Читать онлайн Школа обольщения, автора - Крэнц Джудит, Раздел - 16 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Школа обольщения - Крэнц Джудит бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.19 (Голосов: 21)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Школа обольщения - Крэнц Джудит - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Школа обольщения - Крэнц Джудит - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Крэнц Джудит

Школа обольщения

Читать онлайн


Предыдущая страница

16

Мэгги звонила час назад. Новость постепенно доходила до сознания Билли и Вито, превращаясь из удивительной победы после долгой гонки в реальность, в часть их жизни. Чтобы привыкнуть к победе, сжиться с ней, они повторяли, как затверженные, одни и те же слова.
— Ты уверен, что она не ошиблась? — в пятый раз спрашивала Билли, скорее ради удовольствия услышать ответ, чем по причине сомнения.
— Что за вопрос.
— Но почему она не сказала, откуда знает? Разве не странно?
— Так Мэгги работает. Поверь, ее методы уникальны.
— О, Вито, мне все еще не верится.
— А мне верится.
— «Зеркала» действительно лучший фильм, — сказала Билли. Это было утверждение, заявление, но почему-то оно прозвучало как вопрос.
— Может быть, — задумчиво сказал Вито. — На самом деле о фильме невозможно вынести абсолютно бесспорное решение. Ты можешь взять пять сортов муки для пирога, выпечь их и решить, какой лучше, но фильм? По существу, это как первенство: какая картина из пяти получила больше голосов. И единственная причина, почему я так горд, расклеился и философствую, — потому что мы выиграли. Если бы мы проиграли, я бы говорил, что «Зеркала» — несомненно, лучший фильм, а приз отдали другой картине по каким-то запутанным ошибочным соображениям.
— А что ты чувствуешь? Я имею в виду, ты ощущаешь, будто получил Олимпийскую золотую медаль или что-то вроде того? — с любопытством спросила Билли.
— Я чувствую себя, как Джек Николсон, когда он победил с «Полетом над гнездом кукушки». Он сказал, что выиграть «Оскара» — все равно что впервые заниматься любовью: если удалось один раз, не о чем беспокоиться, удастся и потом. Надо верить, что ты хорош, чтобы просто хватило выдержки быть продюсером, а когда все твердят, что и по их мнению, ты хорош — что ж, неважно, знаешь ли ты это про себя, но подпитку извне получать приятно. Больше чем приятно, это словами не передать.
Билли смотрела на Вито. Он расхаживал по спальне в пижаме и халате. Он светился, как пламя паяльной лампы. Даже она, привыкшая к его брызжущей энергии, к уверенности в себе, никогда не видела, чтобы он так сиял. Она поймала себя на мысли, что, кажется, он готов начать работу над дюжиной новых проектов сразу. Внезапно сквозь благодарное смятение она ощутила, что на сердце нахлынула тошнотворная волна дурных предчувствий.
— Скажи, «Оскар» изменит твою жизнь или для тебя это просто фейерверк… калиф на час? — небрежно спросила она.
Прежде чем ответить, Вито на минуту задумался. Медленно, словно говоря сам с собой, он произнес:
— Для тех, кто связан с этим делом, «Оскар» обязательно изменит жизнь — снаружи и внутри. Навсегда. Я понимаю, что через неделю, да что там — через три дня, половина из тех, кто будет завтра смотреть награждение, и не вспомнит, кто победил. Но с этого дня «Оскар» всегда у меня за спиной. Для тех, с кем я имею дело, он все время там. На каждодневные трудности моей работы он не повлияет. В моих картинах, в каждой по-своему, будет не меньше боли и агонии, чем раньше, но это город артистов, и, хоть ненадолго, он будет мой! Эта сволочь Арви пытался отобрать «Зеркала». Такого со мной больше не произойдет. Сейчас я, пусть на время, стал неприкосновенным.
— А контракты? Ты будешь заключать их на своих условиях?
— Нет, даже с десятком «Оскаров», — засмеялся он. — Но все-таки их условия будут легче, чем в последнем. Я еще не знаю, нужно выяснить. Но, обещаю тебе, дорогая, монтировать фильм в библиотеке уже не будем. Такого больше не случится.
Не веря своим ушам, Билли почувствовала, что на нее накатывают слезы. Она пыталась сдержать их, но не сумела. Тело сжалось от судороги утраты. Вито заметил это, крепко обнял ее, целуя темные волосы, и баюкал на руках, пока она не заговорила:
— Извини… извини… нашла время расплакаться… Но это так глупо, так… О, мне так нравилось, что в библиотеке монтируется фильм… Я в этом участвовала, а теперь… никогда мы не будем так близки… Для работы я тебе не нужна… У тебя будут настоящие секретари… Ну и дура я, дорогой. Я не хотела портить тебе радость. — Она попыталась улыбнуться, но лицо ее было безутешно.
Вито не знал, что сказать. Она совершенно права. То, что случилось с «Зеркалами», бывает раз в жизни, как кораблекрушение. Он надеялся, что никогда больше не будет вынужден работать в такой лихорадочной, безумной спешке. Чудом все получилось как надо, но гораздо скорее все могло кончиться полным провалом. И в будущем он не представлял Билли в роли секретаря. Это ей совсем не подходит, и он был уверен, что она тоже это понимает.
— Ты плачешь только из-за этого, моя милая? — нежно спросил он, крепко обнимая ее и слизывая с лица слезы. — Как ты можешь говорить, что мы никогда не будем так близки? Ты моя жена, моя лучшая и ближайшая подруга, самый важный и самый любимый человек на свете — никто не может быть мне так близок.
Билли ощутила внутри невыразимую сладость и осмелилась высказать мысли, которые скрывала месяцами:
— Вито, ты всегда будешь продюсером, правда? — Он серьезно кивнул. — И это значит, что ты всегда будешь занят, что, едва закончив один фильм, тут же примешься за следующий, потому что так ты привык работать, чтобы в воздухе было два мяча, а лучше три, а иначе ты несчастен? — Он кивнул снова, в егд глазах блеснуло удивление перед ее торжественным тоном. — Ты ведь не можешь везде таскать меня за собой, как потерявшегося на ярмарке ребенка, который хнычет: «Где мой папа?» Ладно, я научилась находить на съемках друзей, не падая при этом в пруд, однако, помогая тебе с «Зеркалами», я не стала профессионалом, я знаю. Так с чем мы остались? Чем больше твой успех, тем меньше я тебя вижу. Завтра вечером ты в своей работе выйдешь на новый уровень. Но, Вито, как же я? Что мне делать?
Он беспомощно смотрел на нее. Ответа не было. На такой вопрос нелегко ответить мужчине, если он любит свое дело и отдает ему все силы.
— Билли, дорогая, ты знала, что выходишь замуж за продюсера.
— Но и не имела ни малейшего представления, что значит быть продюсером. Кто бы мог подумать? Для тебя это кажется естественным, это твой ритм, ты за много лет привык к нему и разучился жить нормальной жизнью. Когда ты в последний раз брал отпуск? И не говори мне о Канне, это не отпуск, это работа.
Билли чуть не дошла до исступления, увидев, как выражение заботы на его лице постепенно сменяется упрямой твердостью. Он словно заявлял: да, вот такой я, ну и что вы собираетесь со мной делать?
— Ты хоть раз подумал, каково бывает мне, когда ты снимаешь фильм? — Она отодвинулась от него и завязала пояс халата. — Неважно, еду я с тобой или остаюсь дома. И так, и так, я одинока. А съемки — только половина дела; каково мне по вечерам, когда ты уходишь обсуждать сценарий или скрываешься в монтажной? Точь-в-точь президент «Дженерал моторе» или «Боинг». У машин рабочий день меньше, чем у тебя, а когда ты не работаешь, ты думаешь о работе. — От ярости она еле переводила дыхание.
Вито не спешил отвечать. Что он мог ей обещать? Что будет работать по восемь часов в день, ставить по одному фильму в два года? Когда он не работал над фильмом, он жил лишь наполовину. Его лицо, прорезанное глубокими морщинами, приняло твердое, непоколебимое выражение, он стал еще больше похож на скульптуру Донателло. Вот этого он и боялся, соглашаясь жениться на Билли, — ее стремления обладать всем, владеть им на ее условиях, так, как хотелось ей.
— Билли, я не могу перестроить себя под твои представления об идеальном муже. Таков я есть и таким намерен оставаться. Все, что я не отдаю работе, я отдаю тебе. Нет больше никого и никогда не будет, но я не могу отдать тебе и свою работу.
Нотка окончательного приговора в его голосе ужаснула Билли. Никогда он не был так далек от нее. Далекий Вито — все равно что Вито, лишившийся энергии, пугающая стрела в ее сердце. Она услышала пронзительное, жалобное эхо своих слов и поняла, что зашла слишком далеко. Она забыла, что Вито полностью принадлежит только самому себе. Она подошла к нему и взяла его за руку, приняв, словно по волшебству, знакомый облик охотницы. Злющая девчонка исчезла, в мгновение ока на место была водружена крепкая броня хищной, неуязвимой миллионерши.
— Милый, я просто дура. Конечно, ты не можешь измениться. По-моему, я просто обезумела из-за «Оскара». Это что-то вроде ревности. Пожалуйста, не смотри так! Со мной все в порядке, не обращай внимания, пожалуйста!
Он взглянул на нее без улыбки, изучая ее лицо. Она смотрела прямо на него, распахнув навстречу прекрасные глаза, сдержанная, но не скрытная.
— Дорогой, у меня нет сил ждать до завтра! Больше всего я не могу дождаться того, как увижу лицо Керта Арви. Он этого не перенесет, правда? — Она ловко сменила тему разговора.
— Нет, — ответил Вито, просияв. — Он не поверит, когда услышит. А потом, он, наверное, потребует повторного пересчета голосов, пока не поймет, что это его фильм. Знаешь, пожалуй, завтра я с ним пообедаю.
— Вито, зачем? С этим мерзавцем?
— Фамильный девиз Орсини: «Не сходи с ума. Дыши ровно».
— И ты ему следуешь. — Она игриво укусила его за ухо. — Но мне он нравится. Думаю, я бы его приняла. Можно мне им пользоваться, дорогой?
— Конечно, ты же Орсини. — Он поцеловал ее с выражением вопроса в глазах.
Она ответила на поцелуй, отвергая все вопросы, особенно те, на которые не хотела отвечать.
* * *
На следующее утро Билли приехала в магазин к открытию. Она понимала, что к концу этого мартовского дня в магазине начнется светопреставление.
Многие женщины предпочли оставить новые платья на хранение в магазине, чтобы не помять их, а перед вручением наград прийти и облачиться в туалеты. Ничто не помешает им привести с собой личных парикмахеров, чтобы те наложили последний штрих, и после полудня примерочные будут полны суматошных дам и суетливых парикмахеров. Билли оставалось только надеяться, что в момент, когда они все одновременно включат щипцы для завивки, пробки не перегорят. Нужно бы напомнить Спайдеру, чтобы он на всякий случай пригласил электрика.
Проезжая по Сансет, она размышляла о вчерашнем ночном разговоре. Конечно, ничего еще не решено, да и когда было решать, но она надеялась, что сумела убедить Вито, что ее слова — сиюминутные глупые бабьи бредни. Она надеялась на это, но сомневалась: Вито слишком мудрый, чтобы не суметь распознать правду. Сейчас его не было дома. Он достиг успеха, но в ее жизни изменилось лишь одно: теперь ей нужно найти в комнатах подходящее место для «Оскара», не слишком на виду, но и не нарочито укромное, за дверным косяком. Что за идиот сказал: «Вся человеческая мудрость заключена в двух словах — ждать и надеяться». Она готова была вцепиться этому негодяю в горло.
Она приветственно обняла Вэлентайн, теплота ее жеста удивила обеих.
— Держу пари, вы обрадуетесь, когда закончится сегодняшний день, — сказала Билли.
— Честно говоря, я до того устала, что жду не дождусь. Сегодня вечером я наконец увижу, как мою одежду носят за пределами примерочных.
— Да, но не всю, — заметила Билли. — В конце концов, больше половины ваших платьев куплено для частных вечеров.
— Неважно.
— А где Спайдер?
— Кто его знает? Мне некогда за ним следить, — холодно произнесла Вэлентайн.
— Разве так говорят о партнере?
— Юридически понятия «партнерство» не существует, вы это знаете, — запальчиво ответила Вэлентайн. — Просто такое выражение. Все началось, когда я просила вас взять его на работу. Он не партнер мне, Билли.
— Пока он работает у меня, милочка, называйте его как хотите.
«Мы, кажется, говорим загадками, — подумала Билли, — только непонятно, почему». Она отогнала эти мысли. Своих забот хватает.
— Хорошо, я только заберу свое платье и оставлю вас в покое.
— Билли, примерьте еще раз.
— Зачем? Оно давным-давно готово и сидит прекрасно. Не знаю, почему я не забрала его домой. Наверное, слишком переволновалась из-за «Зеркал», чтобы соображать.
— Мне очень хочется увидеть вас в нем еще раз. Просто чтобы убедиться. Сделайте одолжение.
Вэлентайн поманила ассистентку и велела принести платье миссис Орсини.
— Вы еще не кончили подсчитывать, сколько принесло нам вручение наград и все назначенные на сегодня торжества? — спросила Билли, пока они ждали. — Я как-то попыталась вычислить и сбилась, дойдя до ста пятидесяти тысяч долларов. И это только один магазин. С определенной точки зрения «Оскара» вручают на благо розничной торговли Беверли-Хиллз.
— Так и должно быть, — самодовольно отозвалась Вэлентайн. — А вот и платье.
Ассистентка внесла потрясающее открытое платье из мелко плиссированного жатого атласа тончайшего оттенка жаркого алого цвета. Билли сняла туфли, чтобы надеть облегающий корсет из тафты, предназначенный для того, чтобы атласный верх не прилипал к телу.
— Какие украшения вы с ним наденете? — спросила Вэлентайн, застегивая «молнию» на корсете.
— Только не изумруды, слишком по-рождественски. И не рубины, красное с красным не будет сочетаться. И не сапфиры, я буду похожа на американский флаг. Наверное, брил… Вэлентайн! Корсет не сходится!
— Постойте спокойно минуту. Я что-нибудь сделаю с «молнией». — Вэлентайн расстегнула «молнию» до конца и попыталась застегнуть снова. Застежка снова застопорилась на талии Билли. Рука Вэлентайн вспотела.
— Может быть, его случайно сдали в химчистку? Это невозможно. С этим корсетом все было в порядке. — Билли встревожилась.
— Билли, что вы съели? — сурово спросила Вэлентайн.
— Съела? Ничего, большое спасибо. Я слишком врлнуюсь, чтобы есть. Меня тошнит от мыслей о еде. Нет, что-то с корсетом. Я скорее похудела.
Вэлентайн развернула сантиметровую ленту.
— Бога ради, Вэл, вы знаете мои мерки наизусть. Оставьте. Это смешно.
Не обращая внимания на Билли, Вэл измерила ее талию и, после секундного раздумья, бюст. Она пробормотала что-то про себя по-французски.
— Что вы там болтаете, черт возьми? Прекратите мычать и говорите внятно. Терпеть не могу, когда вы говорите по-французски, словно я его не понимаю!
— Я всего лишь сказала, мадам, что талия меняется первой.
— Меняется? Куда меняется, Христа ради? Вы хотите сказать, что у меня испортилась фигура?
— Не совсем. Полтора сантиметра в талии, сантиметр в бюсте. Вот насколько вы изменились. Многие считали бы такую фигуру приемлемой, но это платье без корсета надеть нельзя.
— Проклятье, — огорчилась Билли. — Всего пять месяцев не ходила на тренировки. С восемнадцати лет тружусь над телом, как собака, а стоит на несколько месяцев о нем забыть, и смотрите, что происходит. Это несправедливо!
— Матушку-природу не обманешь, — улыбнулась Вэлентайн.
— Прекратите ухмыляться! Дело серьезное. Ладно, черт возьми, это еще не конец света. Надену сегодня что-нибудь другое и начну каждый день заниматься у Рона, приглашу Ричи, чтобы взялся за меня, и через месяц вернусь в норму.
— Через месяц начнет показываться.
— Показываться?
— Ну да. — Вэлентайн сделала движение рукой, словно поглаживая воображаемый живот.
— Чушь! Вэлентайн, вы мелете чепуху! Вы что думаете, Долли заразна? Боже всемогущий, стоило сшить одно платье для беременной, как вам кругом мерещатся дети.
Вэлентайн ничего не ответила, понимающе приподняв брови, и явно осталась при своем мнении.
— Вы модельер, а не гинеколог, вы понятия не имеете, что несете! — кричала Билли.
— У Бальмэна мы всегда узнавали первыми, раньше врача, даже раньше самой женщины. Талия меняется первой, это хорошо известно, — сказала Вэлентайн, слегка краснея. Ее небольшое веселое лицо дышало уверенностью.
Билли, не переставая визжать, накинула уличную одежду.
— Чертовы француженки! Самоуверенные все до жути. Всезнайки проклятые. Раз этот корсет не сходится, значит, я непременно беременна. Как можно нести такую чушь? Какая-нибудь из моделей сходила в моем платье на танцульки и потом сдала в химчистку. Проверьте и выясните! Никогда не оставлю здесь платье, будьте уверены. — Она повернулась, чтобы уйти.
— Билли…
— Прошу вас, Вэлентайн, не извиняйтесь. В собственном магазине я не могу получить порядочное платье. Проклятье, проклятье, проклятье! — Она хлопнула дверью.
Вэлентайн стояла, глядя на алые лужицы атласа и тафты на полу и на сантиметровую ленту в руке. Она понимала, что должна бы рассердиться. Где ее знаменитый темперамент? Но с острого кончика носа скатилась слеза. Слеза по Билли.
* * *
Керт Арви был доволен, что ему позвонил Вито. Негодяй хочет помириться, мрачно думал он, принимая приглашение Вито на обед. «Зароем томагавки». Необыкновенно оригинальный способ. Очевидно, Орсини понял, что дошел до крайности, и пытается, пока не поздно, навести мосты. Все это ясно, но все-таки приятно щекочет потребность Арви в уговорах и лести со стороны человека, с которым всего несколько недель назад он был в горькой ссоре. «Зеркала», конечно, принесли состояние, но Орсини свихнулся, если думает, что любая сделанная им дешевка будет пахнуть розами. Ну и ловкач этот сукин сын. Но почему бы не позволить Вито заплатить за обед. Все равно вечером на «Оскаре» придется здороваться.
Они пошли в «Ма Мэзон». Еще одна шпилька со стороны Вито, подумал Арви. За соседним столиком Сью Менджерс пила банановый дайкири. Часа не пройдет, как вся округа узнает, что они обедали вместе, и все подумают, что они снова подружились. Ладно, пусть этот подонок еще несколько часов вкушает заботу студии, если это ему поможет. После сегодняшнего вечера Вито Орсини станет всего лишь продюсером, чья картина провалилась. Получит по заслугам. Кто вспомнит постановщиков четырех картин, не получивших в прошлом году «Оскара»? Или даже той, что получила? Но студия продолжает жить, а с ней и ее умный руководитель.
За обедом Арви наслаждался беседой. Он получил свежего слушателя и разболтался о том, что близко его сердцу: о провалах других студий. Он называл имена лидеров промышленности, которые не сегодня-завтра пойдут искать работу, о том, сколько фильмов на других студиях отстают от графика и как малы их шансы окупить затраты, о том, какими студиями недовольны на Уолл-стрит и что с ними собираются сделать.
Вито с интересом кивал, поощряя это злорадное повествование.
— А ты, Керт? Как я понял, ты в хорошей форме?
— Представь себе, Вито. В нашем деле главное — опыт, и скажу прямо, я чаще угадываю верно, чем ошибаюсь. У нас будет в этом году двадцатипятипроцентная прибыль по акциям. На сей раз акционеры будут довольны, пиявки несчастные.
— А какую прибыль дали «Зеркала»?
— Какую-то дали, что за вопрос — верь тому, кому можно верить. Если бы я не дал тебе «добро», притом без сценария, дивиденды были бы на несколько копеек меньше. Золотая ты жила.
— Я слышал, тебе посчастливилось продать принадлежавшие компании телестанции, а остальную прибыль, основную ее часть, дали «Зеркала».
— Откуда ты берешь финансовую информацию, из цыганских забегаловок? — Арви слегка смутился.
— А может, ты ожидал получить ее с той твоей большой картины «Дэвид Копперфильд»? — вежливо спросил Вито.
— «Пиквик!» — Арви со стуком положил вилку.
— «Пиквик!», «Дэвид Копперфильд», какая разница, переименуйте, никто и не догадается. Все равно до следующего года прибыль он не покажет, а это можно считать убытком. Я слышал, его еще не начали монтировать. Да, лучше переименуйте, — одобряюще улыбнулся Вито.
— Премьера «Пиквика!» состоится в Мюзик-Холле на Пасху, — едко сказал Арви.
— В Мюзик-Холле? Разве там не пойдут «Утренние горизонты»? Отличное место для детского кино. Подумай хорошенько, Керт, если что-то и спасет его, то только Мюзик-Холл.
— Вито, — начал Арви, задыхаясь от возмущения, но Вито весело перебил его, утешая:
— Слушай, не о чем беспокоиться. С таким ростом прибыли акционеры до потолка запрыгают. Я уверен, они возобновят твой контракт. Керт, ты в этом году в отличном положении. А если сегодня «Зеркала» победят…
Арви злобно перебил:
— Дай продюсеру хоть малейший шанс, и он решит, что дело в шляпе. Радуйся, пока все не кончилось, Вито, скоро «Зеркала» станут вчерашней новостью, а сегодня у тебя впереди еще полдня.
Вито продолжал, словно не слыша слов Арви:
— Так вот, если «Зеркала» победят, я в следующий раз поставлю большой фильм. Творческому человеку нужно разнообразие, а я давно хотел увидеть вместе Рэдфорда и Николсона. Есть материал, против которого они не устоят, весь вопрос в цене, но, думаю, я смогу его купить.
— Брось, Вито! Я с ходу вижу, когда мне лапшу на уши вешают. Рэдфорд и Николсон. Если выиграешь! Ты не хуже меня знаешь, что шансов у тебя нет. Я не меньше тебя хочу, чтобы ты победил, в конце концов, мы работали вместе, но против этих четырех супербоевиков у тебя шансов нет! «Зеркала» — небольшой фильм, вспомни, я говорил это с самого начала. Небольшие фильмы не выигрывают почти никогда. «Рокки» — случайность, какая бывает раз в жизни. Два раза подряд такое случиться не может. Не строй напрасных надежд, а то сегодня вечером разочаруешься, — сказал Арви, возвращаясь к отеческому тону.
— Может, когда-нибудь мне удастся пробить закон о запрете супербоевиков, — мечтательно сказал Вито. — В кинопромышленности все знают, что каждый неудавшийся боевик означает, что шесть, или восемь, или десять небольших картин не смогли увидеть свет. Пропали тысячи рабочих мест. Неудачные большие фильмы — а их в этом году было больше чем достаточно — отвлекают внимание публики, и это тоже знают в кинобизнесе.
— Мечтай, Вито, мечтай. Прислушайся к голосу опытного человека. Ты имеешь понятие, сколько лет я возглавляю студию? Я пришел сюда раньше, чем ты начал отличать объектив от видоискателя. И мне все известно о том, как ты вышел в претенденты… об этих «утренниках» для домохозяек. Думал, я не знаю о твоих фокусах? Но от номинации до победы очень далеко, мой мальчик.
Вито переключился на шоколадное суфле со взбитыми сливками в отдельном блюде. Ел он основательно. Арви с любопытством рассматривал его.
— Так ты думаешь что-то приобрести? — наконец спросил он. Негодяю что-то от него нужно. Было бы здорово сбить с него спесь.
— Ага. Книгу. «Стопроцентный американец». Слышал?
— Ты думаешь, я неграмотный? Моим рецензентам понравилось. И Сьюзен понравилось. Мне некогда было ее прочесть, но у меня есть синопсис. Одиннадцать месяцев в списке бестселлеров, если ты, в отличие от меня, им веришь. Но полтора миллиона за право на постановку — они с ума сошли. Никто столько не заплатит.
— Билли от нее в восторге, хочет купить ее для меня. Если ты не хочешь свое суфле…
— Возьми, мне все равно нельзя шоколад. Так Билли хочет купить ее, а? По-моему, у тебя скоро день рождения? Прекрасно, прекрасно.
— Да, Керт, прекрасно, когда жена в тебя верит. У нее чутье не хуже, чем у меня. Ты думаешь, «Зеркала» не выиграют, а мое итальянское чутье говорит, что выиграют. Если не хочешь быть националистом, назови это предчувствием.
— Управляя многомиллионной компанией, к предчувствиям относишься не так легко, как если имеешь богатую жену, — не в обиду тебе будет сказано. Николсон и Редфорд… Они в самом деле хотят сделать это?
—Да.
— Не верится. А их зарплата?! Боже, ты задолжаешь им по шесть-семь миллионов, еще не купив книги. Ты говоришь о бюджете в двадцать миллионов долларов. Нет, Вито, такие сделки тебе не по силам.
— Вот что я скажу тебе, Керт, я сам куплю книгу, вернее, Билли купит, а тебе, если ты окажешься прав и «Зеркала» не выиграют, предоставлю свободный опцион на тридцать дней.
— А если ошибусь?
— А если прав я, ты мне покупаешь права. Все очень просто.
— Полтора миллиона?
— Шансы не в мою пользу, и ты думаешь, у меня ничего не выйдет. Но не волнуйся. Если не хочешь рисковать добрым именем, я куплю книгу и найду другую студию. Черт, заказывать еще одно суфле будет очень долго, как ты думаешь? Такие маленькие порции.
— Ты слишком много ешь. Вито, я все-таки считаю, что ты негодяй, но раз ты хочешь заключить это пари, давай. Если ты не против, почему бы нам не записать наш договор, пока мы здесь? — Он подозвал официанта и попросил меню.
— Керт, Керт, можешь мне доверять. — Голос Вито звучал обиженно.
— После того, как ты украл мой фильм? — спросил Арви, строча карандашом.
— Ты его вернул.
— Тем не менее предпочитаю в письменной форме. — Арви и Вито подписали договор, официант и Патрик Терейл, владелец ресторана, его засвидетельствовали. Вито взял меню и начал складывать, чтобы убрать в карман, но Арви выхватил карту.
— Пусть оно хранится у Патрика, ладно, Вито? Не забудь, это единственный экземпляр. А за обед плачу я. Иначе он тебе обойдется на полтора миллиона дороже. Я сегодня щедрый.
* * *
Билли возвращалась домой из «Магазина грез», изо всех сил стараясь добираться как можно осторожнее. На коротком пути от универмага до бульвара Сансет множество раз рискуешь наехать на неосторожного пешехода, а она понимала, что в состоянии такой злости могла не успеть среагировать. Пробегая по огромному дому и ни словом не перемолвившись со слугами, она еще сохраняла контроль над собой. Пересекла гостиную, спальню, ванную и наконец заперлась в последнем убежище — главной гардеробной. В этой комнате, устланной толстым ковром цвета слоновой кости, и стенами, обтянутыми бледно-лавандовым шелком, в несколько рядов тянулись вешалки с одеждой. В центре, как остров, возвышался прозрачный шкаф со множеством ящичков, в которых лежали аксессуары. Позади, в еще одной запертой комнате, постоянно охлаждаемой до тринадцати градусов, хранились меха Билли. В эти помещения не входил никто, кроме Билли и ее личной горничной.
Посередине одной из стен был эркер, а перед ним стояла широкая кушетка, обтянутая бархатом цвета слоновой кости, заваленная шелковыми подушками цвета анемонов и исландских маков. Она опустилась на нее, запыхавшись после пробежки по дому, и накинула на плечи старый шерстяной платок, к которому не прикасалась с тех пор, как тетя Корнелия связала его. Она подогнула под себя замерзшие ноги, свернулась в клубок и постаралась согреться. Скрытая от посторонних глаз кушетка была ее последним тайным убежищем, она приходила сюда, чтобы что-нибудь обдумать. Там был телефон, которым пользовалась только она, и звонок, чтобы вызывать горничную. Пока она сидела там у себя в гардеробной, ни один человек в доме не осмеливался потревожить ее, а в теперешнем настроении Билли казалось, что она с удовольствием просидела бы здесь до конца жизни. Негодяй загнал ее в западню!
О, как удобно, какое верное время выбрано, как чудесно спланировано! Поймана, боже правый, в древнейшую из ловушек, придуманных человеком. Когда Вэлентайн заговорила о талии, она поняла, что ловушка захлопнулась. Несомненно, Вито надеялся превратить ее в старомодную провинциальную итальянскую женушку, самодовольно производящую на свет одного бамбино за другим. Может быть, она научится готовить с огромным количеством оливкового масла и чеснока, наверняка растолстеет, а он в это время будет шляться по свету, творя свои кинопродюсерские чудеса и время от времени возвращаясь к семье ровно настолько, чтобы успеть снова обрюхатить ее. Ну и хитер, чертовски хитер этот сукин сын! Мамаша Орсини…
Кто бы мог подумать, что она, Билли Айкхорн, станет Мамашей Орсини? Как ему, подлецу, это удалось? И как он подгадал это к сегодняшнему дню, когда она высказала ему все, что накипело? Как он сумел спланировать, чтобы это случилось именно в нужный момент, когда он сможет погладить ее по головке и заверить, что теперь у нее хватает забот, чтобы не чувствовать себя одинокой? Дьявольски умен этот пройдоха!
Билли скосила глаза и подсчитала. У нее всегда был нерегулярный цикл, а перед номинацией она так волновалась, что внимания не обратила на непришедшие месячные. Так когда было последний раз? Она заглянула в дневник, который держала на столике около кушетки. Потом вскочила, отперла дверь в ванную и выглянула. Нет, горничная не вешала там свежие полотенца и не поливала цветы. Она на цыпочках подбежала к туалетному шкафчику и достала круглый пластиковый флакон противозачаточных таблеток. Дважды пересчитала их, вернулась в гардеробную и заперла за собой дверь. Снова сверилась с дневником. Она была у гинеколога утром на Рождество, перед визитом к Долли, и тогда у нее только что закончились месячные. Ее врач простым, но эффективным способом заставлял всех «девочек» старше тридцати навещать его дважды в год: он выписывал таблетки ровно на шесть месяцев. Тогда почему у нее шесть полных флаконов с таблетками?
Если бы она не знала, что этого не может быть, она могла бы подумать, что с Рождества не приняла ни одной таблетки. Если бы она не знала, что этого не может быть… Если бы не знала…
Одна в пустой комнате Билли внезапно запрокинула голову и громко расхохоталась. Да, хорошенькую свинью она сама себе подложила. Здорово сработано! Прошло почти три месяца, какой уж тут корсет?
Не нужно быть большим психоаналитиком, чтобы сразу понять и согласиться, что она это сделала преднамеренно, но тогда почему, если ей хотелось ребенка, почему она всего несколько секунд назад так злилась на Вито и так разоралась на бедняжку Вэлентайн?
Билли раскачивалась вперед и назад, обхватив руками колени и все еще фыркая от смеха. Она размышляла над своими поступками: подсознательно это или бессознательно? Она не знала, у нее не хватало слов или чутья — это единственное, в чем она решительно отставала от моды. Она давно привыкла действовать по первому побуждению, с головой окунаясь в ситуации и барахтаясь в них, заставляя их так или иначе работать на себя, иногда успешно, иногда не очень, но она никогда не полагалась на провидение.
Провидение? Оглядываясь назад, она сообразила: можно подумать, что женщина, три месяца забывавшая принимать противозачаточные таблетки, действовала весьма целеустремленно. Билли с любопытством погладила плоский живот. Этот ребенок — еще один результат ее глубоко укоренившейся импульсивности, как… как и вся ее жизнь. Пальцы ощупали правую грудь, затем левую. Она взвесила их в руках. Они стали больше и как будто потеплели, с восемнадцати лет они такими не были. Как может женщина, особенно если заботится о своем теле так, как она, не заметить таких простых вещей? Ну что она за человек: старательно загнала себя в ловушку, но не хочет смотреть правде в глаза и признать, что беременна? А почему?
Хороший вопрос.
Не вставая с кушетки, Билли достала блокнот и ручку и принялась писать, стиснув зубы в решимости добраться хотя бы до первого слоя. Она понимала, что нижний слой теряется во мраке.
Во-первых, она чувствует, что не готова стать матерью. Став матерью, она никогда уже не будет прежней беззаботной женщиной без каких-либо серьезных обязанностей.
Во-вторых, она хотела подольше оставаться невестой Вито, как в медовом месяце. Но в таком случае она еще до свадьбы проиграла битву «Зеркалам». Жена — да, но невеста — вряд ли. Они через эту ступень перескочили.
В-третьих, она хочет сама принимать решения, касающиеся ее жизни, делать все в удобное для нее время, по своему выбору или усмотрению, наслаждаясь властью, к которой привыкла за много лет. И чтобы природа не подползала и не встряхивала ее за шиворот. Билли не желала, чтобы в ее дела вмешивалась природа. Но тогда почему она не вышла за одного из ручных бутафорских каплунов, каких всегда может купить женщина с деньгами? Она не случайно выбрала Вито, она и теперь, зная о нем все, снова выбрала бы его, не только потому, что любит именно его, но и потому, что любит таких мужчин. Она восхищалась его властностью, способностью принимать решения, независимостью — теми качествами, что позволяли ему подолгу работать вдали от нее. Она не могла перекрыть ему кислород удавкой своих желаний. Прежде всего, он ей не позволит. Когда начинаешь взрослеть, горестно подумала Билли, замечаешь, что жизнь полна парадоксов.
В-четвертых. Она хотела занимать самое важное место в жизни Вито, быть впереди всех, стать его самой большой любовью, не делить его ни с кем. И эта причина самая нелепая. Она с самого начала, с первого дня знакомства делила его, делила с его работой, со сценариями, с бесконечными совещаниями, со всем балаганом, который нужно собрать, чтобы снять фильм, с Файфи, Свенбергом, со всем миром кино. Сотрудничество — душа кинопроизводства. Но он всегда возвращался к ней за чувствами, за полным доверием, за простым человеческим теплом. Ребенок не отдалит Вито от нее, напротив: ребенок их соединит.
Она уставилась на слова, которые нацарапала в блокноте. Единственный разумный довод в том, что в тридцать четыре года она еще не готова стать матерью. Тридцать четыре? Она громко фыркнула над собственной бестолковостью, потому что ухитрилась забыть про свой тридцать пятый день рождения, — он был в ноябре, в разгар монтажа. Что-то она стала забывчивой. Или она собирается ждать до шестидесяти?
И все-таки, все-таки… как трудно, как тоскливо расставаться со свободой. Очевидно, ее подсознание или бессознательность уже приняли решение за нее. Подсознанию или бессознательности лучше известно, они работают по лунным часам или чему-то подобному. Билли мрачно рассматривала свой дневник. Похоже, она увертливая стерва. Точнее, глупая шлюха. Она хотела получить все, что возможно и невозможно, и сдавалась с неохотой, еле волоча ноги и до последнего момента ведя нечестную игру. Хороший пример бедному невинному ребенку. Она посмотрела на свои записи и медленно, тщательно вымарала их. Затем размашисто написала: Корнелия Орсини? Уинтроп Орсини? Она вчиталась в эти имена, постепенно пленяясь ими, ощущая, как улетучивается пережитое потрясение. Прошло полчаса, прежде чем она вышла из задумчивости, вспомнив, что еще не решила, как одеться сегодня вечером.
Она заботливо спрятала дневник в стол, выскользнула из одежды и направилась в тот конец гардеробной, где висели вечерние платья. Быстро просмотрев около двадцати нарядов, упакованных в отдельные пластиковые пакеты, она остановилась на белом шелковом костюме от Мэри Макфадден, который купила месяц назад. Натянула через голову тонкую плиссированную блузку, украшенную многоцветным абстрактным узором из раковин, достойную, чтобы вставить ее в рамку и повесить на стену. Осторожно шагнула в длинную юбку и, подтянув ее, обнаружила, что она еще сходится в талии, хотя и с трудом. Задумалась, какие из серебряных туфель выбрать, остановилась на одних и надела их. Подойдя к трехстворчатому зеркалу со специальной подсветкой, воспроизводящей вечернее освещение, Билли повязала плетеный пояс.
Неплохо. Даже очень хорошо. Билли рассматривала себя во всех трех створках зеркала: спереди, с боков, сзади. Не так сногсшибательно, как новый красный наряд Вэлентайн, но вполне приемлемо. Она подошла к кушетке и взяла небольшую шелковую подушку, развязала и приспустила плетеный пояс. Запихнув подушку под блузку, она подкралась к зеркалу сбоку, будто рассчитывала неожиданно увидеть свое отражение. Гм-м… Не лишено стиля — мягкие выпуклости напоминают Боттичелли. А если добавить еще одну подушку? Нет. Не получится: объема блузки не хватит. А если заменить ее на длинный свободный топ от Джеффри Бина, сотканный из золотых и серебряных нитей? Под ним места хватит для трех младенцев. Она подвязала пояс от Мэри Макфадден на уровне бедер и добавила третью подушку, прикрыв плечи, грудь и живот топом от Бина. Странный вид. Что-то вроде Мадонны Мемлинга из триптиха «Поклонение пастухов», но не совсем то. Однако стиль все-таки есть, хоть и не такой, какого добивались Бин или Макфадден.
Теперь Вэлентайн сможет моделировать платья для беременных, сколько ее душе угодно. О боже! Вэлентайн… Как перед ней извиниться? Истина слишком сложна. Она сама только что начала свыкаться с ней. Ладно, завтра что-нибудь придумаю, решила она и подняла телефонную трубку.
* * *
Мэгги приехала в «Магазин грез» сразу после свидания — она обедала с одним из актеров и убеждала его до вручения наград не подписывать контракт на следующий фильм, как бы ни наседал на него встревоженный агент. Актер будет ей благодарен всю жизнь, когда с «Оскаром» в руках сможет запросить за роль, на которую едва не согласился двадцать четыре часа назад, на три четверти миллиона долларов больше. Ну и утро выдалось! На каждую награду претендовало по пять кандидатов. Некоторые из нескольких десятков сделанных Мэгги телефонных звонков несли безошибочную весть: «Хватай деньги и смывайся». Другие советовали: «Подожди и посмотри». Не все принимали советы Мэгги, но все потом ее вспомнят. За одно это утро ее легендарность выросла от мифических до мистических размеров. Мэгги Макгрегор отлично знала, как работает кинобизнес, мало кто на свете знал это, скорее всего, она одна.
Вэлентайн хотела отправить платье Мэгги в костюмерную «Дороти Чендлер Павильона», где должно было происходить вручение наград. Последняя примерка состоялась несколько дней назад, но Мэгги пожелала примерить обновку перед Спайдером.
— Пусть он увидит его по телевизору, для этого оно и предназначено, — возразила Вэлентайн.
— Хочется посмотреть на его лицо, когда он увидит, что ты сделала, — самодовольно настаивала Мэгги. В ее круглых карих глазах светился юмор и острый ум. — У него челюсть отвиснет.
Но когда Спайдера разыскали и привели в студию Вэлентайн, он взглянул на Мэгги сквозь окутывавший ею пузырь, рассеянно провел пальцами по верхней половине ее великолепной груди и одобрительно кивнул, словно дотронулся до холодной гладкой статуи.
— Восхитительно! — Он улыбнулся слабым подобием своей прежней улыбки. Когда он смотрел на Мэгги, а затем коснулся ее, пузырь как будто стал прозрачнее, он почти не ощущал его и улыбнулся шире. — Раз в год я могу это допустить, Мэг. Иначе публика перестанет принимать тебя всерьез и будет с нетерпением ждать, пока одна или другая грудь вывалится наружу целиком. Удачи тебе сегодня, и не наклоняйся! — Он автоматически поцеловал ее и вышел из комнаты. В его грациозной походке явно сквозила усталость.
— Не заболел ли он? — встревоженно спросила Мэгги.
— Триппер, наверное, — фыркнула Вэлентайн. — Смотри, пышногрудая, этот вырез не даст твоим грудям взбунтоваться и удержит платье на месте. Не забудь, никаких драгоценностей! Я буду смотреть телевизор, так что не пытайся сжульничать. А теперь мне надо позвонить по телефону, пока здесь не начался бедлам. Сегодня на экране ты будешь лучше всех. Bonne chance!
Вэлентайн закрылась в небольшой комнате, где обычно чертила, и подошла к телефону. Ей нужно было позвонить Джошу. Вчера он звонил дважды, а ей было некогда поговорить с ним. Вчера вечером она так устала, что отключила телефон и велела телефонистке на коммутаторе принимать сообщения. Он позвонил, ему сказали, что она не отвечает на звонки, а сегодня он уже звонил снова, когда она была занята с Мэгги. Она медленно набрала его рабочий номер, надеясь, что он вышел на обед. Секретарша сразу соединила ее.
— Вэлентайн! С тобой все в порядке? Ты, наверное, так устала, бедняжка! — Его голос был полон заботы.
— Да. С ума можно сойти, но мне нравится, ты ведь знаешь. Если бы только каждая женщина, которую я сделала красивой, не уносила вместе с новым платьем несколько капель моей крови.
— Мне очень не нравится, что ты так тяжело работаешь. Билли не должна этого допускать.
— Она ничего не может поделать, ты знаешь. Я сама такая. Ведь могу же я отказать любой клиентке. Не волнуйся. — Вэлентайн понимала, что они беседуют, как полузнакомые люди. Она вздохнула, ожидая, когда услышит обязательные слова.
— Дорогая, сегодня вечером ты не слишком устанешь, чтобы поужинать со мной? — Тон его был небрежен, как всегда, словно им не о чем говорить.
Внезапно Вэлентайн почувствовала непреодолимое желание отодвинуть момент принятия окончательного решения хотя бы на день.
— Прости, Джош, но я уже падаю с ног, а день только начинается. Женщины будут идти сюда еще много часов подряд, и к вечеру я просто потеряю сознание. Не сегодня, дорогой, — завтра. Завтра я посплю подольше. Может быть, совсем не приду на работу. Понимаешь, Джош?
— Конечно. — Ему показалось, что он сидит за столом и ведет очень деликатные переговоры, но они идут так, как хочет он. — Возвращайся к работе.
Боже, подумал он, вот и говори после этого о сопротивляющихся женихах. Вэлентайн приходится соблазнять только для того, чтобы она согласилась согласиться на что-то согласиться. Да, но не за эту ли уклончивость он и любил ее? Не выпуская из рук трубку, Джош долго сидел, погрузившись в мечты о будущем, когда он каждый день будет приходить домой к ждущей его Вэлентайн, и когда-нибудь это станет обыденностью, чудесной, но все же обыденностью. Он достаточно знал жизнь, чтобы предвидеть это. Будет ли он скучать по тревожной двойной жизни, по радостям любви, которую удается держать в секрете от всего суетного делового мира? Простят ли когда-нибудь Вэлентайн подруги Джоанны и жены его коллег или ему придется заводить новых друзей? И каково это, снова через много лет поставить дома чан для пеленок? Их запах всегда ощущается, как бы ни был велик дом. Но нужно смотреть правде в лицо. Он слишком часто встречал мужчин среднего возраста, заведших вторую семью, чтобы полагать, что ему удастся избежать пеленок. Говорят, сейчас есть одноразовые, так что, может быть, чаны для пеленок ушли туда же, куда и плевательницы. Ну что ж, во всяком случае, когда они с Вэлентайн поженятся, он обзаведется семьей до конца дней своих. Одного раздела имущества в жизни ему достаточно. Обзаведется семьей. Странно, какой у этих слов заплесневелый привкус. При этой мысли Джош резко убрал руку с телефона, приказав себе не быть мальчишкой, и позвонил секретарше. Он не из тех, кто дважды раздумывает в последнюю минуту. Джош Хиллмэн — серьезный человек и, принимая серьезные решения, относится к ним всерьез.
В самом конце суматошного дня, когда все дамы оделись, причесались и упорхнули стайкой взятых напрокат лимузинов, вплыла Долли, напоминавшая отчасти яблоко в тесте, отчасти лунный луч. Взволнованный лохматый Лестер маячил возле нее, удаляясь не более чем на несколько сантиметров.
— Вэлентайн, — крикнула Долли, — я снова чувствую себя девочкой!
— Неужели? — Вэлентайн с усталой улыбкой всмотрелась в ребячески целомудренное лицо Долли. — И какому чуду ты это приписываешь?
— Ребенок опустился! О, ты разве не знаешь? За пару недель до родов ребенок опускается в предродовое положение. Всего несколько сантиметров, но такое облегчение! Честно, я чувствую себя, словно моя талия вернулась на место.
— Смело могу уверить, что не вернулась. Но она вернулась у Лестера. Он похудел килограммов на десять.
— Это предродовое напряжение, — простонал Лестер. — Оно мне передалось. А еще похмелье. Не спрашивай…
Вэлентайн позвонила на кухню и заказала для Лестера «Кровавую Мэри», чтобы привести его печень в порядок, а затем увела Долли с собой, чтобы одеть ее и предоставить ее волосы и грим в распоряжение Элен Сагино, профессионалки из профессионалов. Через сорок минут, когда Лестер прикончил две «Кровавых Мэри», появилась Долли, повергнув изумленного Лестера и присоединившегося к нему Спайдера на колени. Небольшая круглая голова Долли на длинной шее сияла, как яркая звезда, над клубящимся облаком платья туманного серо-голубого цвета, двенадцати оттенков, напоминая ее изменчивые глаза. Вниз от уровня лифа оно было усыпано тысячами мерцающих, вручную пришитых блесток. Длинную шею обрамлял несколько отстающий ворот, царственный и жесткий. Волосы были зачесаны кверху и тоже сверкали, а в ушах искрились большие бриллианты Билли. Казалось, Долли купается в свете прожекторов, хотя специального освещения в комнате не было. Она была похожа на сахарную фею, девять месяцев назад допустившую маленькую неосторожность. Знакомым был только ее смех, радостно подтверждающий, что колодец хохота неисчерпаем. Мужчины разинули рты от восторга и благоговения. Вэлентайн удовлетворенно рассматривала ее: модельер, знающий свое дело и не боящийся использовать приемы, проверенные тысячелетиями, может кое-чему научить даже природу. Лестер, сглотнув слюну, нарушил молчание:
— Мы опаздываем. Долли, у нас нет ни минуты. Эй, где ты взяла эти сережки?
— У Билли. Она одолжила их мне на счастье. Ты не поверишь, в каждой по девять карат!
— Господи, помилуй нас, грешных, — пробормотал Лестер. — Надеюсь, они застрахованы.
— Ой, мне и в голову не пришло спросить. Если это так серьезно, я бы их не надела. — Долли была похожа на одиннадцатилетнюю девочку, у которой отбирают любимую куклу.
— Ерунда, — весело сказала Вэлентайн, подталкивая их к двери. — Билли обидится. Идите — тыква вас ждет.
— Вэлентайн, — прошептала Долли, оборачиваясь для прощального поцелуя, — как ты думаешь, если это платье немного ушить, я смогу носить его потом?
— Мы сошьем из него по крайней мере два, обещаю.
Стоя у разных окон своего кабинета, Вэлентайн и Спайдер смотрели, как Долли и Лестер отъезжают в длинном черном «Кадиллаке», специально арендованном студией. Теперь во всем магазине, от подвала до чердака, не осталось никого, кроме них. Они помахали им на прощанье, хоть и знали, что снизу на них никто не смотрит, а затем повернулись друг к другу, на их лицах все еще светилась чуть ли не родительская гордость и радость — ведь они стали участниками сказки про Золушку. Впервые за много недель они обменялись теплыми взглядами.
— Долли победит, — ласково сказал Спайдер.
— Откуда ты знаешь? — Его спокойная уверенность озадачила Вэлентайн.
— Мне сегодня сказала Мэгги, перед тем как уйти отсюда. Но никто не знает, даже Долли. Это страшная тайна.
— О, чудесно! Эллиот, какая чудесная новость! — Вэлентайн с минуту поколебалась и объявила, не желая уступать: — Раз так, Вито победит тоже.
— Что? Кто тебе сказал?
— Билли. Но это тоже страшная тайна. Мэгги им сказала вчера ночью. Мне нельзя никому говорить. Билли сама мне сказала, потому что хотела кое за что извиниться, — проговорилась Вэлентайн, думая о чем-то другом.
— Ох уж эта Мэгги со своими страшными тайнами, — сказал Спайдер. — Черт возьми, Вэл, да это волшебство! Я начинаю… Вито, Долли, лучший фильм… Вэлентайн! Вэлентайн! Вэлентайн, что случилось? Почему ты так смотришь? Почему ты плачешь?
— Я так рада за них, — сказала она тихим, печальным, неискренним голосом.
— Это не слезы радости. — Тон Спайдера не допускал возражений.
Она не хотела открыться перед ним, и в воздухе, окружавшем его пузырь, запахло грозой. Она глубоко вздохнула, как человек, решившийся прыгнуть с тонущего судна, по телу пробежала дрожь. Полуобернувшись к нему, она что-то сказала так тихо, что он не расслышал. Внезапно и необъяснимо встревожившись, он потряс ее за плечо.
— Что ты сказала?
— Я говорю, я выхожу замуж за Джоша Хиллмэна.
— Черта с два ты выходишь! — ни мгновения не раздумывая, заорал Спайдер.
Как только он услышал ее слова, пузырь прорвался, спала невидимая пелена, которой он сам себя окутал, дабы приглушить удар, которого он месяцами ожидал. Спайдер с треском свалился вниз, в реальность, барьеры в мозгу рухнули, и во вспышке запоздалого озарения он увидел свет в конце тоннеля. Все чувства обновились, словно он сбросил с себя наваждение. Сердце с радостью сдавалось в плен. Даже в полумраке он ясно видел Вэлентайн. Она еще не заговорила, а он уже видел, что она пока не поняла.
— Ты снова указываешь, что мне делать?
— Ты его не любишь. Ты не можешь за него выйти.
— Что ты понимаешь в любви, — презрительно фыркнула она.
Ага, она все еще такая же глупая, каким был он. Знание, которое закипело вдруг у него в крови, в мозгу, в каждой клеточке, это знание он должен передать ей, он обязан долбить и втолковывать, пока не преодолеет ее высокомерное упрямство. Спайдер обуздал свое нетерпение, погасил влекущее пламя, с трудом оторвал взгляд от ее губ и заглянул в яростно оборонявшиеся глаза.
— Я так хорошо знаю тебя, что могу с одного взгляда понять, что ты не любишь Джоша. О боже, каким я был невероятным идиотом!
— Может, и был, Эллиот, но какое отношение это имеет ко мне? И к Джошу?
— Самое прямое, милая моя Вэлентайн. Всю-то жизнь ты воюешь… — Он взял ее за руки и крепко сжал в своих, заговорив тоном, которым приручают строптивого пони. — А теперь пойди сюда. Сюда, сядь на кушетку. Теперь, Вэлентайн, слушай меня и не перебивай, потому что я расскажу тебе одну историю.
Его глаза выражали так много — золотисто-синяя нежность, не желающая отступать, прозрачная ясность, торжество и искренность, и впервые в жизни все возражения вылетели у Вэл из головы. Она молча пошла за ним через всю комнату. Они сели, он не выпускал ее рук.
— Это история про двух людей, про молодого нахального жеребца, который думал, что все девочки взаимозаменяемы, и про маленькую собачушку, которая считала этого парня безнадежным пустозвоном. Лет пять или шесть назад они встретились и подружились, хотя она его и не одобряла. Они стали лучшими друзьями. Они влюблялись — так им казалось — в совершенно не тех людей, переставали любить их, но оставались друзьями. Время от времени они даже спасали друг другу жизнь. — Он умолк и взглянул на нее.
Она сидела, опустив глаза, но не перебивала. Она была так неподвижна, что даже Спайдер не догадывался, какая буря бушует в ее мыслях, какое удивление закипает в крови. Она старалась не сводить взгляда с его рук. Боялась, что если пошевелится, то потеряет равновесие и упадет.
— Вэлентайн, эти двое не понимали самого главного, они не знали, каким долгим и кружным путем входит в сердце любовь. Они были нетерпеливы, искали обходные пути, упускали случай, за делами не находили времени сделать шаг навстречу друг другу. Когда один говорил «да», другой отвечал «нет», но за эти годы, сами того не зная, они стали друг другу совершенно необходимы, постоянные, как… как Лувр.
— Постоянные? — Казалось, это слово вывело ее из зачаро-ванности. — Постоянные? Как ты при всех твоих девочках можешь говорить о постоянстве? — Она возражала неуверенно, в глазах стояла подозрительность.
— Во-первых, я был молод и глуп. Потом, их, наверное, было так много оттого, что ни одна не была той, кого я искал. Ни одна не была той, кого я на самом деле хотел. А ты, бог свидетель, ни разу меня не поощрила, так что я продолжал поиски. О, Вэлентайн, я всегда хотел тебя, только тебя, всегда хотел и буду хотеть. Боже, как я раньше это не замечал! Не понимаю. Проклятье, мне бы при первой возможности поцеловать тебя там, в Нью-Йорке, и мы бы не ходили пять лет вокруг да около. Эта наша ссора… Да я просто ревновал, ревновал, как свинья. Разве ты не догадалась?
— А почему ты меня так и не поцеловал, там, в Нью-Йорке?
— Наверно, я тебя побаивался. Боялся спугнуть.
— И сейчас побаиваешься? — В вопросе была тонкая насмешка.
Растеряв осторожность в лесном пожаре счастья, Вэлентайн находила в себе силы посмеиваться над мужчиной, которого любила с первого взгляда, отказываясь себе в этом признаться и будучи слишком гордой и упрямой, чтобы с кем-то за него состязаться.
— Ах, ты… — Он обнял ее, неловко, почти робко, и впервые поцеловал изогнутые губы, такие знакомые. «Наконец-то, — подумал он, — вот она, земля обетованная!»
Через минуту она осторожно отодвинулась.
— Ты прав, Эллиот, нам всегда не хватало времени.
Не в силах сопротивляться порыву, ее руки пробежали по его лицу, она гладила, гладила, гладила тело, которого давно до боли хотелось коснуться. Она взъерошила ему волосы, потерлась щекой о щетинистые бакенбарды, разминая и поглаживая кожу с ищущей страстью, так давно сдерживаемой и наконец нашедшей выход. Глаза Вэлентайн закрылись от радости: его лицо, фигура, запах — все теперь принадлежало ей. Она уткнулась носом в его шею, отчаянно вдыхая, покусывая, пробуя на вкус, впитывая его мужскую силу, как изощренный французский вампир.
— Ах ты, глупый увалень, зачем ждал так долго? Я бы трясла тебя, пока зубы не застучат, хоть ты для меня и слишком велик.
— Виноват не только я, — запротестовал он. — Ты месяцами была неприступна. При всем моем желании я бы до тебя не достучался.
— Но мы никогда этого не узнаем, правда? Идиот, ты мог бы попытаться поцеловать меня раньше. Во всяком случае, не старайся что-то доказать — все твои аргументы еще долго-долго будут использоваться против тебя.
Он не слыхал слов более радостных, чем ее угрозы.
— До конца нашей жизни?
— По крайней мере.
Снаружи темнело, горела только лампа на их общем столе. Спайдер начал расстегивать ее белый халат, его обычно ловкие пальцы сейчас неумело возились с большими пуговицами, пока она не пришла ему на помощь. При всем их опыте оба стали до смешного неуклюжи, будто каждый жест совершался впервые. И все-таки они раздевали друг друга так, словно по-другому поступить не могли. Когда они наконец разделись и легли на широкую замшевую кушетку, Спайдер подумал, что никогда не встречал такой цельности, такого совершенного единства. Маленькие груди с торчащими вверх сосками были такими же изысканно веселыми, задорно-самонадеянными, как и ее лицо. Волосы на лобке курчавились сильнее, чем на голове, но были такими же огненно-рыжими. Впервые нежно дотронувшись до них, он понял, что ему знакома эта упругость, мягкая спутанность, он ощущал их в мечтах. Он разглядывал ее обнаженное тело, а Вэлентайн, с такой ненасытностью покусывая его в шею за минуту до этого, лежала теперь неподвижно, отдавшись его взгляду, гордая, как взятая в заложницы принцесса, как награда за великую победу.
Рядом с его загорелым телом она была такая сверкающе-белоснежная, что Спайдеру показалось, будто она может разбиться, как фарфоровая статуэтка. Он погладил ее грудь, она обвила его тонкими юными руками и притянула ближе, перекинув гладкое бедро через его бок так, что он оказался пленен.
— Не шевелись, полежи так немного. Я хочу ощутить тебя целиком, рядом со мной, чувствовать твое тело, — шептала она, и он застыл неподвижно, свирепый нежный зверь. Они лежали на боку, прижавшись друг к другу, их дыхания сливались, пульс бился в такт, а тела, прислушиваясь, ощущали, как страсть сгущается, словно туман над озером, и окутывает их клубящимся одеялом. Они задыхались, по-прежнему лежа неподвижно, сгорая от любопытства и желания. Он понял, что она больше всего на свете хочет этого простого действия, за которым нет возврата, и вошел в нее, сразу, спокойно. Она была холодна. Потом глубоко и удовлетворенно вздохнула, и холодность исчезла. Она крепко сжала его, и неодолимое желание продолжать движение куда-то ушло, такой жаркой и тугой была мечта. Но Вэлентайн томно качнула тазом и вытолкнула его. Их охватило желание, необузданное, как вспышка молнии, заполонившее душу и тело, желание познать друг друга, соединиться, слиться. В мартовских сумерках, переходящих в ночь, они изобретали друг для друга любовь, а потом лежали смиренно, как язычники, вдруг познавшие истинную веру, так велико было их изумление перед тайной: вместе они сотворили нечто, чего ни один из них раньше не ведал.
Вэлентайн долго спала в объятиях Спайдера, похожая на экзотический букет розовых, красных и белых цветов, влажных и ароматных, в беспорядке брошенных на постель, отдаваясь ему во сне так же доверчиво, как отдалась наяву. Спайдер тоже мог бы уснуть, но ему хотелось смотреть на нее, он верил и не верил. Это была та же Вэлентайн, та же, но и другая. Он полагал, что хорошо знает ее, но не подозревал, что существует иная Вэл, таящая за обжигающей оболочкой сокровищницу глубокой, чистой нежности. Мир был наполнен радостным удивлением. Кабинет превратился в свадебный зал. Сможет ли он когда-нибудь сидеть напротив нее за столом и разговаривать о делах, не вспоминая, какой была эта комната? Сможет ли смотреть на ее белый халат, не испытывая желания снять его с Вэл? Если нет, улыбнулся про себя Спайдер, придется по-другому обставить кабинет, а ей на работе носить что-то еще.
Проснувшись на руках у Спайдера, Вэлентайн поняла, что эта минута — самая счастливая в ее жизни. Ничто уже не будет прежним. Прошлое улетело на другую планету. Поиски родины закончились — у них со Спайдером собственное королевство.
— Я долго спала?
— Не знаю.
— Который час?
— Не знаю.
— Но телевизор… награды… мы, наверное, их прозевали.
— Наверное… Ну и что?
— Конечно, ничего, мой Эллиот. Между нами, у нас всего сотни две клиентов в зрительном зале и на сцене. Скажем каждой, что она выглядела грандиозно.
— Ты всю жизнь собираешься звать меня Эллиотом?
Вэлентайн поразмыслила.
— Ты ведь не настаиваешь на Спайдере, правда? Почему бы не Питер? В конце концов, это твое имя.
— Нет. Ради бога, не надо.
— Я могу звать тебя «дорогой» или… лучше я буду звать тебя «мореход». Что скажешь?
— Зови как хочешь, только зови меня.
— О, милый!.. — Они расточительно одаривали друг друга поцелуями, неловкость исчезла, вместе они росли и крепли, словно сильное дерево. Наконец Спайдер задал вопрос, который должен был прозвучать:
— Что ты собираешься делать с Хиллмэном?
— Завтра я ему все скажу. Он и сам догадается, как только меня увидит. Бедный Джош, но ведь я ему сказала только неопределенное «может быть»…
— Но… ты мне так говорила… я думал, все решено.
— Я тогда еще не решила, не до конца… Я не могла.
— Так что, мне ты сказала раньше, чем ему?
— Получается, что так, да?
— Интересно, почему?
— Понятия не имею. — Она смотрела на него с божественной щенячьей ненавистью.
Спайдер решил оставить свои предположения при себе. Некоторые вопросы лучше не задавать, особенно если ответ известен.
— Подумать только, — сказал он, откинув ее волосы назад и открыв очаровательное небольшое лицо, — как все удивятся.
— Кроме семи женщин. — Из огромных зеленых глаз Вэлентайн брызнуло озорство.
— Эй, погоди! — воскликнул Спайдер, в нем вновь ожили подозрения. — Кому ты еще говорила?
— Как я могла рассказывать то, о чем не знала? Я имею в виду твою мать и шестерых сестер. Они, по-моему, все поняли, как только меня увидели.
— Ох, глупенькая милая Вэл, тебе это только кажется. Они считают, что я неотразим для всех женщин.
— Что верно, то верно, мореход, ты неотразим.
* * *
Билли провела в гардеробной весь день, задумчиво прохаживаясь, отгоняя лезшие в голову мысли и неутомимо просматривая разнообразные костюмы рассеянным, но все замечающим взглядом. В своих скитаниях по гардеробной она проверила даже шестьдесят пустых сумочек и набрала двадцать три доллара двадцать центов разменной монетой. Она чувствовала себя слишком ранимой, чтобы покинуть убежище, словно сменила кожу, но внезапно, вздрогнув, поняла, что Вито, наверное, уже дома и одевается для вечера, а она все еще прячется. Она давно сняла платье от Мэри Макфадден, чтобы не помять его, и надела любимый старый домашний халат славных времен из темно-шафранового шелкового бархата на подкладке из ярко-розовой тафты с ярко-розовыми манжетами. Наконец сообразив, который час, она отперла дверь и прошла в ванную. Она словно попала в цветущий сад, наполненный запахом земли и ароматами нарциссов, гиацинтов и фиалок в горшках, стоящих по периметру ванной, перемежаясь десятками розовых кустов, доставленных сюда из парников главным садовником. Их ветки были покрыты бутонами. Через две недели, рассеянно подумала она, кусты будут в полном цвету. Она позвонила горничной и прошла в спальню, ища Вито. Его не было ни в его гардеробной, ни в огромной, отделанной зелено-белым мрамором ванной, ни в сауне. Наконец она нашла его в гостиной, выходящей в их покои, внутренней комнате, обтянутой присборенной тканью богатых коричневых и желтых тонов, на которую бросали черно-золотые отблески старинная корейская ширма и японские кашпо семнадцатого века. В них росли восемь дюжин полураспустившихся танжерских тюльпанов. Он вышел из гостиной в буфетную, чтобы достать из холодильника, где хранилось белое вино, шампанское, икра и печеночный пашет, бутылку «Шато Силверадо». Похоже было, что он собирается поднять тост за себя самого. С тяжелого серебряного подноса на черном лакированном португальском столике Билли взяла второй бокал и протянула ему, лицо ее было безмятежно, а глаза пытались скрыть какое-то сильное чувство.
— О, дорогой, я так рада, что ты дома! Я опаздываю, но поспешу. Как прошел обед с этим мелочным занудой?
— Чертовски паршиво, — ответил Вито, — если говорить на том же языке, что и вы, богатые девчонки. Не стоит так переживать из-за этого буйволиного навоза. Мои бухгалтеры получили последние данные по «Зеркалам», и, оказывается, когда он пытался отобрать фильм, мы якобы превысили бюджет на пятьдесят тысяч долларов. Не верится?
— Я-то поверю, но все равно он мелочный зануда. Кто платил за обед?
— Он настоял. Я взял его за жабры, и он не мог отказаться.
«Обед обошелся ему всего в сорок долларов плюс полтора миллиона», — подумал Вито.
Вернувшись домой, он решил до завтра, пока не останется позади вручение наград, не рассказывать Билли об их пари с Арви. На эту ночь ей хватит его триумфа, ей не следует знать, что с его новой постановкой уже все решено, кроме визга бедного Арви. И, кто знает, возможно, Рэдфорд и Николсон действительно заинтересуются, ведь это книга года, а может, и десятилетия.
— Что ж, большего от него ожидать нельзя, — сказала Билли. Ее мысли были заняты чем-то, о чем Вито не знал, но настроение ее давно не было таким приподнятым.
— Могу ли я спросить, почему ты светишься, как новогодняя елка? — поинтересовался Вито.
— Боже мой, Вито, это великий день. Когда мне еще радоваться? В святки, в День взятия Бастилии, в день рождения Фиделя Кастро, в день, когда Эми Картер окончила восьмой класс? — Она вихрем носилась вокруг, халат ее развевался. Она выпила вино и, осушив бокал из бесценного старинного хрусталя, бросила его в камин. Он сверкнул тысячами осколков. — Наверное, во мне есть примесь казацкой крови, — сказала она, очень довольная собой.
— Скорее, примесь крови скаковой лошади. У тебя ровно пятнадцать минут на то, чтобы одеться и сесть в машину. — Он слегка шлепнул ее и, ошарашенный, увидел, как она, послав ему воздушный поцелуй, выскочила из комнаты. Сегодня в Билли что-то изменилось, и не только потому, что на ней нет сережек. В ней появилось могущество, ощущение тайной победы. Ее облик соответствовал его чувствам.
* * *
В Академии киноискусства в конце концов поняли, что, за исключением нескольких минут, которых страстно ждут, церемония вручения наград мало чем может развлечь публику. Сотни миллионов зрителей хотели видеть не пышность и роскошь церемонии, а знаменитые лица в минуты, когда обычный человек может им сопереживать, минуты напряженного ожидания, надежд, боли, затаенного разочарования, волнения, блефа и взрыва радости.
Служащие Академии разрешили съемочной команде Мэгги, вооруженной микрофонами и телекамерами, одетой, как полагается, в вечерние костюмы, расположиться в зрительном зале «Дороти Чэндлер Павильона». Это дало большие преимущества: вместо коротких мгновений показа звезд, сидящих в зрительном зале, да еще — наплывом — мигающих глаз знаменитостей крупным планом, которые к тому же обычно исчезали с экрана прежде, чем зрители успеют как следует их разглядеть, в этом году публику попотчуют обилием затяжных крупных планов и обрывков разговоров, подслушанных в минуты, когда зрители не замирают в ожидании. Помощники Мэгги так хорошо смешались с толпой, что скоро их совсем перестали замечать, и претенденты на «Оскара», сидевшие на удобных местах поближе к сцене, почти забыли, что их показывают в прямом эфире.
Билли и Вито направились к своим местам только после того, как Мэгги закончила брать интервью у прибывающих звезд, но им удалось успеть к началу церемонии. Мэгги ушла за кулисы. Она уже переговорила в костюмерных с артистами, представляющими победителей. Все от страха были так возбуждены, что обрушили на нее целые водопады слов. Теперь Мэгги с режиссером вернулась в контрольную рубку, чтобы освещать ход вручения наград. Мэгги разработала план, основанный на единственном указании, которое она дала своему войску.
— Если Слай Сталлоне почесывает зад, пока парень, которому вручают «Оскара» за лучшие звуковые эффекты, тащится по проходу, держите в кадре Слая до той поры, пока сукиному сыну не вручат статуэтку, и только потом переключайтесь на счастливчика.
— Мэгги, а как насчет его речи при получении награды? — спросил ассистент режиссера.
— Схватите на двадцать пять секунд — нет, лучше двадцать — и вернитесь к тому, что происходит в зале.
Шоу обещает быть захватывающим. Жаль, Академия явно больше не даст такого разрешения.
Те, кто смотрит церемонию вручения «Оскара» по телевизору, поистине попадают в плен: само небо не поможет человеку, которому во время телепередачи вдруг захочется прогуляться в туалет. Для таких не устраивают рекламных пауз, не делают ни секундного перерыва. Пока тянулась первая бесконечная заставка одного из претендентов на приз за лучшую песню, Билли погрузилась в задумчивость.
Ее мозг, подумалось ей, никогда не работал так логично. Прикидывая и размышляя о том, как она ухитрилась забеременеть, она невольно выпустила на свободу свои способности к рассуждению и теперь смутно ощущала, что они начинают брать верх над привычной импульсивностью. В список можно внести многое. Даже сегодня, взяв ручку, она услышала суровый, но любящий голос тети Корнелии: «Уилхелмина Уинтроп, подтяни чулки».
Теперь она понимала, что достигла середины жизни, и не хотела и дальше хватать, цепляться и молотить кулаками во все стороны, стараясь удержать свой мир на привязи, словно улетающий воздушный шар. Пора отпустить шар и самой улететь на нем, спокойно парить над новыми, широкими, солнечными просторами, слегка прикасаясь рукой к рычагам управления. Есть ли на воздушном шаре рычаги управления, рукоятка, веревки, что там еще? Не стоит волноваться, подумала она, по крайней мере, на шаре она будет не одна. Там будет ее ребенок, а потом и еще один. Она была единственным ребенком и не хотела, чтобы то же ожидало и ее дитя. Может, хватит троих? Если поспешить, время еще есть. Нет, сказала она себе, вот опять ты начинаешь за все хвататься и устраивать, придумываешь себе заботы. Пусть родится этот ребенок, а там посмотрим. Но в следующий раз смотреть будут она и Вито. А если она потратит несколько лет на роль Мамы Орсини? Если так случится, то может оказаться, что ей это нравится, осторожно подумала она, ощутив невольную дрожь радостного ожидания.
Песне поаплодировали, и два новых конферансье, красивый парень и красивая девушка, едва не заикаясь от волнения, попытались объявить победителя в конкурсе, как поняла Билли, на лучший мультипликационный фильм. Когда зазвучали названия фильмов и имена мультипликаторов, в большинстве своем чешские или японские, — артисты выговаривали их неправильно, губы у них дрожали, да репетировали они вообще или нет? — Билли вернулась к своим мыслям.
Будет легко, да просто неизбежно, прикрывшись плодовитостью, погрузиться в радости материнства, но теперь она слишком хорошо знала себя, — это знание пришло вовремя, не опоздав ни на минуту, — чтобы вообразить, что сможет сколь угодно долго удовлетворяться поздним материнством. Что, если она, лишившись возможности управлять Вито, попытается компенсировать это, управляя своим ребенком — детьми — ребенком? Такой соблазн возникнет, а она не очень-то стойкая перед соблазнами, но этого допустить нельзя. Вито принадлежит только самому себе, а отсюда следует, что его дети тоже будут принадлежать только самим себе. Ей может не нравиться это недавно пришедшее знание, но придется привыкать жить с ним. Пора бы уж. Нет, единственный человек, для которого она всегда будет на первом месте, кто всегда будет принадлежать ей, это она сама.
Давным-давно ушли те дни, когда для Эллиса она была важнее всего. Не так давно ушли дни, когда она могла отделять жизнь тела от остальной жизни и решать, как ее вести, сохраняя не больше хладнокровия, чем возбужденная сучка. Все мужские члены многочисленных медбратьев, включая Джейка, можно было обозначить одним подходящим для этого словом: инструменты. Детали машин. Пенис Вито нужно было называть другими словами, уклончивыми, викторианскими: член, орган, как рука — телесный член, как сердце — орган. Когда он был в ней, это был не просто «он», это был Вито, любовь всей ее жизни, что бы ни ждало впереди.
Билли снова переключила внимание на сцену: четыре одинаковых чернобородых джентльмена получали «Оскаров». Мультипликаторы? Раскольников, Рампельстилцкин, Расемон и фон Рундштедт? Разве нет? Но они из Торонто, значит, мультипликаторы. Все идет своим чередом.
Следующими награждали претендентов на лучшие костюмы. Билли смотрела, образы, мелькавшие на огромном экране, отвлекали ее от потока мыслей. Когда объявляли победителя… Неужели Эдит Хед получит девятого «Оскара»? Нет, не Эдит, на этот раз другой модельер. Как ее угораздило сегодня, в такой вечер, надеть похожее на доспехи блестящее платье?.. Билли снова поплыла по волнам внутреннего монолога.
Сердцевину ее жизни составляла серьезная дилемма. Она могла выразить ее одной фразой. Если она хочет оставаться замужем за Вито, а она хочет, и при этом испытывать обиды, ревности и боли, но не больше, чем положено в браке, ей нужно найти в жизни постоянный интерес, который не будет зависеть от него. Может, это и есть тот компромисс, о котором мудрено поведала ей Джессика?
Ей не нужно составлять список в духе тети Корнелии, чтобы понять, где, в какой области искать этот интерес. Все указывает на «Магазин грез». Она его придумала. Она добилась, чтобы дело пошло на лад. Честно говоря, она чуть все не испортила. Если уж она ошибалась, то это становилось не просто промахом, это превращалось в богом проклятое произведение искусства, дьявольский шедевр. Но она поняла, что ошиблась, и наняла Вэлентайн, чтобы поправить дело. Вэлентайн появилась вместе со Спайдером, у которого хватило воображения поставить магазин на ноги, но это ничего не значило бы, если бы она, как только он показал ей путь, не окунулась в работу с головой. Другими словами, она сама признает, что у нее неплохие исполнительские способности.
Билли прервала самовосхваления, когда подошел черед наград за лучшую операторскую работу. В числе претендентов был Свенберг, и она затаила дыхание. Черт. Джон Алонсо. Бедный Пер, но он был так счастлив, что его имя фигурирует в рекламе «Зеркал», да к тому же у него уже есть два «Оскара».
Зазвучала еще одна песня, достойная мюзик-холла «Радио-Сити» 1950-х годов, — где они такое откапывают? — и голова Билли наполнилась идеями, словно там загорелся праздничный фейерверк. В мире еще немало богатых женщин, которые живут слишком далеко от «Магазина грез». Она откроет филиалы универмага на всех континентах. Рио давно готов, Цюрих, Милан, Сан-Пауло, Монте-Карло — все эти города полны богатых, скучающих, элегантных дам. Мюнхен, Чикаго, Даллас или Хьюстон.
И Нью-Йорк. О, Нью-Йорк! Однажды, лет шесть назад, Джерри Статц за обедом рассказывала ей, почему не открывает филиал «Бендела». Она сказала, что ни в одном городе Соединенных Штатов, кроме Нью-Йорка, не найдется достаточного количества женщин, способных понять и поддержать торговый стиль «Бендела». Она с удовольствием поучит Джерри уму-разуму. Стиль «Магазина грез» не ограничивается рамками авангардного шика, как «Бендела». Его можно менять, переориентировать, приспособить к потребностям любой столицы, если в стране, где расположен город, достаточно обширен класс бездельников.
У Билли закололо в кончиках пальцев — так взволновали ее мечты. Посетить все эти города, отыскать места, договориться о земле, заключить контракты, найти и пригласить архитекторов, нанять отделочников, проконсультироваться, изучить привычки местного высшего общества. Каждый «Магазин грез» будет не похож ни на один магазин в мире, только на свой прототип в Беверли-Хиллз. Нужно обучить продавцов, найти покупателей, нанять управляющих: бесконечность новых аранжировок одной главной темы — «Магазин грез». На всю жизнь хватит. Билли задрожала от восторга. Она поняла, что чувствует Вито, когда готовится к съемкам нового фильма. Он, конечно же, не перестает любить ее, просто проникается страстью к делу, которое не имеет к ней отношения, но ни в коей мере не покушается на ее место в его жизни. О, как чудесно! Но всему свое время, а то воздушный шар окажется перегружен и упадет на землю.
Вито легонько толкнул ее локтем. Она, казалось, отключилась, о чем-то задумавшись, а скоро будут объявлять лучшего режиссера. Билли сразу насторожилась и сама удивилась приливу волнения. Файфи ей очень нравился. Два конферансье — боже, кто их выбирал? — совершенно завязли в своих шутках, глупых и плохо заученных, и не торопились переходить к содержимому конвертов. Садизм какой-то. Затратить пять минут на то, чтобы прочитать пять имен. Ритуальная возня с конвертом тянется чуть ли не вечность. Как могут два нормальных человека не суметь вскрыть один конверт? Фиорио Хилл. Бедный Файфи! Но почему Вито так подскочил? Да это же Файфи! Глядя, как знакомая фигура, едва узнаваемая в элегантном коричневом бархатном костюме, взбегает на сцену, Билли спросила себя, неужели она никогда не слышала полное имя Файфи. Или она слишком погрузилась в свои мысли, чтобы сообразить?
Слава богу, еще одна песня. Тайм-аут. Жаль, что она не захватила карандаш и блокнот. Нет, нет-нет. Не то. Именно этого делать не надо. Она понимала, что, если в порыве сжимающей нутро алчности запишет хотя бы названия городов, где собирается открыть филиалы магазина, то потом часами будет висеть на телефоне и жадно командовать, раздавая приказы брокерам по недвижимости, хватаясь за подходящие участки, сгорая от жажды поскорее начать, сходя с ума от нетерпения скорее увидеть, как ее идеи воплощаются в жизнь. Нет, торжественно заявила она себе, она достаточно изменилась, чтобы заметить, с какой легкостью готова совершить эту ошибку. И даже чтобы ее избежать. Бегло, но неумолимо Билли перечислила в уме вещи, которые в жизни пожирала без разбора: сначала, давным-давно, еда; потом, в Нью-Йорке, — все эти парни; потом, после встречи с Эллисом, — годы богатства, путешествий, слишком много домов, драгоценностей, все это свалилось на нее, когда она была так молода, и к тридцати годам она пресытилась; потом — одежда, горы одежды, на девять десятых ненадеванной; наконец — опять мужчины, Джейк в купальне, остальные в студии. У нее всего было слишком много, слишком, слишком много, большей частью все было лишено аромата, проглочено не жуя. Теперь она знала, что должна делать. Дни неудовлетворенной алчности ушли, впереди были годы разумного, осознанного выбора приоритетов. Очень по-бостонски. Значит, она не совсем вытравила Бостон из своей души.
Билли решила не повторять ошибку и не пытаться планировать будущее «Магазина грез» в одиночку, держа все в тайне и стяжательски ею наслаждаясь. Ей для этого не хватит ловкости. Чтобы это признать, нужны исполнительские способности. Она непременно должна во все посвятить Вэлентайн и особенно Спайдера. Они станут вице-президентами новых филиалов, новой компании, которая будет создана, с большей зарплатой и большей долей в прибыли. Кто знает, может быть, это даже утешит Спайдера, излечит от тревог, что его мучают.
Вито резко ущипнул ее, возвращая в огромный переполненный зрительный зал. Он шепнул ей на ухо: «Что, черт возьми, случилось с Долли?» — и указал на Долли, которая сидела на несколько рядов впереди них.
На подиум только что поднялись два конферансье, представляющих лучшую актрису второго плана. Они стояли молча, не произнося ни звука, ярко накрашенные лица застыли в парализующем смущении, они смотрели со сцены вниз на пол театра, где Долли стояла на ногах и в тишине что-то говорила. С соседнего кресла неуклюже поднялся тяжеловесный мужчина. Это было невообразимо. Что это — протест, не ко времени предпринятая выходка в духе Марлона Брандо? Весь зрительный зал смотрел на Долли, понимая, что в отлаженном механизме вручения наград что-то сбилось. Должен был наступить момент священной неопределенности. Традиция диктовала ей, как и всем претендентам, сидеть тихо, с суровым отрешенным видом, храня спокойствие, и быть готовой фальшиво улыбнуться или медленно вспыхнуть от радости, «не веря своим ушам». Вместо этого она вскочила и что-то говорит, похоже, волнуясь. Тогда Мэгги в считанные секунды направила на нее телекамеру и микрофон. Теперь зрители в «Дороти Чэндлер Павильоне» не слышали того, что слышала вся телеаудитория, поэтому многие встали и вытянули шеи в сторону Долли.
— Ну, Лестер, Лестер, дорогой, не надо расстраиваться… всего лишь воды отошли — времени еще полно… о, боже, бедная Вэлентайн, я погубила платье!..
Она направилась по проходу, за ней следовала телекамера и человек с микрофоном. Позже Билли говорила, что, если бы камера оказалась спереди, все выглядело бы гораздо пристойнее и несомненно, красивее, но оператор мог бы с одного взгляда распознать ракурс, снимок с которого войдет в классику. Но вид Долли сзади… огромное мокрое пятно на платье цвета морской пены, ручей околоплодных вод, который тек за ней, пока она не торопясь следовала к выходу, стоили дороже, чем тысячи снимков ее лица. Тем более что она никуда не спешила, вертела головой во все стороны, разговаривая с публикой:
— Будьте добры, посмотрите, нет ли на полу сережки? Одной не хватает, она, наверное, куда-то закатилась. Прекрати, Лестер, не о чем беспокоиться, просто поищите все сережку, в ней бриллиант в девять карат, а я не уверена, что она застрахована. Что, Лестер? Не дури, зачем говорить, что он фальшивый, Билли фальшивые не носит. Нет, Лестер, быстрее я идти не могу, ведь здесь подъем, разве не видишь, нет, не пытайся взять меня на руки, я вешу больше тебя… Ну и ну, это должно было случиться не раньше чем через неделю, честно, но пузырь почему-то прорвался. Я не думала, что это случится здесь… — Она хихикнула. Она хихикала снова и снова.
В миллионах гостиных во всем мире люди, прильнувшие к экранам, засмеялись. Никогда в истории не смеялось столько народу одновременно, как в тот день, когда Долли Мун совершила свой исторический уход с «Оскара».
* * *
Билли смотрела на все это в шоке. С каким лицом Долли шла мимо нее! Ей не забыть это выражение давно ожидаемого восторга, она проходила, сосредоточившись на единственной важной задаче, справляясь с замешательством в своей собственной безыскусной манере, которая всегда в конце концов срабатывала. Долли, ее подруга Долли знала тайну?! Она терпеливо ждала, и наконец это случилось, хоть и раньше времени. А какая разница? Никто, даже она, понимала Билли, не может сделать так, чтобы в жизни все шло гладко. Может, это и к лучшему? Все равно выбора нет. Забавно в конце концов понять ту истину, что даже при ее богатых возможностях есть вещи, над которыми она не властна. И никто не властен. Ей сразу стало легче. Она чувствовала, как ослабевают тугие пояса, сжимающие место, которое она привыкла называть животом, но к которому теперь придется относиться с большим уважением.
Когда стихла суматоха из-за сережки, конферансье объявил «Оскара» Долли, и его впопыхах выдали Файфи, по щекам которого от смеха струились слезы. Потом перешли к награждению лучшего актера, лучшей актрисы и лучшего фильма. Вито крепко сжал руку Билли. Пока ждали вручения награды лучшему актеру, Вито прикидывал, кто будет исполнять главные мужские роли в «Стопроцентном американце» в случае, если Рэдфорд или Николсон откажутся, а Билли вновь погрузилась в свои мысли, плывя по воле волн. Были ли в семье Вито близнецы? А пока лучшая актриса произносила признательную речь, Билли задумалась, нужно ли для магазина в Рио переводить название на испанский или оставить его по-английски. Вито в этот момент размышлял о процентах прибыли, которые он может упоминать, ведя переговоры о новом фильме.
В минуту ожидания, когда праздничная лихорадка достигает предельного накала, когда конферансье спускаются с подиумов, чтобы зачитать победителя конкурса на лучший фильм, Вито вдруг вспотел. Вдруг Мэгги ошиблась? Господи, ему придется покупать права на книгу из собственной прибыли от «Зеркал», которая наконец начала расти. Ну да один черт! Он пожал плечами и улыбнулся. Так или иначе — а когда Мэгги ошибалась? — книгу приобретать надо. Она написана специально для того, чтобы он ее поставил. Он это понимал.
В последнюю минуту паника миновала Билли. Сегодня утром Долли, не в силах удержать в себе радостную новость, первым делом позвонила ей и все выболтала. Но Билли не хотела говорить об этом Вито, потому что, если выяснится, что сразу несколько человек вскрыли конверт перед презентацией, это может в чем-то принизить значимость «Оскара». И о ребенке она не расскажет ему до завтра, когда слава сегодняшнего вечера уже не будет так сиять ему. Для любящего детей Вито эта новость затмит любой деловой успех. И теперь, чувствуя, как напряглась рука Вито в ее руке, она велела себе быть честной. Уилхелмина Ханненуэлл Уинтроп Айкхорн Орсини не имела ни малейшего намерения делить эту радость с какой-то позолоченной статуэткой, которую в своей безграничной мудрости преподнесет Академия.
— Найдет ли кто-нибудь твою сережку? — вдруг шепнул ей на ухо Вито, когда конферансье начали зачитывать список пяти фильмов и их продюсеров.
— Ну ее, эту сережку, — сказала Билли, крепко целуя его. — У нас и без нее есть о чем позаботиться.


Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Школа обольщения - Крэнц Джудит

Разделы:
12345678910111213141516

Ваши комментарии
к роману Школа обольщения - Крэнц Джудит



Роман очень интересный. Читайте и наслаждайтесь. Нравится время от времени перечитывать все романы Крэнц Джудит. Пишет великолепно, перевод изумительный.
Школа обольщения - Крэнц ДжудитРузалия
12.12.2013, 17.35








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100