Читать онлайн Школа обольщения, автора - Крэнц Джудит, Раздел - 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Школа обольщения - Крэнц Джудит бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.19 (Голосов: 21)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Школа обольщения - Крэнц Джудит - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Школа обольщения - Крэнц Джудит - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Крэнц Джудит

Школа обольщения

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3

Восторженный гетеросексуал, благоговейно любящий женщин, тот, вся жизнь которого посвящена прославлению того факта, что на свете существуют женщины, вызывает ничтожный интерес у психологов. Гомосексуализму и комплексу донжуана посвящены многие тома, но мужчина, который глубоко, страстно, ненасытно и неутомимо наслаждается женственностью во всех ее проявлениях, представляет собой редкий и малоизученный тип.
История жизни Спайдера Эллиота способна послужить психологам — а может, впрочем, и нет — материалом для рабочей гипотезы.
Гарри Эллиот, отец Спайдера, морской офицер, провел на море вдвое больше времени, чем на суше, и, как подозревал Спайдер, намеренно, ибо Гарри и его жена Хелен Хелстром Эллиот из Пасадены, хорошенькая выпускница Уэстриджа, воевали между собой в периоды его сухопутной службы с чисто армейской непримиримостью. Эти битвы не приносили значительных результатов, за исключением временных мирных договоров, благодаря которым в 1946 году на свет появился Спайдер, старший и единственный сын, а затем и три пары дочерей-близняшек.
Холли и Хизер, старшие девочки, были на два года моложе Спайдера. Следующая пара, Пэнси и Петуния, появились на свет еще через два года. Две последние, родившиеся точно по известному расписанию, получили имена Джун и Дженьюари. Спайдер не очень унывал и не хмурился, став подростком. Он слишком любил свою мать, чтобы пытаться обуздать ее буйные причуды, да к тому же, в конце концов, все свершилось еще до того, как он достаточно повзрослел, чтобы с его мнением могли посчитаться родители.
Все шестеро сестричек крутились вокруг Спайдера, как влюбленные подсолнухи вокруг дневного светила. Сколько они помнили себя, рядом всегда был удивительный большой мальчик, принадлежавший только им, сильный, белокурый мальчик, учивший их всяким чудесам, улучавший минутку, чтобы почитать им вслух комиксы про Спайдермена, уверявший их, что они красивы, их драгоценный обожаемый герой, из-за которого они никогда не ссорились, потому что он щедро оделял своей любовью всех шестерых.
Что же до Хелен Хелстром Эллиот, то ее сын Питер, неудачно прозванный сестрами Спайдером, был для нее светом в окошке. По мнению матери, Спайдер был не способен ни на один неверный шаг, хотя иногда она замечала, что его преданность сестрам беспричинно раздражает ее. Питер, с удовлетворением отмечала она, во внешности взял немало от ее родни. Возможно, ростом он удался в отца, однако светлые волосы и глаза цвета моря он позаимствовал у шведских викингов. Ее семья и по отцу и по матери состояла из скандинавов — ярких блондинов, светловолосых вплоть до старческой седины. Тот факт, что настоящие викинги исчезли еще в десятом веке, а в Калифорнии их просто никогда не бывало, являлся для романтически настроенной женщины малозначащей подробностью.
У Спайдера было совершенно нетипичное для героев американской литературы очень счастливое детство. Печальный, но бравый капитан третьего ранга Эллиот, главное достоинство которого состояло в том, что он окончил Военно-морскую академию за год до Джимми Картера, в периоды своего пребывания на суше искал мужской компании у Спайдера. Он учил сына плавать на яхте, кататься на лыжах, помогал ему готовить уроки. С того дня, как мальчику исполнилось три, он часто проводил с ним уик-энды «по-мужски»: они бродили по окрестностям, ловили форель, жили в палатке. Он, конечно, любил свою жену, но побаивался, что, если они будут продолжать ссориться, дело кончится еще одной парой девчонок.
Эллиоты жили в Пасадене, в комфортабельном доме. Мать Спайдера с толком распоряжалась деньгами семьи, тратя с понятием о необходимости и достаточности, и школьные годы Спайдера прошли в этом довольном собой пригороде Лос-Анджелеса, напоминавшем лучшие кварталы Уэстчестера. Его отрочество пришлось на 1950-е годы, привольное десятилетие, в которое мальчику так славно жилось в конформистской Южной Калифорнии, а в 1964-м он поступил в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. В последующие четыре года, пока его сверстники в Колумбийском университете и в Беркли протестовали и бунтовали, крайним проявлением его антибуржуазности были случайные вечеринки, где курили марихуану.
Только две черты резко и бесповоротно отличали Спайдера от типичного американского рубахи-парня, здорового представителя верхней прослойки среднего класса. Во-первых, он обожал женщин. Он был страстно влюблен во все и вся, что связано с женской половиной этого мира. Во-вторых, у него оказался великолепный вкус. Его художественное чутье было врожденным и бессознательным и проявлялось в вещах и сочетаниях, на первый взгляд ничего не значащих для большинства равнодушных: например, он устраивал прекрасные фотостенды, прикалывая на огромную доску фотографии из газет и журналов и не забывая менять экспозицию; или создавал у себя на книжных полках галерею образов, используя самые разные предметы быта и живой природы, причем пользовался этим приемом задолго до того, как в искусстве была провозглашена концепция «открытия мира вещей и природы»; длинный ряд пустых банок из-под апельсинового мармелада, выброшенные за ненадобностью уличные знаки, пара детских коньков образовывали по его прихоти композицию, необъяснимым образом чарующую глаз. Даже свои джинсы и футболки он носил чуть-чуть не так, как другие парни, надевавшие такое же тряпье.
Когда ему исполнилось тринадцать, родители матери подарили ему первый фотоаппарат, небольшой «Кодак». Сам капитан Эллиот время от времени делал попытки сфотографировать членов своей семьи, но ему никогда не удавалось без угроз собрать вместе всех девочек, какая-нибудь непременно корчила рожу и портила снимок. Однако то, что они не хотели сделать для отца, они с восторгом делали для Паучишки, соревнуясь друг с другом в этой новой игре, наряжаясь в старые шляпки миссис Эллиот и туфли на высоких каблуках, повиснув на ветках деревьев, окружив кольцом статую нимфы в дальнем углу обширного сада и являя собою цветник нераспустившейся женственности.
Когда Спайдеру исполнилось шестнадцать, он купил в ломбарде подержанную «Лейку». У нее был сломан затвор, поэтому она досталась ему задешево, и, когда он ее почистил, отполировал, сменил объектив и починил затвор, камера стала работать прекрасно. Спайдер расплатился за покупку, проработав летом в ателье, где он ночами проявлял фотографии для паспортов. Фотография стала его хобби; сестры постепенно перестали служить его вдохновению, теперь его куда больше воодушевляла работа, а девочкам вдруг понадобилось сниматься с их лучшими подругами, зато Холли и Хизер пожелали иметь свои фотографии, чтобы одаривать ими мальчиков. Спайдер переоборудовал ванную в темную комнату, купил подержанный увеличитель и кюветы у владельца ателье, самостоятельно, методом проб и ошибок, нашел оптимальные режимы для проявки и печатания. Часто, вдохновленный фотографиями из «Лайф», он выходил из дома и снимал деревья, холмы и промышленные здания или отправлялся в центр Лос-Анджелеса, чтобы попытаться запечатлеть душу улицы. Он изводил по целой пленке, но неизменно чувствовал себя счастливее всего, когда работал с сестрами. Они подросли, превратившись в красавиц, и начали стесняться перед камерой. Он научился повелевать ими и знал, как заставить их расслабиться и помогать ему. В честь окончания школы от все тех же бабушки и дедушки он получил новенький «Никон», а вместе с ним и неограниченные возможности для фотографирования женщин, ибо в университете в них не было недостатка.
Спайдер вступил в фотоклуб, но его истинным увлечением стало мгновенное фиксирование образов калифорнийских девушек, вытворявших те восхитительные штучки, которыми они так славятся. К тому времени как Спайдер окончил университет по специальности «политические науки», он понял, что ошибся в выборе специализации. Хобби его постепенно превратилось в дело жизни, в то, чем он теперь желал заниматься профессионально. Он решил стать модным фотографом, а для этого ему пришлось отправиться в Нью-Йорк, который для модной фотографии является тем же, чем Амстердам — для торговли алмазами.
Подобное решение весьма естественно для человека, обожающего женщин, наделенного чрезвычайно тонким художественным вкусом обладателя собственного «Никона», но осуществить свои амбиции свежеиспеченному выпускнику колледжа бывает не легче, чем устроиться начинающим репортером в отдел городских новостей «Вашингтон пост».
Как бы то ни было, осенью 1969 года Спайдер Эллиот прибыл в Нью-Йорк, имея на руках накопленные за двадцать три года сбережения в виде чеков, подаренных на дни рождения и на Рождество, а также деньги, заработанные летом, — всего около двух тысяч семисот долларов, и сразу же ринулся искать дешевое жилье. Довольно скоро он нашел подходящий чердак среди нижних кварталов покрытых гарью Тридцатых улиц, неподалеку от островка оптовых меховых магазинов Восьмой авеню. Жилье представляло собой одну огромную, длинную, обшарпанную комнату, казавшуюся просевшей посередине, но зато из нее открывался вид на Гудзон, и в потолке на высоте пяти с половиной метров имелись семь окон. Он стал обладателем крошечной ванной, которая при необходимости могла служить темной комнатой, и владельцем кухонного стола с раковиной. От предыдущего жильца ему досталась старая печь и еще более старый холодильник. Спайдер прикупил кое-какую мебель, соорудил настил для сна, покрыл его матрацем из вулканизированного пластика, приобрел несколько подушек, простыни, две кастрюли и сковородку. Потом выкрасил обшарпанный пол в золотисто-песочные тона, а стены — четырьмя разными оттенками голубого; потолок покрасил в грязно-белый цвет. Расставил на полу три кенийские пальмы, купленные оптом у Кайнда, провел к ним снизу подсветку, используя напольные лампы, и по ночам, лежа на своем матраце, как на плоту, и глядя вверх через семь потолочных окон на проплывавшие над городом облака, на тени от пальмовых ветвей, отплясывавшие на стенах тропический танец, слушал пластинки Нэта Кинга Коула или Эллы Фицджеральд и чувствовал себя беспечным, свободным и счастливым, как на пляже.
Дом, в котором снял чердак Спайдер, представлял собой отсыревшую и обветшавшую производственную постройку, не предназначавшуюся для жилья. Но там был старинный лифт с дверями, напоминавшими раздвижные железные ворота; на нижних этажах гнездилась пестрая уйма дышавших на ладан фирм, компания торговавших по почте, каких-то полуобанкротившихся изготовителей пуговиц, оптовых торговцев залежалым текстилем, а также две бухгалтерские конторы, чьи помещения были обставлены с поистине диккенсовским убожеством. На последнем этаже, где поселился Спайдер, размещались еще несколько жильцов, которые вставали и ложились в совершенно непонятное время и лишь изредка попадались ему на лестнице или в вестибюле.
Через два с половиной месяца настойчивых поисков работы талант, терпение и удача Спайдера с лихвой окупились, что случается не так уж часто: он устроился техническим ассистент том в студию Мела Саковица. Саковиц, второ— или даже третьеразрядный фотограф, выполнял кучу нудных заданий для каталогов и время от времени делал фотографии для газет, выпускаемых небольшими магазинами.
Однажды субботним утром поздней осени 1972 года Спайдер, подобно Робинзону Крузо, увидевшему отпечаток ноги на песке, обнаружил своего нового соседа по верхнему этажу собственной персоной. Он возвращался из итальянских магазинов с Девятой авеню, неся полную сумку продуктов, неторопливой трусцой поднимаясь по пологой старой лестнице и, по своему обыкновению, спрашивая себя, не лишит ли его последних сил жизнь без тенниса. На самом верху третьего пролета он, набрав полную скорость, завернул за угол лестничной площадки и резко притормозил. Только благодаря отличным рефлексам он не сбил с ног женщину, с трудом поднимавшуюся вверх, сердито ругаясь про себя по-французски. Она несла тюк чистого белья, две полные хозяйственные сумки, завернутый в газету букет желтых хризантем и две бутылки вина, зажатые под мышками.
— Привет! Извиняюсь! Я не думал, что на этой лестнице окажется кто-нибудь… здесь… Позвольте вам помочь.
Она стояла спиной к Слайдеру и не могла повернуться, потому что бутылки медленно выползали у нее из-под локтей.
— Идиот! Держите бутылку! Она сейчас упадет.
— Которая?
— Обе!
— Поймал.
— Очень вовремя! «Которая?» Разве вы не видели, что они обе выскальзывают? Да уж, «которая?»!
— Ну, не очень-то удобно нести вино под мышками так, как это делаете вы, — мягко пожурил ее Спайдер. — Лучше бы прихватить сумку.
— Как бы я понесла еще одну сумку? У меня и так пальцы обрываются. Чертов домохозяин! По субботам нет света в холле и не работает лифт — безобразие, отвратительно. — Она обернулась, и в тусклом свете, падавшем на лестничную площадку из потолочных окон, он увидел, что она молода, что нельзя было угадать по ее дьявольскому характеру.
— Я провожу вас и помогу донести все это наверх, — вежливо предложил он.
Она согласно кивнула, вручила ему все, кроме цветов и вина, и молча поднялась на три пролета, ни разу не оглянувшись. Остановившись у своей двери, метрах в шести от комнаты Спайдера, она извлекла из сумочки ключ.
— Итак, наконец-то я встретил во плоти свою соседку, — сказал Спайдер, дружелюбно улыбаясь ей в спину.
— Похоже, так. — Она не обернулась, не ответила на улыбку, лишь стояла к нему спиной у закрытой двери.
— Внести все это к вам? — Спайдер кивнул в сторону груды сумок и тюка, притащенных им на площадку.
— Оставьте их там. Я позабочусь о них позже. — Женщина вставила ключ в замочную скважину, открыла квартиру, проскользнула внутрь, быстро обернулась и захлопнула дверь прямо перед носом Спайдера. Ее жилье оказалось залито солнечным светом, выбившимся наружу в полумрак коридора, и за краткое мгновение Спайдер успел разглядеть прихотливое кружево рыжих кудрей, прелестный вздернутый носик и зеленые глаза, потрясающие, как половодье.
Он постоял с минуту, ошарашенный ее неучтивостью, уставившись в запертую дверь, — ее лицо стояло у него перед глазами. Затем повернулся и сбежал по лестнице, охваченный странным ощущением, которому не мог подобрать названия. Это было похоже на сбой в ритме, на короткую гулкую паузу, повисающую после того, как официант в переполненном ресторане роняет поднос со стаканами и приборами: все разговоры на мгновение обрываются, а затем, осознав, что произошло, посетители возвращаются к прерванным на полуслове беседам. Но для Спайдера нынешняя пауза затянулась дольше обычного. В отличие от случая с упавшим подносом подобная неожиданность произошла с ним впервые. За двадцать два года жизни в Калифорнии и почти за три с половиной года работы в Нью-Йорке еще ни одна женщина не выказывала столь полное отсутствие интереса к нему. Он встречал женщин, которые по той или иной причине активно не любили его, однако женщины, не подпадавшие под эту категорию, все же проявляли к нему некоторую теплоту, а чаще — пыл. Но чтобы женщина вот так просто не замечала его?! Спайдер пожал плечами, решил, что это ее трудности, и отправился на Мэдисон-авеню в свой еженедельный поход по картинным галереям.
Вернулся он в конце дня. У его порога стоял бумажный пакет с его собственными покупками и продуктами, о котором он совсем позабыл, а рядом — бутылка вина и под ней свернутый листок бумаги с наспех нацарапанными словами: «Выпейте за меня». Даже подписи нет, с удивлением подумал он. Взяв бутылку, он направился по коридору к ее двери и постучал. Когда она открыла, он не двинулся с места, оставшись снаружи.
— Моя матушка взяла с меня обещание никогда не принимать питье из незнакомых рук, — торжественно заявил он.
Она протянула ему руку:
— В прошлую нашу встречу я забыла представиться. Вэлентайн О'Нил. Пожалуйста, входите и примите мои извинения. Боюсь, я была просто стервой, правда?
— Довольно справедливое определение, но, пожалуй, несколько щадящее.
— Зловредная неблагодарная стерва?
— Так будет точнее.
Взгляд Спайдера блуждал по комнате — на стенах и потолке дрожали полутени, разбегавшиеся за пределами световых кругов, выхваченных зажженными лампами с розовыми абажурами. Пышный диван, обитый красным бархатом со старинной витой бахромой, несколько кресел в полотняных бело-розовых чехлах, на них небрежно брошены юбки, ковер с цветочным узором и красные занавески с бахромой. По комнате льется негромкая музыка: Пиаф поет что-то очень знакомое о вечной поэзии любовных страданий.
Спайдер заметил, что все столики завалены чем-нибудь: листья папоротника, цветы, книги в суперобложках, пластинки, журналы, фотографии в рамках. Что-то в обстановке казалось Спайдеру необычайно знакомым, напоминавшим о чем-то, хотя он знал, что никогда раньше не видел этого интерьера.
— Мне нравится ваша комната, — сказал он.
— Это всего лишь старые вещи, — ответила она, исчезая за ширмой, обтянутой выцветшим полотном. — Боюсь, для этой комнаты их слишком много, но другое помещение мне необходимо для работы. — Она появилась, неся на подносе открытую бутылку охлажденного белого вина, два стакана, французский хлеб, кусок паштета и полголовки камамбера на керамической тарелке. Поднос она поставила прямо на пол перед диваном. — Выпьем за что-нибудь? Или сначала вы мне представитесь?
Спайдер вскочил на ноги:
— Прошу прощения. Я — Спайдер Эллиот.
Оба с нелепым видом снова пожали друг другу руки. Он бросил на нее еще один быстрый взгляд и успел разглядеть лишь, что ее рыжие волосы — двух оттенков; копна самоуверенных непослушных кудряшек очень интенсивного цвета — чуть темнее моркови — рассыпалась вокруг белокожего лица с правильными мелкими чертами. Все вдруг улеглось в его сознании: обстановка в комнате, поднос с едой на полу, ее голос, пластинка с песней Пиаф.
— Послушайте, я только что понял — вы француженка. Эта комната… Словно я в Париже. Я никогда не был в Париже, но я уверен…
Она перебила его:
— Я, по случайности, американка, и родилась в Нью-Йорке к тому же.
— Как же вы можете смотреть на меня своими французскими глазами, говорить с этим вашим легким акцентом, расставляя слова именно в этой неправильной последовательности, и заявлять, что вы американка?
Вэлентайн проигнорировала его вопрос. Сердито спросила:
— Что это за дурацкое имя — Спайдер?
— Это мое прозвище. Помните, Человек-паук? — На лице ее отразилось непонимание. — Ну-ка, ну-ка, подождите, вы не знаете его и говорите, что вы американка! Это непростительный промах.
— Я не желаю иметь соседа по имени Паук, — раздраженно сказала она. — У меня аллергия на пауков — я покрываюсь пятнами, едва подумаю о них. Ну и имечко! Это уж слишком! Я буду звать вас Эллиот.
— Как вам будет угодно, — вымученно улыбнулся он.
Что это вдруг произошло с экстравагантной чудачкой? Ощетинивается от самого безобидного вопроса. Никакая она не американка, да и не верит он в ее аллергию на пауков.
Умиротворенная его быстрым согласием, Вэлентайн наконец соизволила удовлетворить его любопытство:
— Я родилась в Нью-Йорке, но ребенком меня увезли в Париж, там я и жила, а сюда вернулась месяц назад. Вот! Теперь давайте выпьем.
— За что?
— За то, чтобы я нашла работу, — сразу ответила Вэлентайн. — Она мне очень нужна.
— За то, чтобы вы нашли работу, и за то, чтобы я нашел работу получше.
Они чокнулись, и в этот момент Вэлентайн подумала, что гость — вылитый американец: такой неуязвимый, беззаботный, жизнерадостный. Он был первым молодым американцем, с которым она разговаривала в неофициальной обстановке, и она чувствовала себя неуверенно, словно подросток. Он такой непринужденный, обезоруживающе открытый. Не зная, как держать себя с ним, она невольно заняла оборонительную позицию, ибо не привыкла к фривольным беседам.
— Чем вы занимаетесь? — спросила она, вспомнив статью, виденную ею в «Элль», где говорилось, что американцы задают друг другу этот вопрос сразу же после знакомства, при первой встрече.
— Я фотограф моделей, а в данный момент всего лишь ассистент фотографа. А вы?
— Пойдемте, я вам покажу. — Она провела его в другую комнату, что оказалась поменьше первой. У окна стояли стул и стол со швейной машинкой. На еще одном длинном столе были аккуратно сложены рулоны разных тканей. В центре комнаты помещался портновский манекен, задрапированный материей, водопадом спускавшейся до полу, по стенам приколоты эскизы. Больше в комнате ничего не было.
— Вы портниха? Не может быть?
— Я модельер. К тому же уметь шить совсем не вредно… Или вы так не считаете?
— Я никогда не задумывался над этим, — ответил Спайдер. — А то, что на вас, это ваша модель?
Она была одета в уютное длинное платье с широким вырезом из тяжелой шерсти абрикосового цвета, и, хотя ни в одной линии покроя не было ничего потрясающего или необычного, от силуэта девушки исходило ощущение роскошной, ненарочитой и неповторимой самобытности, с которой Спайдер не ожидал столкнуться в лице проживающей по соседству чердачной мышки.
— И модель, и исполнение — каждый стежок! Но лучше вернемся в другую комнату. Сыр как раз созрел. Давайте съедим его, пока он не выпрыгнул из тарелки.
Подавая Спайдеру хлеб, намазанный камамбером, Вэлентайн улыбнулась самой привлекательной, но ничуть не соблазняющей улыбкой из всех, которыми женщины когда-либо одаривали Спайдера. Он понял, что она не флиртует с ним, ничуть не флиртует. Какая же она после этого наполовину француженка? Или даже наполовину ирландка? Или просто женщина, в конце концов?
* * *
Спайдер Эллиот потерял невинность в выпускном классе школы с грубоватой, большегрудой тренершей женской баскетбольной команды, которую не столько восхищали его спортивные достижения, сколько его спортивные трусы, севшие на три размера в результате хозяйственного усердия одной из любящих сестер, пытавшейся сделать их белее белого. И до конца жизни у Спайдера возникала эрекция, стоило только ему вдохнуть запах раздевалки. Это обстоятельство делало затруднительным для него занятия спортом в залах, и ему пришлось избрать теннис и бег.
* * *
Территория Калифорнийского университета славится не только изобилием солнца, щедро палящего, но и укромными уголками, подходящими для любовных утех. Однако Спайдер вскоре обнаружил, что студии фотографов, работающих с моделями, тоже представляют собой своего рода злачные места, где секс реализуется словесно. Хотя среди модных фотографов множество гомосексуалистов, каждый из них для успешной работы вынужден создавать атмосферу чувственности. Фотомодель настраивают на рабочий лад с помощью многословных наставлений и указаний, помогая ей войти в образ, подводя ее к должному состоянию, подобно неопытному перепуганному пилоту, который выводит свой самолет на посадку с помощью авиадиспетчера. Наставления фотографов ласкают слух, даже если произносятся сквозь стиснутые зубы, они почти всегда сопровождаются негромкой, действующей на подсознание эротической музыкой, подогревающей входящую в образ модель. Бывает, что в студиях возникает неподдельная эротическая атмосфера, но чаще всего из всех щелей сквозит надуманностью, фальшивостью, даже не игрой, и в воздухе стоит нервный обертон скрытой неприязни фотографа к модели, далекой от совершенства.
Нанявшись на работу к Мелу Саковицу, Спайдер произвел на арене студийных экзерсисов примерно такое же замешательство, какое сотни лет назад выпало испытать пресыщенным, развращенным европейским дворам, когда морские капитаны прибывали из чужедальних стран и демонстрировали свою «благородную свирепость». Спайдер, в рабочей одежде, в старых белых джинсах и футболке с эмблемой Калифорнийского университета, являл собой реальное свидетельство того, что мужчины — настоящие, необузданные, сильные, любящие — еще существуют на свете и даже в тепличном мире моды.
Не прошло и нескольких недель, как фотомодели, до той поры не отличавшие проявителя от пены для ванн, начали выказывать необычайный интерес к негативам и увеличителям, что настоятельно требовало от них посещения темной комнаты Саковица, где увлекшиеся фототехникой дамы вопрошали, ощупывая мускулистое калифорнийское предплечье Спайдера:
— Это благодаря теннису? Как необычно!
Вскоре Спайдер обнаружил, что запах темной комнаты тоже вызывает у него эрекцию. Однако теперь он мог с этим справляться, что и делал. Заботясь об удобстве девушек, он тайно натащил в комнатку груду подушек, ибо не мог спокойно думать о нежных маленьких задиках, покрывавшихся синяками на полу. Большинство моделей Спайдера настаивало на канилингусе — такой способ не сопровождался беспорядком, возникающим в их одежде и прическах. От них требовалось только скинуть трусики. Однако Спайдер, как они вскоре узнали, всегда неуклонно требовал расплаты. Во всяком случае, никто не жаловался, и служащие из агентств по найму фотомоделей отметили, что стало куда легче подыскать девушек для работы у Саковица, чья студия обычно считалась последним прибежищем неудачниц.
Прежде чем сделать хоть одно телодвижение, Спайдер предупреждал каждую девушку:
— Наш роман будет коротким, детка. Со мной бывает начало, бывает середина, но никогда не бывает конца. Меня не интересует прочная, как в тюрьме, привязанность и вся эта чепуха об уникальных межличностных связях. Я не даю обещаний даже насчет завтрашней ночи.
— Паучок, душка, а что, если я скажу, что все в жизни когда-нибудь впервые случается?
— Ты не скажешь ничего, кроме того, что я слышал много раз. Единственное, чего я так и не смогу понять в женщинах, так это — почему они отказываются верить, когда им честно говоришь, что кое у чего абсолютно нет будущего. Разве можно выразиться еще яснее?
— Надежда цветет вечно, и все такое прочее… Отчего бы тебе не заткнуться и не трахнуть меня, Паучило? Без преамбулы запросто — с наслаждением и не торопясь. Я бы рискнула…
К моменту знакомства с Вэлентайн Спайдер успел дважды сменить место работы, выбравшись из темных комнат в иные помещения и практикуя в качестве ассистента при известных фотографах. За три года его имя в мире моды превратилось в нарицательное. Он горячо любил всех девушек, любил честно, чувственно, всем сердцем, и они это знали. Они слишком часто спали с мужчинами, которые много говорили о любви, но не любили по-настоящему. Когда девушка занималась любовью со Спайдером, это был для нее словно чудесный подарок ко дню рождения: ей было хорошо еще долгое время после того — она чувствовала себя настоящей женщиной.
В первые же месяцы пребывания в Нью-Йорке Спайдер обнаружил, что большинство фотомоделей не считают себя «настоящими женщинами». Почти никого из этих девушек не просили о свидании после выпускного бала. Когда мальчики в возрасте пятнадцати-шестнадцати только начинали оперяться, девочки к тому моменту бывали уже высокими, тощими и наиболее уродливыми среди своих одноклассниц, становясь объектами бесконечных насмешек, поводом для разочарования матерей, как бы хорошо их матери ни прятали свое разочарование. А к тому моменту, когда они обретали навыки ухода за своими лицами и выясняли для себя, что их чересчур высокие талии, отсутствие бюста и бедер делают их идеальными живыми вешалками для модной одежды, их самооценка неумолимо приближалась к нулю. Разумеется, некоторым из них посчастливилось еще в детстве быть хорошенькими в обычном понимании, и они принимали участие в конкурсах «Мисс подросток Америки», однако самые классные модели, самые интересные внешне, пребывали в уверенности, что настоящая женщина должна быть не выше ста шестидесяти пяти сантиметров, носить лифчики хотя бы среднего размера и с самого рождения уметь болтать с мальчиками, а еще лучше, если она ни разу не ударила ракеткой по мячу.
В период взросления почти все из них готовы были отдать что угодно, лишь бы их обнимали мужские руки. Спайдер давал им почувствовать, что ему нравится их обнимать, целовать, ласкать, тискать, поддразнивать, щипать, что ими можно даже восхищаться. Они все ему нравились: и долговязые техаски, все еще носившие на зубах пластинки и почти с религиозным усердием поправлявшие их между сеансами, и лихие девицы, любившие грязно выражаться, даже если это никого, кроме них, не шокировало, и близорукие, вечно терявшие свои контактные линзы в ворсе толстого ковра, и печальные двадцатичетырехлетние красавицы, ожидавшие двадцатипятилетия с ощущением конца света, и одинокие скиталицы, которых вывезли из Европы задолго до того, как они стали достаточно взрослыми, чтобы покинуть отчий дом. Он любил даже таких, которые не ели по целым дням и рассчитывали, что он купит им на ужин самый постный бифштекс. Дороже всего обходились Спайдеру именно они. Самые большие расходы он понес на качественных белках для сидевших на диете.
Прошли времена его сексуальной неразборчивости, подтверждавшейся на полу темной комнаты у Саковица: Спайдер понял, что больше всего ему нравится спать в постели, в постели женщины, в спальне женщины, ощущая запах женщины. Хотя он неплохо продвинулся в профессиональном плане, ему недоставало ощущения атмосферы женского жилья, он старался восполнить этот пробел, вдыхая запах женской квартиры, удерживая в памяти характерные детали быта той или иной модели. С блаженством вкушал он аромат талька, лака для волос, ловил запах подогретого телом дезодоранта. Особенно ему нравились неряхи, разбрасывавшие повсюду свои вещи, оставлявшие на полу нижнее белье, швырявшие в угол ванны мокрые полотенца, забывавшие свою обувь там, где он непременно об нее спотыкался; нравились недотепы в старых «любимых» банных халатиках, чьи мусорные корзины были полны косметических салфеток, а полочки над раковинами завалены наполовину использованной губной помадой, кисточками для теней. Все эти следы женского существования доставляли Спайдеру истинное удовольствие. Его сестры, с нежностью вспоминал он, составляли такую очаровательную компанию маленьких растреп. Как он восхищался их аппетитами во всем, будь то новые наряды другой сестренки или три подряд порции шоколадного мороженого. Для Спайдера наличие аппетита служило верным признаком женственности.
Единственным местом, где Спайдер никогда не занимался сексом, была его собственная комната. Он бы привел туда девушку, но только в том случае, если бы влюбился в нее. Однако Спайдер никогда не влюблялся. Его сладострастная душа, его чувствительное сердце упрямо принадлежали лишь ему одному. Он стал чутким, тонко чувствующим мужчиной и прекрасно понимал, что любит всех женщин вообще, всех вместе как вид. Его легкость в общении с ними отражала его внутреннюю недоступность, закрытость для любой из них. Он надеялся, что когда-нибудь влюбится в женщину, но этот день пока не настал.
А тем временем у него не было недостатка в куколках и была подруга — Вэлентайн, был ее по-парижски уютный чердак с трещинами на стенках, ставший для него прибежищем, местом, где хотелось побыть, если ему бывало особенно хорошо или, что случалось редко, скучно и хотелось поворчать. Гармония, которую умела создать лишь Вэлентайн, дарившая ему симпатию, откровенность в беседах и угощавшая вкусной едой, всегда приводила его в норму.
* * *
Однажды вечером, спустя несколько месяцев после их встречи, когда уже было выпито много бутылок вина, съедено много тарелок вкусного жаркого, приготовленного Вэлентайн, пролетело много часов за беседами, Спайдер без стука ворвался в комнату подруги.
— Вэл, черт возьми, где ты там? — выкрикнул он и замер в смущении, обнаружив ее в одном из глубоких, с оборками и складками, кресел. Утонув в пышной обивке, она держала зажженную сигарету «Голуаз Блю» в полуметре от лица и, закрыв глаза, с наслаждением вдыхала дым.
— Так вот в чем дело! Меня всегда мучило, почему это здесь попахивает французскими сигаретами, хотя сама ты не куришь. Оказывается, ты их возжигаешь, как фимиам. Ты прелесть! — Он обнял ее за плечи. Она в испуге открыла глаза, застигнутая врасплох, пойманная, как с поличным, со своей сентиментальной тайной.
— О-о, они и вправду пахнут Парижем. Хотя, конечно, ничто так не пахнет, как Париж, но ничего более похожего я найти не могу. А почему, Эллиот, ты не постучал, когда вошел?
— Я слишком взволнован. Послушай, у меня есть для тебя кое-что, передающее вкус Парижа — «Буланже брют».
Он достал из-за спины бутылку шампанского.
— Но это так дорого, Эллиот! Случилось что-нибудь хорошее?
— Можешь быть уверена! Побьюсь об заклад на твою попку! На следующей неделе я начинаю работать главным ассистентом у Хэнка Леви. Он на световые годы обогнал тех парней, с которыми я работал до сих пор. Саковиц, Миллер, Браун — никто из них не сделал для «от кутюр» столько, сколько Леон. Его студия выше головы завалена заказами. Правда, заказы от журналов он получает не так уж часто, как ему хотелось бы, но все равно он играет в высшей лиге… ну, не в самой высшей — до этого он еще не добирался, — но для меня и это большой шаг вперед. Я узнал, что Джо Верона, его ассистент, собирается этим утром вернуться в Рим из-за какой-то девчонки, и пошел к Леви сразу же, как освободился на студии. У них выходной… В общем, я приступаю к работе со следующей недели.
— О, Эллиот, я так рада! Это чудесная, чудесная новость! У меня хорошее предчувствие, а ты знаешь, что мои предчувствия меня не обманывают.
Предельно практичная во многих отношениях, Вэлентайн твердо верила в свои время от времени возникавшие «предчувствия». Спайдер поддразнивал ее, говоря, что это ее дикая кельтская кровь стучится в сердце, закованное в броню французской практичности. Наблюдая за Спайдером, открывавшим бутылку шампанского, Вэлентайн поздравила себя с тем, что он — не ее тип. Развратник, бабник, разбиватель сердец — любая женщина, у которой вспыхнет к нему хоть какое-то чувство, обречена на страдания. А Вэл счастлива быть его другом, но не допустит, чтобы дело зашло чуть дальше: она слишком благоразумна, чтобы воспринимать такого неразборчивого в связях мужчину как нечто большее, чем хороший сосед. Слава богу, она француженка и знает, как оградить себя от подобных мужчин.
— Похоже, ты голоден, Эллиот. Так получилось, что я приготовила бланкет де во и его многовато для одного едока. Оно хорошо идет с шампанским.
* * *
Хэнк Леви был в какой-то мере даже симпатичен. Ему была присуща куча исконно бруклинского шарма — этакий повзрослевший Гек Финн, высокий, тощий вариант Нормана Мейлера, только веснушек побольше да морщин поменьше, а вместо благородного разлета бровей — ниточки жиденькой растительности. Он одевался наподобие голливудских режиссеров: французские джинсы, рабочая рубашка продуманно и намеренно расстегнута почти до пояса, под ней золотая цепочка, всего одна, зато очень тяжелая и массивная. Его фирменным знаком был кардиган из кашемировой шерсти в четыре нити в стиле профессора Генри Хиггипса, за который он заплатил у «Хэрродса» пятьдесят пять английских фунтов. Он обзавелся дюжиной таких кардиганов разных цветов; он обожал завязывать их вокруг талии или набрасывать на плечи, чтобы свисали рукава — а-ля Баланчин. Если бы, нанимая Эллиота, он знал, что зимой Спайдер носит неопровержимо подлинные, нисколько не стилизованные, обольстительно поношенные хлопчатобумажные свитера и кричащие джемперы из аннаполисской коллекции его отца, то не исключено, что он, может, и не захотел бы такой серьезной конкуренции в студии. В его понимании это не вязалось с комфортом.
Хэнка гнуло к земле двойное бремя бисексуальности и чувства вины за свое еврейское происхождение. Он считал, что жизнь надула его. Судите сами: однажды во время примерки он занялся любовью с аккуратненькой невысокой светловолосой барышней, которая оказалась невероятно сговорчива, и через каких-нибудь сорок восемь часов обнаружил, что она не только беременна, причем именно от него, что бесспорно, но и оказалась милой еврейской девушкой, у которой в Бруклине насчитывается добрая дюжина родственников и часть из них к тому же принадлежит к той же ветви, что и его мать.
Итак, дело закончилось для Хэнка женитьбой, и прежде, чем он успел стать отцом, он выяснил для себя, что полным гомосексуалам живется веселее, хотя, по правде сказать, он и по выяснении не прекращал попыток разобраться в этом наверняка.
Однако далеко не все было потеряно. Чикки оказалась гораздо успешнее его — более напориста и амбициозна. Она стала носить собольи шапки тогда, когда еще немногим удалось увидеть их в кино — в экранизации «Анны Карениной». Она разработала и трактовала облик женщины, не пользовавшейся губной помадой, задолго до того, как другие еще только додумались до этого; не исключено, что именно она и изобрела этот вид макияжа; она первая появлялась в нужный момент в брючном костюме, юбке-мини и юбке-миди и не менее пяти раз в год снималась для «Вумен веар дейли». С ней дела Хэнка пошли в гору: она устраивала остроумные и изящные вечеринки, на которые умудрялась заманить такое количество до невозможности броских, неотесанных знаменитостей, что все остальные приглашенные ощущали себя причастными к сверкающему миру кутюрье. Заказчики валом повалили в огромную студию Хэнка, где на стереосистеме, непременно новейшей модификации, целыми днями проигрывали записи, непременно последние, а непременный стол из неотполированных досок был уставлен непременными яствами, как то: французскими сырами, итальянскими и немецкими сосисками, витыми хлебцами из ржаной муки, которые добывали в магазине для гурманов Блумингдейла, а также кошерными маринованными пикулями. В целом дело было поставлено превосходно, и за год работы у Леви Спайдер многому научился.
* * *
Ассистент фотографа тратит девять десятых своего времени на то, чтобы подавать боссу фотоаппарат со свежезаряженной пленкой, раскручивать рулоны бумаги для фона, проверять и устанавливать освещение, перетаскивать треноги с места на место, сражаться с темпераментными стробоскопами и подносить реквизит. Оставшаяся часть времени уходит на смену кассет в стереосистеме. Однако Хэнк Леви был ленив и к тому же с головой уходил в препирательства с публикой, поэтому он часто позволял Спайдеру снимать самому. И Спайдер наконец получил возможность делать то, из-за чего ему и хотелось прежде всего стать модным фотографом: ставить фотомоделей в нужные позы, выбирать ракурсы, экспериментировать с освещением и фокусировкой камеры, нажимать кнопки и слышать, как щелкает затвор. Все это оказалось даже интереснее, чем выглядело в фильмах о фотографах, ибо у Спайдера обнаружился талант в ведении диалогов с фотомоделями.
Однако Хэнк Леви был не таким простачком и не настолько загружен, чтобы постоянно позволять Спайдеру делать снимки по заказам журналов. Если кому-то предстояло поехать на Виргинские острова и снять там три модели в монокини образца будущего года, а затем трахнуть их прямо на пляже, где негры играют на своих стальных бочках, это, конечно, был Хэнк. Не то чтобы у него было очень много подобной работы. Когда-то в своей карьере он приближался к тому, чтобы фотографировать заезд, но потом его чаще приглашали снимать коллекции вязаной одежды от «Кимберли» на пароме Статен-Айленда или спортивные костюмы «Уайт Стэг» в теннисном клубе Вестсайда. Однако эти работы делались для «Вог», а там под фотографией печатают фамилию. Он проигрывал в заработках, но престиж был важнее. Хэнк оставлял Спайдеру только маловажную рекламу часов, ботинок или кремов для обесцвечивания волос на теле, и то не слишком часто — только тогда, когда заказы поступали от небольших рекламных агентств и он был уверен, что хозяева не пришлют для наблюдения за съемкой своих людей из художественных отделов. Спайдер трудился на периферии интересов и амбиций бизнеса Хэнка Леви, и весь доход от подобных видов работы уходил у него на арендную плату.
В данный момент Спайдер работал над рекламой средства для укрепления ногтей, выпускаемого компанией по производству шнурков для обуви. Модель, долженствовавшая воплотить в себе дух романтического Юга, была молода, неопытна и скованна, облаченная в кринолин и кружевной корсаж. Спайдер взирал на неуклюжую девушку с искренним одобрением:
— Идеально! Милая, ты идеальна! Наконец-то мы нашли того, кто видит свою роль. Я о тебе, крошка, — ты именно такая маленькая гордая задира, из-за которых ребята в старой Виргинии теряли голову. Как жаль, что ты не вовремя родилась, чтобы сыграть роль Скарлетт О'Хара. Боже мой, разве эта девушка не бесподобна?! Чуть правее, крошка… Держу пари, не найдется такого мужчины, который отказался бы заглянуть под этот кринолин… Постарайся выглядеть отрешенной, детка, не забывай, что ты красавица-плантаторша, за которую они шли воевать. Великолепно! Все идет прекрасно… наклонись немного влево. Нет, это право, милая… Боже, какое наслаждение работать со свежим лицом! О-о, ты умна, крошка… Это лучше, чем машина времени… можешь называть меня Эшли или Рэтт — кого ты предпочитаешь, — потому что, если девушка так красива, как ты, у нее всегда есть кто-то на примете. Давай, моя сдобная пышечка Скарлетт, попробуем сесть на эти садовые качели… Чудесно!
И вот уже хихикающая девушка, прожившая всю жизнь в Нью-Джерси, верит каждому его слову, потому что, стоит ей только заметить, как вздулись штаны у Спайдера, — а это невозможно не заметить, — как она понимает, что и вправду божественна. И, сознавая это, она и вправду становится божественной, причем в девять раз быстрее, чем Спайдер успевает сказать: «Оближи губы, куколка, и улыбнись мне так же еще раз».
Именно эта разница между тем, как выглядит модель у занудного фотографа, бросившего ей дежурное «Чудесно, просто чудесно, дорогая!», и тем, как она выглядела, когда фотоаппаратом щелкал Спайдер, под облегающими белыми джинсами которого в треугольнике между ног отчетливо вырисовывалась громада его члена, а девушка ощущала электрические разряды внизу живота — боже, я уже вся мокрая в этом дурацком кринолине! — и составляла то, что называют хорошим снимком и великолепным снимком.
Хэрриет Топпинхэм, редактор модного журнала, открывшая Спайдера, достигла высот в своем деле. Как ни странно, все редакторы модных журналов, какими бы крупными шишками они ни были, не только вдыхают наэлектризованный, пропитанный духами воздух «от кутюр» и сплетничают на званых обедах. Они работают как звери. Одной из обязанностей Хэрриет был внимательный просмотр рекламы во всех журналах, не только модных притом, ибо реклама — животворная кровь газетного дела. Стоимость бумаги, расходы на печатание и распространение обычно превышают розничную или подписную цену газеты. Без доходов от рекламы не смог бы существовать ни один журнал, и редакторы остались бы без работы.
В Соединенных Штатах не так уж много редакторов высококлассных модных журналов. В каждом сугубо модном журнале имеется главный редактор, которому обычно помогают два или три заместителя. Существуют специальные редакторы, которые занимаются обувью, дамским бельем, аксессуарами, тканями; у каждого из них есть ассистент, так как в перечисленных отраслях фирмы ведут широкие рекламные кампании и им нужно уделять особое внимание и направлять их. В журналах с обшей женской проблематикой, таких, как «Гуд хаускипинг», отдел мод состоит из главного редактора, ее ассистента, редактора по обуви и редактора по аксессуарам, но они каждый месяц выпускают по шесть страниц или того меньше. В «Вог» около двух десятков редакторов, включая проживающих в Париже, Риме и Мадриде, — они в первую очередь осуществляли общественные связи, а уж потом выполняли функции редакторов.
В любом журнале только редакторы высшего разряда получают приличную зарплату. Остальным платят не больше чем хорошей секретарше, но они охотно трудятся, рабски покорные ради обретения положения, успеха и престижа. Эти редакторы низшего эшелона должны быть не только талантливыми и честолюбивыми. Желательно, чтобы они принадлежали к такому социальному слою, где работающей женщине не нужны собственные деньги на покупку дорогого мыла и приведение время от времени в порядок своих ног.
Когда модный редактор, подобно Хэрриет Топпинхэм, находится на вершине, ее, как мадам де Помпадур в период фавора у Людовика XV, беспрерывно осаждают искатели ее внимания. Фабриканты одежды, модельеры и лица, ответственные за связи с общественностью, оплачивают ее обеды в немногих избранных французских ресторанах; одежда достается ей если не бесплатно, то за значительно сниженную цену; а на Рождество ей приходится нанимать машину с шофером, чтобы дважды в день вывозить из кабинета подарки. Естественно, что путешествует она бесплатно. Размещение в журнале хотя бы детали или фрагмента символа авиакомпании или фотографии уголка гостиничного плавательного бассейна, сопровождаемые парой признательных слов в тексте, окупают проезд и проживание редактора, фотографа, моделей и ассистентов.
Хэрриет Топпинхэм достигла вершин бизнеса заслуженно, не расплачиваясь, собой за свой путь наверх, хотя ее отец, владелец компании, изготовлявшей сотни тысяч ванн, обеспечивал ей значительный доход. У этой женщины был такой жесткий и резкий характер, что при виде ее на память приходило отточенное лезвие ножа. Ее чувство собственного достоинства было настолько неподдельным, что порождало столь же неподдельный страх у всех ее подчиненных, а творческое воображение Хэрриет просто не знало границ, словно у Феллини. Ее находки сначала осмеивались, потом копировались, и в конце концов признавались классикой. Когда она впервые обратила внимание на работы Спайдера, ей было сорок с небольшим и многие считали ее уродливой. Она никогда не была тем, что французы называют «jolie laide» — прекрасная дурнушка, потому что не видела смысла в подчеркивании своих достоинств. Она предпочитала олицетворять другой обожаемый французами тип — «божественное чудовище». Все, чем она обладала, она демонстрировала бескомпромиссно, не приукрашивая себя: прямые редкие каштановые волосы сурово стянуты сзади, большой мужеподобный нос выдается вперед, тонкие губы покрыты ярко-красной помадой, невыразительные карие глаза, маленькие и пустые, посаженные по бокам головы, как у черепахи, замечают каждую мелочь и отбрасывают все, кроме самого утонченного, самого замысловатого, самого существенного и изысканного. Выше среднего роста, прямая, как палка, она одевалась кричаще и с шиком, поскольку никакие фасоны не могли придать ей стильность, которой она не обладала. Она не делала уступок текущей моде. Если в этом сезоне моден «американский спортивный стиль», или «возврат к мягкости», или «одежда чистых тонов», то, можете быть уверены, Хэрриет оденется так, что ее стиль нельзя будет увязать ни с годом, ни с десятилетием, но это будет стиль, который заставит любую другую женщину, как бы нарядно она ни была одета, почувствовать себя паршивой овцой в стаде. Хэрриет никогда не была замужем, жила одна в квартире на Мэдисон-авеню, заполненной коллекциями, по ее мнению, сокровищами, которые она привезла из бесчисленных поездок по Европе и Востоку, большей частью слишком странными и кричащими, часто чересчур гротескными, чтобы хорошо смотреться где-либо, кроме ее битком набитых интерьеров в коричневых тонах.
Примерно раз в год Хэрриет Топпинхэм любила «сделать» какого-нибудь неизвестного фотографа, чтобы при этом выгнать, хотя бы на время, одного из своих постоянных сотрудников. Какой интерес иметь власть над людьми, если они не подозревают, что ты в любой момент не колеблясь воспользуешься ею? Новый фотограф, созданный Хэрриет, становился ее должником на всю жизнь, и даже когда ее благорасположение проходило, на этом фотографе оставалась присвоенная ею печать избранности. Она считала открытых ею фотографов своими творениями, такой же собственностью, как предметы своей коллекции. В качестве главного редактора журнала «Фэшн энд Интериорз» она могла, не советуясь со своим врагом — художественным директором, — вызывать фотографов (ибо она отказывалась иметь дело с их агентами) для собеседования в свой кабинет, известный в посвященных кругах под названием «коричневая калькуттская яма».
Натолкнувшись на рекламу средства для укрепления ногтей, затерявшуюся на последних страницах «Редбук», она осведомилась в агентстве, кто делал фотографии.
— Говорят, Хэнк Леви, — сказала она секретарше. — Но я в это не верю. С конца шестидесятых он не создал ничего столь оригинального, как это. Свяжитесь по телефону с Эйлин или с каким-нибудь другим агентством и выясните, кто позировал для снимка. Пусть эта девчонка позвонит мне.
Через два дня она вызвала Спайдера на аудиенцию. Он принес с собой большую папку из черной кожи, перевязанную прочной черной тесьмой. Там лежали лучшие отпечатки с лучших фотографий, снятых им когда-либо. Часть из них была сделана во время работы у Леви, но большинство были сняты им в выходные дни для собственного удовольствия. Спайдер всегда имел при себе заряженный «Никон Ф-2», потому что подлавливать женщин в моменты, когда они не позируют, в краткие мгновения их внутренней сосредоточенности на себе, стало его страстью. Он прославлял женщину в момент, когда в ней сильнее всего ощущалась женственность: жарила ли она яичницу, грезила ли наяву за стаканом вина, или устало раздевалась, или просыпалась, зевая, или чистила зубы.
Хэрриет Топпинхэм пролистала снимки, умело скрыв неприязнь при виде девушек, у которых на лицах написано, что они получают по пятьсот долларов в час, девушек, одетых в купальные халатики или небрежно завернутых в полотенце.
— Гм-м… интересно, очень симпатично. Скажите, мистер Эллиот, кто ваш любимый художник — Эйвийдон или Пени?
Спайдер натянуто улыбнулся:
— Дега, когда он не рисует балерин.
— Неужели? Ну что ж, Дега лучше, чем Ренуар — слишком определенно розовый и белый. Скажите… я слышала, вы знаменитый жеребец. Это слухи или факт? — Хэрриет любила атаковать неожиданно.
— Факт. — Спайдер дружелюбно взглянул на нее. Она напомнила ему учительницу математики из пятого класса.
— Тогда почему вы никогда не работали для «Плейбоя» или «Пентхауза»? — Хэрриет не собиралась сдавать боевые позиции.
— Девушка, продевающая нитку фальшивого жемчуга в лобковые волосы или разряженная в столь любимый в Голливуде пояс с подвязками и, глядя в зеркало, играющая с собой, навевает какую-то тоску. Мастурбация не слишком возбуждает меня, — вежливо ответил Спайдер. — Когда же они снимают двух девушек вместе, художественно это делается настолько слабо, что и на секс-то не похоже. В общем, это угнетает меня и выглядит такой бесцельной тратой…
— Да. Возможно. Гм-м…
Она зажгла сигарету и затянулась в задумчивости, как будто была одна. Время от времени она поглядывала на снимки, беспорядочно рассыпанные по всему столу. Внезапно она сказала:
— Вы можете сделать для нас несколько страниц женского белья для апрельского выпуска? Они нам понадобятся не позднее следующей недели.
— Мисс Топпинхэм, я бы отдал все, чтобы работать у вас, но я в течение всего рабочего дня занят у Хэнка Леви…
— Оставьте Леви, — скомандовала она. — Вы же не собираетесь работать на него всю жизнь? Откройте свою студию. Начните с малого. Я дам вам достаточно работы, чтобы вы не умерли с голоду до выхода апрельского номера. Если вы сможете работать так, как я надеюсь, вам не нужно будет беспокоиться об арендной плате.
И Хэрриет одарила Спайдера одним из взглядов, считавшихся у нее поощрительными. Ради таких моментов она и жила — ради этого осязаемого приложения своей власти, возможности изменять жизнь людей так, как ей вздумается. Она чувствовала себя вдохновенной, могущественной, великой. Фотографии, которые она заказала Спайдеру, ее художественный директор собирался отдать Джоко. Но Джоко в последнее время стал скучноват: банален, фантазии мало. Ему нужна хорошая встряска. И художественному директору никогда не помешает хорошая встряска. Кроме того, Спайдер Эллиот делал самые сексуальные фотографии женщин из всех, которые она когда-либо видела. Девушки Спайдера, которым платили за то, чтобы они выглядели нездешне прекрасными в рекламе косметики, показались ей более соблазнительными, чем она могла представить себе, и в то же время более доступными, более естественными.
В последнее время, подумала она, у «Фэшн энд Интериорз» возникли проблемы со снимками женского белья. Страницы стали такими слащавыми, что пальцы слипались. Основные рекламодатели, заказчиками которых являлись крупные производители поясов и лифчиков, заявили, что хотя они и дорожат добрыми отношениями с редакцией, но их клиентов завалили жалобами, так как манекенщицы в демонстрационных залах на Седьмой авеню не выглядят и на одну десятую того великолепия, которое демонстрируют девушки с фотографий в «Фэшн». Оптовики универмагов встревожены: ведь обычная женщина ожидает, что будет выглядеть, как на фотографии, а потом, глядя на себя в зеркало, винит не свое тело, а купленный товар. Самые обыкновенные фотографии стали жульничеством. Если рекламодатели недовольны рекламными страницами журналов, значит, что-то не в порядке, а если что-то не в порядке, Хэрриет Топпинхэм всегда прислушивается к своим предчувствиям. Например, сегодня у нее сильное предчувствие, что Спайдер Эллиот может быть ей полезен.
* * *
Спайдер нашел помещение для студии в старом здании, выходящем на Вторую авеню и еще не переоборудованном в ресторан или бар. Оно было слишком захудалым, чтобы прельстить кого-нибудь, кроме самых безрассудных съемщиков. Домовладелец не ремонтировал постройку лет двадцать, ожидая часа, когда Уорнер Ле Рой вынырнет из облака волшебного тумана и предложит ему целое состояние, чтобы финансировать постройку нового дома. Однако вода, необходимая для темной комнаты, в доме была, а потолки на верхнем этаже, где Спайдер снял еще две комнаты, оказались высокими. Его собственное жилище лучше подошло бы для студии, но оно было расположено в слишком неудобном месте.
Выполняя свое первое задание, Спайдер решил отказаться от моделей, обычно рекламирующих нижнее белье, то есть от девушек с такими прекрасными фигурами, что ни один человек в здравом уме не поверит, что они хоть раз за свои восемнадцать лет возмечтали надеть пояс-трусики или упругий лифчик. Он отказался и от фотографирования традиционных поз: тренированные студентки-балерины демонстрируют в неглиже всевозможные растяжки; томные пляжные красавицы, посыпанные песком, словно перепутали нижнее белье с бикини; сюжетная картинка, якобы схваченная глазом любителя подглядывать, — в углу снимка маячит мужская рука с бриллиантовым браслетом или мужская нога в начищенном ботинке.
Вместо этого он нанял моделей далеко за тридцать, еще красивых, но с лицами и фигурами явно не первой молодости. Он установил декорации, в точности копирующие примерочную универмага. На единственном стуле и небольшой полочке, обычно без всякой пользы имевшихся в подобных клетушках, были навалены экземпляры отвергнутого белья. Модели подозрительно оглядывали себя в трехстворчатые зеркала, сидели на краешке стула, закурив желанную сигарету, пытались выпутаться из тесных поясов, искали в огромных хозяйственных сумках губную помаду, чтобы она хоть чуть-чуть подправила дело, — словом, на фотографиях Спайдера женщины делали все то, что проделывает каждая из них, если ей нужно пойти и купить новое белье. Фотографии были забавны, сделаны с любовью, и, хотя тела моделей, несомненно, нуждались в том, чтобы белье улучшило их форму, тела эти все-таки выглядели женственными, аппетитными, принадлежащими женщинам в соку, у которых еще многое впереди.
Мужчины, видевшие этот номер «Фэшн энд Интериорз», испытали такое ощущение, словно вгляделись непредвзятым взглядом в то, что им обычно не дозволяется видеть, подсмотрели женские тайны, гораздо более интимные, чем те, что демонстрируются на центральном развороте. Женщины сравнивали себя с моделями, как они делают это всегда, как бы это ни было для них унизительно, и находили, что результаты не так пугают, как обычно. Лифчики выглядели так, словно и впрямь способны поддерживать пару нормальных грудей, — вот что странно! Белье же придавало владелице веру в себя.
Художественный директор «Фэшн», увидев фотографии, грозился уйти в отставку и визжал на каком-то мычащем венгерском диалекте — обычно он визжал по-французски. Хэрриет смеялась в голос, слушая его.
К тому времени, как апрельский номер появился в киосках, Спайдер выполнил еще три заказа «Фэшн»: рекламные страницы с парфюмерией, столь неистово сентиментальные, столь романтически викторианские, что любой кинокритик наградил бы их слезливыми восторгами, серию снимков обуви, которую фетишисты туфель хранили отныне в своих запасниках, и совершенно очаровательную коллекцию детских пижам и ночных рубашек, после которой не одна женщина перестала принимать контрацептивы, чтобы посмотреть, что же произойдет. Однако за последние четыре месяца Спайдер впал в крайнюю зависимость от Хэрриет Топпинхэм, которая платила за эти заказы, как скаредная домохозяйка, вынужденная подать на стол икру. И тем не менее незначительных сумм, вырученных фотографом за работу в модных журналах, обычно едва хватает на пленку, крем для бритья и кукурузные хлопья. А деньги, которые Спайдер получил за рекламные снимки, дали ему возможность отказаться от услуг его временных подружек, расплачивавшихся за обеды вместо него, хотя их менеджеры это не одобряли.
Публикация фотографий нижнего белья не принесла ему никаких коммерческих заказов. Хотя владельцы универмагов, где торговали бельем, были в восторге от результатов, художественные директора рекламных агентств, несмотря на все уважение к Хэрриет, сочли, что она, пожалуй, зашла слишком далеко. Фотографии с парфюмерией встретили более горячую поддержку, и через несколько месяцев, к концу 1975 года, Спайдер вздохнул спокойнее, отметив, что достиг некоторого успеха, сулящего самые блестящие перспективы. Почти в тридцать лет он наконец стал модным фотографом в собственной студии в Нью-Йорке, с собственным «Хассельбладом» и собственным стробоскопом. На это у него ушло почти шесть лет с момента окончания университета.
* * *
Однажды в начале мая 1976 года в студию Спайдера зашла Мелани Адамс. Всего три дня назад она прибыла в Нью-Йорк из Луисвилла, штат Кентукки, и с ошеломляющей наивностью или невежеством заявилась прямо в приемную агентства Форда, очевидно, спутав ее с залом ожидания. И Эйлин, и Джерри Форд, разбиравшиеся в фотомоделях лучше, чем кто-либо, в этот день, как нарочно, оказались в отлучке, но для девушки с внешностью Мелани Адамс не оказалось лучшего места для реализации ее перспективных возможностей. Форды научили свой персонал не упускать из виду чудеса. Вся их работа строилась на предпосылке, что чудо истинной красоты существует. Конечно, они знали, что любую красоту предстоит извлечь из пустой породы и отшлифовать, как алмаз; они организовали процесс обработки перспективной фотомодели, согласно которому девушку сажают на диету, ведут к лучшему парикмахеру, делают макияж у лучших косметологов, учат сидеть, стоять и двигаться, а потом засылают к возможно большему числу фотографов, надеясь, что кто-нибудь из них оценит возможности пришедшей.
Как только одна из ассистенток Эйлин заметила Мелани, она решила опустить всю положенную процедуру создания фотомодели и немедленно выяснить, насколько фотогенична эта потрясающе красивая девушка. Она позвонила Спайдеру и попросила его сделать несколько пробных снимков, потому что снимки, привезенные Мелани, были безнадежны. Она никогда раньше не работала профессиональной моделью, и у нее с собой было лишь несколько старых снимков из семейного альбома да школьная выпускная фотография.
Мелани стояла в дверях студии Спайдера, пока он не обратил на нее внимания.
— Здравствуйте, — стесняясь проговорила она, одной рукой отбрасывая назад тяжелый водопад волос. — Мне сказали у Форда, чтобы я пришла сюда на пробы…
Спайдер почувствовал, что его сердце вот-вот остановится. Он застыл на месте, глядя на нее. Все остальные девушки в его жизни моментально превратились в лица из калейдоскопа кадров, мелькавшего как фон для начальных титров кинофильма. Но вот камера наконец остановилась, схватив в фокус объектива звезду, и фильм уже готов начаться… И он начался.
— Верно. Они звонили мне. Я тебя жду. — Спайдер говорил автоматически, произносил привычные слова. — Давай начнем. Сначала я хочу сделать несколько снимков при естественном освещении. Просто положи пиджак на стул, встань у этого окна и выгляни из него. («Боже, — думал он, — у этих волос тридцать разных оттенков: от карри до кленового сахара — некоторым из них невозможно подобрать названия».) А теперь поближе к окну, обопрись о подоконник правым локтем, встань в профиль ко мне. Выше подбородок! Слегка улыбнись. Еще немного. Теперь повернись ко мне, опусти руку. Хорошо. Подбородок ниже. Расслабься. — Он понимал, что, по счастью, при съемке этой девушки невозможно выбрать неверный ракурс. — Хорошо. Теперь подойди сюда и сядь на этот стул, на который направлен свет. Просто осматривай студию, как тебе захочется, и не обращай внимания на камеру.
Пока она поворачивала голову так и эдак, Спайдер рассматривал ее, чуть не до потери рассудка оглушенный неистовством эмоций. Он был ослеплен. Его мозг безуспешно пытался извлечь из чувств какую-то логику. Он считал себя последним мужчиной на свете, которого может выбить из колеи девичья красота. Он привык к ней и видел сквозь нее личность. Но теперь он чувствовал, что готов пожертвовать остаток своей жизни на то, чтобы понять, в чем причина такой многозначности ее лица. Почему ее глаза смотрят так, что кажется, будто в них скрыт потаенный смысл? Почему рисунок ее губ таков, что он изнывает от желания провести по ним пальцем, будто прикосновение поможет раскрыть их тайну? Ее улыбка изменчива, неуловима, непостоянна, словно девушка уходит в глубь себя. Что-то в ее стане, в самой фигуре, говорило ему, что он никогда не будет обладать ею. Она вся была здесь, но ее сущность непостижимым образом ускользала от него, сводила с ума.
— Я снял все, что нужно, — сказал он, выключая светильники. — Сюда, садись сюда. — Он подвел ее к дивану и сел рядом. — Расскажи, сколько тебе лет? Ты любишь своих родителей? Они понимают тебя? Был ли кто-нибудь, кто что-то значил для тебя? Что ты любишь есть? Кто был тот мальчик, что впервые поцеловал тебя? Ты любила его? Мечтаешь ли ты…
— Перестаньте же! — У нее был легкий южный акцент и голос с точно отмеренной дозой вежливости, с теплым льдом прирожденной красавицы. — Никто у Форда не предостерег меня, не предупредил, что вы безумны. Почему, скажите, вы спрашиваете меня обо всем этом?
— Послушай, я… мне кажется, я влюбился в тебя. Нет, пожалуйста, не улыбайся так. О боже! Нет слов! Я не играю в игрушки. Это именно то, о чем я хочу сказать тебе прямо сейчас, в самом начале, потому что я хочу, чтобы ты стала думать об этом. Не смотри ты так подозрительно! Я никогда раньше не говорил женщине, что люблю ее, до тех пор, пока ты не вошла сюда. Пожалуйста! Я не виню тебя за то, что ты смотришь так, но постарайся мне поверить. — Спайдер взял ее руку и положил себе на грудь. Его сердце билось так неистово, словно он пробежал километра полтора, спасая свою жизнь.
Ее зрачки наводили на мысль о бокале крепкого хереса, когда на него смотрят против света. Казалось, эти глаза с томительной, но ласковой страстностью ищут некую краеугольную истину.
— Скажи, о чем ты думаешь в эту минуту, — потребовал Спайдер.
— Не люблю, когда меня об этом спрашивают, — мягко ответила Мелани.
— Я тоже. До сих пор я никогда не делал этого. Просто пообещай, что ты ни за кого не выйдешь замуж прямо сейчас, выйдя отсюда. Дай мне шанс.
— Я никогда не даю обещаний, — засмеялась Мелани. Она научилась не брать на себя никаких обязательств много лет назад. Рано или поздно это спасало от массы хлопот. — Разве можно с уверенностью говорить о таких вещах? Вы совсем меня, не знаете.
Эта игра не захватила ее, хотя и нравилась, как нравились десятки подобных объяснений, услышанных с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать. В самых ранних ее воспоминаниях перед ней проходили люди, которые говорили ей, как она красива. Она никогда до конца не верила этим словам, ощущая неудовлетворенность. Причиной тому была не застенчивость, а желание получать все больше и больше подтверждений. Ее мысли постоянно были заняты стремлением выяснить для себя, что же именно видят люди, глядя на нее. Ей никогда не удавалось ухватить свой образ целиком. Втайне она мечтала покинуть свое тело, посмотреть на себя со стороны и уяснить, о чем же говорят окружающие. Она всю жизнь экспериментировала над людьми, учась получать от них желаемую ответную реакцию, как будто в их откликах она могла увидеть себя.
— Я никогда не даю обещаний, — повторила она, потому что Спайдер, казалось, не слышал ее, — и никогда не отвечаю на вопросы.
Она держала спину прямо, по-королевски, сидя с вежливым и скромным видом примерной девочки. Но в безмятежности ее спокойной улыбки слабо, но безошибочно угадывалось поощрение, словно она была уверена в успехе. Она поднялась с дивана.
— Нет! Подожди! Куда ты? — словно обезумев, заговорил Спайдер.
— Я голодна, пора обедать.
У Спайдера гора свалилась с плеч. Еда была узнаваемым знаком. Если она способна проголодаться, значит, она все-таки человек.
— У меня полный холодильник еды. Подожди минуту, я сделаю тебе такие бутерброды с ливерной колбасой и швейцарским сыром на ржаном хлебе, каких ты еще в жизни не пробовала.
Делая сандвичи, Спайдер думал, что самое лучшее было бы сейчас запереть дверь, выбросить ключ и остаться с ней здесь. Он хотел знать об этой девушке все, начиная с самого рождения. Сотни вопросов кружились у него в мозгу, и он отвергал их один за другим. Если бы она рассказала ему все, думал он, может быть, ему удалось бы хоть немного разобраться в своих чувствах.
Спайдер никогда не был склонен к самоанализу. Он рос, просто проживая жизнь и наслаждаясь ею, не вникая в себя. Сам того не сознавая, он прятал себя от себя самого. Этому способствовала и его симпатия к столь многим людям, и радушная открытость. Он влюбился, словно провалился в яму, внезапно разверзшуюся там, где еще вчера был твердый пол. Он, как школьник, был не готов к страсти.
Они ели молча. Все, что хотелось сказать Спайдеру, еще не будучи произнесенным, заранее казалось ему противоречащим ее правилам. Их молчание совсем не беспокоило ее. Она всегда была тихой, уклончиво и безмятежно спокойной. Она была настолько погружена в себя, что другие не вызывали у нее ни малейшего любопытства. В конце концов, они всегда рассказывали ей куда больше, чем ее интересовало. Она пристально смотрела на Спайдера, пытаясь поймать у него в глазах свое отражение. Изображение будет искажено, но, может быть, оно скажет ей что-то важное. Иногда, наедине с собой, ей казалось, что она становится некой личностью, имеет какое-то лицо, некий четкий образ, но он всегда оказывался образом актрисы из недавно увиденного фильма. Она улыбалась чужой улыбкой и чувствовала, что чужое лицо, как маска, скрывает ее собственное. В такие моменты ей чудилось, что она понимает, что такое реальный мир, но наваждение проходило и бесконечные искания продолжались.
Полуденное солнце ушло из студии, и освещение изменилось. Спайдер посмотрел на часы:
— Боже! Через пять минут здесь будут три малышки со своими мамашами. Я снимаю вечерние платья, а ничего не готово. — Он вскочил и направился в другой конец студии, а Мелани тем временем надела пиджак.
Вдруг он резко остановился и обернулся, не веря в реальность происходящего.
— Так как, ты сказала, тебя зовут?
* * *
Спустя две недели перед длинным зеркалом в костюмерной у Скавулло одна из бывших подружек Спайдера говорила другой:
— Ты слышала новость?
— Что ты имеешь в виду? Новостей вокруг полно…
— Наш божественный общий друг Спайдер наконец попался — уже третий раз идет ко дну.
— О чем ты?
— О любви. Наш бедный дурачок влюбился в новую Гарбо. Ты знаешь, о ком я, — последняя находка Эйлин, «загадочный цветок магнолии».
— Кто тебе сказал? Я не верю.
— Он сам сказал, иначе бы я тоже не поверила. Но Спайдер не переставая трещит о ней. Можно подумать, это он выдумал любовь. Он ухаживает за ней, словно в Дикси во времена Кола Портера. Меня от этого тошнит, особенно если вспомнить, как он говорил, что никогда…
— Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.
— Я так и знала, что ты поймешь.
— Ах, маленькая южная мокрописька!
— Я, пожалуй, выпью за это.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Школа обольщения - Крэнц Джудит

Разделы:
12345678910111213141516

Ваши комментарии
к роману Школа обольщения - Крэнц Джудит



Роман очень интересный. Читайте и наслаждайтесь. Нравится время от времени перечитывать все романы Крэнц Джудит. Пишет великолепно, перевод изумительный.
Школа обольщения - Крэнц ДжудитРузалия
12.12.2013, 17.35








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100