
— На этот раз сделали исключение. Директриса клянется, что у нее отличный глазомер. У нее почти тот же размер, что у вас. Нет, как бы то ни было, заказ уже сделан. Если вы не будете их носить, я отдам их директрисе.
— Просто смешно, — отчаянно сопротивлялась Лилиан. — Я говорила за обедом, что давно не люблю эту женщину. Эллис, я обвиняю вас в шантаже.
— М-да. Называйте это как хотите, моя милая бедняжка.
— О! О! — Впервые в жизни графиня не могла найти слов, а ведь француженка с молоком матери впитывает умение находить слова.
Эллис заказал именно те костюмы, которые она сама выбрала бы для себя. Она не остановилась бы ни перед чем, лишь бы получить один из этих костюмов — пятый, пятнадцатый или двадцать пятый. Но все три сразу!
— Послушайте, Лилиан, или вы поступите по-моему, или у вас будут большие неприятности. Вы ведь этого не хотите? Я принуждаю вас, дорогая, с американской непримиримостью, и вам некуда деваться. — Эллис пытался принять угрожающий вид, но лицо у него было очень довольное.
— Ну что ж, ладно, — смягчившись, уступила графиня. — В конце концов, я совершенно беспомощна, правда? Восхищаясь безумцем, не рискуешь его обидеть.
— Значит, решено, — заключил Эллис.
— О нет, подождите! Завтра мы идем к Диору, и вы должны обещать, что не выкинете больше подобную штуку.
— Я больше ничего не закажу, предварительно не сняв с вас мерку, — заверил Эллис. — Но эти костюмы от Шанель — дневные, правда, Уилхелмина, душечка?
Билли улыбнулась, не в силах сдержать слез гордости. Сделать подарок той, которая так много дала ей, — о таком удовольствии она и не догадывалась.
— Итак, Лилиан, вам нужны еще вечерние наряды, правда, Уилхелмина? Это вполне естественно.
— Нет, если так, то я с вами туда не пойду.
— О, Лилиан, пожалуйста, — взмолилась Билли. — Эллис так радуется. А мне без вас будет там совсем неинтересно. Мне нужен ваш совет. Вы обязательно должны прийти, прошу вас.
— Ладно, — сжалилась графиня, тая от счастья. — Так и быть, я пойду с вами, но Эллис может выбрать для меня один, только один костюм!
— Три, — возразил Эллис. — Это мое счастливое число.
— Два, и покончим с этим.
— Договорились. — Эллис остановился посреди ослепительно красивого длинного коридора, тянувшегося из конца в конец отеля «Риц». По стенам висели витрины с самыми потрясающими видами, какие только может предложить Париж. — Пожмем друг другу руки, бедная дорогуша!
* * *
Пресса восторгалась гардеробом Билли. Обычно богатая женщина находит свой стиль в моде лишь через несколько лет после замужества, а иногда и вообще не находит. Но Билли не напрасно прошла курс усиленного обучения у Лилиан де Вер-дюлак: та открыла ей безграничную силу власти, скрытой в элегантности, и сейчас, рядом с Эллисом, который настаивал, чтобы она одевалась невообразимо роскошно, к обоюдному их удовольствию, Билли стала одной из основных клиенток в мире высокой моды.
Билли могла надевать любые вещи. Получив в возрасте двадцати одного года неограниченный кредит, женщина с худшим вкусом и менее высокого роста могла бы стать посмешищем, но Билли никогда не одевалась чересчур нарядно. Привитое Лилиан чувство меры, а также врожденный вкус не позволяли ей допускать излишеств. Тем не менее на всех собраниях высшего общества она появлялась при полном параде. На обеде в Белом доме — в бледно-лиловом атласном платье от Диора и изумрудах, принадлежавших когда-то императрице Жозефине. В свои двадцать два года она затмила блеском всех. В двадцать три она и Эллис фотографировались верхом у себя на ранчо: на Билли были надеты гладкие брюки для верховой езды, хлопчатобумажная рубашка с открытым воротом и сапоги, но через две недели на презентацию новой коллекции Ива Сен-Лорана она надела лучший костюм из его прошлогодней коллекции, и Эллис, ставший завзятым парижанином, нашептывал ей номера платьев, которые, по его мнению, ей следовало заказать. Люди, сведущие в мире моды, при виде этой пары вспоминали презентацию весенней коллекции с черными галстуками Жака Фата в 1949 году, когда последний Али Хан, сидя рядом с юной блистательной Ритой Хейворт, повелевал: «Белое — к твоим рубинам, черное — к твоим алмазам, бледно-зеленое — к твоим изумрудам».
У Билли тоже был целый набор великолепных драгоценностей, но больше всего она любила ни с чем не сравнимые «Кимберлийские близнецы», сережки с идеально подобранными бриллиантами в одиннадцать карат, которые Гарри Уинстон считал лучшими камнями из проданных им когда-то. Пренебрегая условностями, она носила их утром, днем и вечером, и никогда серьги не выглядели не к месту. На двадцать третьем году жизни Билли израсходовала на одежду, не считая мехов и драгоценностей, более трехсот тысяч долларов. Значительная часть денег тратилась в Нью-Йорке, потому что Билли, идеально вписываясь в восьмой размер американской одежды, не хотела тратить время в Париже на многочисленные примерки, отрывавшие ее от Эллиса и прогулок по городу. В возрасте двадцати трех она впервые появилась в списке людей, одетых лучше всех.
Вскоре после возвращения в Нью-Йорк Айкхорны сняли и переоборудовали целый этаж в башне отеля «Шерри Нидерланд» на Пятой авеню и поселились там. Из окон город распахивался на все четыре стороны, а под окнами, словно зеленая река, раскинулся Центральный парк. Эллис Айкхорн владел более чем половиной акций во многих компаниях, расположенных в основном на Манхэттене. Поскольку компания «Айкхорн Энтерпрайзиз» принадлежала государству, Эллис идеально подобрал самый компетентный совет директоров и исполнителей, чтобы они могли вести дела и после его смерти. Всем им принадлежало достаточное количество акций, чтобы они оставались преданными партнерами. Отныне он знал, что может позволить себе все больше и больше времени тратить на дальние путешествия с Билли. Когда Билли было двадцать четыре, они купили виллу в Сан-Феррате, где легендарные сады и травянистые террасы спускались к Средиземному морю, как на картинах Матисса. Для поездок в Лондон, где Эллису приходилось проводить часть дня на деловых совещаниях, а Билли подбирать серебряные вещи для своей коллекции — она увлекалась серебром времен короля Георга и королевы Анны, — они сняли постоянный номер из шести комнат в «Клэридже». На берегу затерянной в скалах барбадосской бухты они купили скрытый от посторонних глаз дом и часто летали туда на выходные. Они много путешествовали по Востоку, но из всех своих жилищ больше всего любили поместье в долине Нала, где могли любоваться виноградниками, смотреть, как наливается лоза для их «Шато Силверадо», — идиллические пасторальные, умиротворявшие душу пейзажи Прованса.
Когда Билли и Эллис приезжали в Нью-Йорк, к ним на не-дельку-другую непременно наезжала тетя Корнелия, овдовевшая вскоре после свадьбы Билли. Корнелия и Эллис стали добрыми друзьями, и он не меньше, чем Билли, горевал, когда через три года после их свадьбы Корнелия внезапно скончалась. Корнелия, которая не знала, что такое плохое здоровье, умерла в одночасье от первого и единственного в своей жизни сердечного приступа, умерла, как и мечтала, — без суматохи, мгновенно и спокойно, даже не потревожив прислугу. Все годы замужества Билли не хотелось возвращаться в Бостон, город, полный болезненных для нее воспоминаний, однако им с Эллисом пришлось поехать туда на похороны Корнелии.
Они остановились в славном отеле «Риц-Карлтон», напоминавшем хорошо пожившего родственника из роскошного семейства других отелей «Риц», ставшего привычным пристанищем для четы Айкхорн, знавшей и лиссабонский, и мадридский, и лучший из всех парижский «Риц». Но в бостонском отеле селилась душа «Риц», невзирая на слегка припорошенный пылью колорит города.
Перед тем как отправиться в церковь в Честнат-Хилл, где должно было состояться отпевание и тете Корнелии предстояло быть похороненной подле дяди Джорджа, Билли в последний раз взглянула в зеркало. Она надела спокойное платье от Живанши, черное шерстяное пальто и черную шляпу, которые заказала, позвонив Адольфо, как только узнала от кузины Лайзы о смерти Корнелии. Эллис смотрел, как она снимает бриллианты и кладет их в сумочку.
— Ты не наденешь их, Уилхелмина? — спросил он.
— Это Бостон, Эллис. Здесь они будут выглядеть неуместно.
— Корнелия всегда говорила, что ты единственная из всех женщин, на которой эти сережки будут смотреться естественно даже в ванне. Стыдно перед ней!
— Я забыла, дорогой, она действительно так говорила. И почему, в конце концов, я так волнуюсь в этом Бостоне? Бедная тетя Корнелия! Она потратила столько лет, пытаясь превратить гадкого утенка в лебедя. Ты прав, я должна оказать ей честь. Ей бы это понравилось. — Билли снова надела сережки, и они сверкнули в зеркале не по-похоронному веселым отблеском зимнего солнца. Она тихо произнесла: — Необычайно вульгарно для церкви, особенно для сельской. Интересно, хватит у кого-нибудь наглости сказать мне об этом?
Если кто-то и подумал подобное, на поминках, уртроенных по-бостонски в гостиной огромного дома в Уэллсли-Фармз, принадлежавшего одной из сестер Корнелии, он не посмел произнести это вслух. Как всегда после похорон, все выпили, кто много, кто чуть больше обычного, и положенный в первые полчаса вежливый обмен приветствиями довольно скоро перешел в удивительно задушевную беседу. Билли обнаружила, что они с Эллисом оказались в группе родственников, искренне и открыто обрадованных возможностью возобновить старое знакомство с ней, а некоторые попытались даже заявить о близкой дружбе, которой на самом деле никогда не было. Она готовилась к расспросам вроде: «А что это за имя — Айкхорн? Никогда не слышала ничего подобного. Откуда он родом, милочка? Как девичья фамилия его матери?» Но таких вопросов она не услышала.
— Что-то я не понимаю, Эллис, — сказала она, когда они вернулись в отель. — Я почему-то считала, что они будут вежливы со мной, но надменны с тобой. Однако дядюшки общались с тобой так, будто ты здесь родился, а тетушки и кузины так и вились вокруг меня. Даже отец, уже много лет беседующий только с микробами и вирусами, говорил с тобой, я бы сказала, оживленно. Я никогда в жизни не видела его таким. Если бы они не были бостонцами и я бы их хуже знала, я бы подумала, что они все испытали потрясение от твоих денег.
Нет, подумал Эллис, деньги сами по себе не могут произвести такой эффект, если только они не даруются от имени Эллиса и Уилхелмины Уинтроп Айкхорн больницам, исследовательским центрам, университетам и музеям Бостона. Он был рад, что потихоньку пожертвовал столько средств различным благотворительным организациям Бостона, помня, что когда-нибудь Билли вернется сюда.
Его стремление защитить свою жену проявлялось в каждой мелочи их совместной жизни. Год за годом Билли жила в волшебном мире, забыв о мелких неприятностях обычной жизни, и настолько привыкла к тому, что каждое ее желание исполняется, что незаметно для себя самой и Эллиса постепенно, мягко, но непререкаемо становилась деспотичной. Она довольно быстро забыла, что когда-то у нее был зонтик, так как в ее распоряжении круглые сутки находился лимузин с шофером. Промокшие ноги стали чем-то таким же нереальным, как постельное белье, которое не меняют ежедневно. Комната, сплошь не уставленная цветами, была столь же чужда Билли, как и мысль о том, чтобы самой наполнять себе ванну. Переезжая из дома в дом, Айкхорны в дополнение к уже имевшейся там прислуге привозили с собой шеф-повара, личную горничную Билли и экономку. Шеф-повар, в совершенстве знакомый с их вкусами, предоставлял Билли на утверждение ежедневное меню, а горничная — по совместительству услуги и массажистки и парикмахера. Билли становилась все избалованнее — лишь несколько сот женщин на земле могли бы заметить это за собой. Развращенность, порождаемая удобствами, как бы терпимо и вежливо ни относились к ее проявлениям окружающие, неуловимым образом меняет характер женщины, и жажда власти становится для нее так же естественна, как и обыкновенная жажда.
Ни один человек из тех, кто читал в газетах и журналах многочисленные статьи об Айкхорнах, не догадывался, что, хотя Билли и Эллис с виду принадлежат к привилегированному светскому обществу, они тем не менее остаются от него в стороне, никогда по-настоящему не сливаясь с ним. Они создали для себя собственный мир, и контакты с другими людьми стали не только ненужными, но и невозможными. Они никогда не относили себя к какой-то определенной компании, кругу, обществу, группе, прослойке. Хотя они часто устраивали приемы и ходили в гости, их единственными близкими друзьями были Джессика Торп Страусе и ее муж. Если им приходилось проводить время с коллегами Эллиса и их супругами, Билли чувствовала себя выбитой из колеи. Что она делает за одним столом с шестидесятилетними мужчинами и их женами, которые годятся ей в бабушки, когда за соседними столиками обедает молодежь, люди ее возраста? Не похожа ли она среди этих людей на чью-то дочь или внучку, оказавшуюся здесь только потому, что на этот вечер ей не назначили свидание? Но, оставшись друг с другом, они оба становились ровесниками, людьми без возраста, индивидуальностями, дружной командой отправившимися в путешествие. Когда Билли исполнилось двадцать семь, она в день рождения Эллиса с внезапным страхом осознала, что теперь он подпадает под категорию людей, облагодетельствованных правительственной программой медпомощи престарелым.
В кругу той прослойки ньюйоркцев, парижан и лондонцев, что фотографируются в поместье принцессы Дианы, в Марбел-ле, на скачках в Аскоте или на бродвейских премьерах, Билли чувствовала себя гораздо свободней. Среди светских дам средних лет попадалось много молодых женщин. В определенных кругах светского общества к наследницам относятся с не меньшим вниманием, чем к женщинам с положением, ибо, к примеру, принцесса Монако Каролина и принцесса Ясмин-Хан вступили в свои права в результате известных печальных событий, еще будучи подростками. На этой ярмарке тщеславия и роскоши Билли Айкхорн и Эллиса Айкхорна считали прелестной и загадочной парой, потому что они никогда не позволяли дирижерам кружения светской жизни классифицировать их, навесить ярлык и в определенном смысле присвоить их. Проходящий перед ними спектакль забавлял и развлекал их, но ни тот, ни другой не принимали его всерьез. Словно в день, когда они решили пожениться, они тем самым заключили молчаливое соглашение о том, что не позволят никаким условностям, амбициям и соображениям о положении в обществе затронуть их обоих.
В декабре 1970 года, когда Эллису Айкхорну было шестьдесят шесть, а Билли едва исполнилось двадцать восемь, его постиг первый удар, не очень сильный. В течение десяти дней казалось, что Эллис быстро поправляется, но второй, более серьезный инсульт навсегда уничтожил надежду на выздоровление.
— Его мозг действует, но нельзя сказать, насколько активно, — сказал Билли Дэн Дормен. — Поражено левое полушарие. Хуже всего то, что в левом полушарии расположены речевые центры. Он лишился речи и не может владеть правой стороной тела, двигать правыми конечностями. — Он взглянул на Билли, неподвижно сидевшую перед ним, увидел ее крепкую белую шею, и ему показалось, что он только что приставил нож к этой гладкой нежной коже. Он понял, что сейчас, пока она в шоке, он должен объяснить, насколько плохо обстоят дела.
— Он сможет… общаться с вами с помощью левой руки, Билли, но я не знаю, сколько у него осталось сил. Сейчас он должен лежать в постели, но через несколько недель, если ничего не случится, он сможет сидеть в инвалидной коляске с относительным комфортом для себя. Я приставил к нему трех санитаров, они дежурят круглые сутки. И Эллис будет нуждаться в них до конца жизни. Мы уже начали курс физиотерапии, чтобы поддержать функционирование левой стороны тела Эллиса.
Билли молча кивнула, ее руки сгибали и разгибали скрепку для бумаг, с которой она, казалось, не могла расстаться.
— Билли, больше всего меня заботит, что здесь, в Нью-Йорке, Эллис может стать очень беспокойным, не исключено, что разовьется клаустрофобия. Как только он начнет передвигаться в коляске, вам следует переехать туда, где он сможет находиться на открытом воздухе и его можно будет перевозить с места на место, чтобы он чувствовал близость с природой, видел, как растет трава.
Билли вспомнился старик, которого она встречала на улицах Нью-Йорка: слуга вез его в коляске в Центральный парк, хилые колени сидевшего были накрыты толстым одеялом; старика одевали в дорогие пальто, укутывали кашемировой шалью, но глаза его были пусты.
— Куда нам следует переехать? — тихо спросила она.
— В Сан-Диего лучший климат в Соединенных Штатах, — ответил Дэн, — но там вы умрете со скуки. Вы не должны загонять себя в угол, полагая, что обязаны целыми днями до конца его жизни сидеть при нем. Он возненавидит вас куда больше, чем вы его. Вы слышите меня, Билли? Это будет верхом жестокости, а ведь он не сможет поделиться с вами тем, что у него на душе.
Билли кивнула. Она слышала его слова, понимала, что он прав, но это казалось сейчас несущественным.
— Я понимаю, Дэн.
— Я думаю, вам лучше переехать в Лос-Анджелес. Там вы познакомитесь с множеством людей. Но вам нужно поселиться выше зоны смога. Эллис в таком состоянии не сможет выносить смог, у него действует только одно легкое. Подыщите дом высоко в Бель-Эйр, я буду навещать вас по крайней мере раз в месяц. Врачи там превосходные. Я порекомендую вас лучшему из них. Само собой разумеется, я поеду с вами, чтобы помочь ему устроиться.
Доктор Дормен не мог спокойно смотреть на Билли, сидевшую молча, с прямой спиной, словно королева, и потерянную, как дитя. Для них обоих было бы лучше, если бы Эллис умер сразу. С того самого дня, как Дэн узнал об их свадьбе, он опасался чего-то подобного. Он допускал, что у Эллиса тоже были свои страхи. Только этим могла объясняться та широта, с которой они жили, ибо Дэн Дормен знал, что его старый друг прежде никогда не отличался широтой. И необычная для Эллиса решимость отдаться жизни тоже обернулась отчаянием. Айкхорн ринулся в мир, которым доселе пренебрегал, словно зажил для того, чтобы дать Билли насладиться жизнью, пока у него есть силы.
— Вы уверены, что нам не стоит поселиться в нашем доме в Силверадо, Дэн? Эллису понравилось бы там намного больше, чем в незнакомом месте.
— Нет, не советую. Выезжайте туда в период сбора урожая, как хотите часто, но вы должны как можно больше времени проводить вблизи от крупного медицинского центра.
— Завтра я отправлю Линди покупать дом. К тому времени, как Эллиса можно будет перевозить, она все подготовит.
— Я думаю, вы сможете начать паковать вещи в середине января, — сказал Дормен, поднимаясь, чтобы удалиться.
Провожая его до двери, Билли угадала в его голосе острое сочувствие, которое он пытался скрыть за сухостью слов. Он знал Эллиса лучше всех на свете после самого себя. Однако в своей профессиональной ипостаси он обязан был оставаться сухарем, чтобы иметь дело только с фактами, оказывать поддержку, а не печальное сочувствие. Она почувствовала, что должна ободрить его, несмотря на то что в их положении нет ничего утешительного. Когда Дэн надел пальто, она положила руки ему на плечи и взглянула на него сверху вниз со слабой улыбкой, впервые улыбнувшись после того, как с Эллисом случился второй удар:
— Знаете, что я сделаю завтра, Дэн? Пойду куплю кое-что из одежды. Мне совершенно нечего надеть в Калифорнии.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Школа обольщения - Крэнц Джудит

Разделы:
12345678910111213141516

Ваши комментарии
к роману Школа обольщения - Крэнц Джудит



Роман очень интересный. Читайте и наслаждайтесь. Нравится время от времени перечитывать все романы Крэнц Джудит. Пишет великолепно, перевод изумительный.
Школа обольщения - Крэнц ДжудитРузалия
12.12.2013, 17.35








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100