Читать онлайн Серебряная богиня, автора - Крэнц Джудит, Раздел - 14 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Серебряная богиня - Крэнц Джудит бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.52 (Голосов: 33)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Серебряная богиня - Крэнц Джудит - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Серебряная богиня - Крэнц Джудит - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Крэнц Джудит

Серебряная богиня

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

14

Из всех возможных различий во вкусах, привычках, интересах и привязанностях существует одно, сильнее прочих разделяющее людей на два лагеря: это их отношение к лошадям. Люди могут любить собак или кошек, но не чувствовать при этом, что их существование заметно отличается от тех лиц, кто равнодушен к подобным животным, но лишь лошадники не только отказываются понимать людей, не разделяющих их пристрастия к лошадям, но для них и сама мысль о том, что таковые субъекты существуют на свете и составляют большинство, понуждает их усомниться в будущем человечества. В своей обычной жизни лошадник может быть главой государства или безработным, но лошади для него — страсть, единственный смысл существования.
— Ты глупое, бестолковое, бессловесное животное, — тихо говорил Патрик Шеннон своей лошади. Патрик брал частные уроки верховой езды в открытом манеже при конюшнях, расположенных в Пипеке. Весь последний месяц его личный шофер привозил его в школу верховой езды каждый вечер, сразу после окончания напряженного рабочего дня в «Супракорп» — корпорации с двухмиллиардным оборотом, где Патрик был президентом и главным управляющим. Ради этого он пожертвовал своей светской жизнью и игрой после работы в сквош в университетском клубе. Ради этой раздражавшей его, унизительной процедуры обучения тому делу, в котором он никогда не сумеет добиться настоящего успеха. В свои тридцать восемь лет Патрик Шеннон был настоящим атлетом, всю жизнь игравшим в мяч и любые игры, так или иначе связанные с мячами. У него, выросшего в сиротском приюте, всегда находилась возможность поиграть в мяч, но не было и не могло быть никакого опыта общения с лошадьми. Он ненавидел этих тварей, которые пускали слюни, храпели и фыркали, норовили повернуть голову и ухватить его за ногу своими ужасными огромными зубами, кобенились, словно глупые молодые девушки при виде того, что им не нравилось.
Цепь событий, приведшая Патрика Шеннона к верховой езде, прослеживалась четко. Ему в голову запала мысль о том, чтобы «Супракорп» приобрела еще одну компанию по торговле недвижимостью, единственным владельцем которой был Хэмильтон Шорт. Хэм в ходе переговоров пригласил Шеннона в следующем месяце провести уик-энд в его поместье в Мидлбурге, штат Виргиния. Шорт, будучи уверен в том, что Шеннон занимается верховой ездой, что-то пролепетал про «небольшие конные прогулки», а Шеннон, поторопившись принять приглашение, слишком поздно сообразил, что ничего не сказал о том, что не умеет ездить верхом. Итак, с того момента, как Шеннон принял приглашение Шорта, верховая езда стала для него вызовом, а фрондировать, не считая риска, он любил больше всего на свете.
Шорт сказал, что у него намечены очень приятные прогулочные маршруты. Шеннон велел одному из своих секретарей навести справки об этом имении, и тот доложил, что оно называется «Плантация Фэрфакс» и занимает семьсот двадцать девять гектаров. Там имеется собственная взлетно-посадочная полоса для частных самолетов, а имение обслуживают двенадцать человек прислуги, и оно стоит, по самым скромным оценкам, четыре миллиона долларов.
От Шеннона не потребовалось больших усилий, чтобы понять: если ему придется скакать верхом по площади почти в восемьсот десять гектаров, то он вынужден будет проводить в седле не один час. Шеннон был умным человеком, известно, что умный ирландец по уму даст сто очков вперед любому другому представителю человеческого племени. Один самый уважаемый Шенноном ирландец, а именно Джордж Бернард Шоу, как-то сказал: «Если бы жизнь состояла из одного счастья, то это никто не смог бы. выдержать. Это был бы конец света». Пэт Шеннон мрачно усмехнулся, вспомнив его слова, и в пятидесятый раз за вечер послал свою лошадь в легкий галоп.
— Вы делаете успехи, — сухо произнес Чак Байере тоном, отнюдь не соответствовавшим содержанию его реплики.
У него никогда прежде не было подобного ученика, и он надеялся, что такой ученик больше никогда не появится. Шеннон заявил, что желает научиться ездить верхом. Ради бога, тысячи людей уже научились этому. Но никто прежде не требовал, чтобы его научили ездить рысью уже к концу первого занятия, легким галопом — к окончанию второго и настоящим галопом — к концу третьего.
Байере предупредил, что это невозможно и что Шеннон в конце концов переломает себе кости, а затем заставил его подписать документ, гласивший, что конюшня не несет ответственности за любые травмы ученика, но что Шеннон, в свою очередь, отвечает за любые травмы лошади. Однако этот чудак действительно галопировал уже после трех уроков.
Неумение ездить верхом скорее всего послужило для Шеннона своего рода вызовом, на который он должен ответить, неким препятствием, которое необходимо преодолеть. Он приезжал на занятия полностью сосредоточенным и брался задело, словно каторжник. Шеннон ненавидел часы, проводимые им в манеже, столь же неистово, сколь Байере ненавидел учить его.
За весь месяц у них лишь однажды случился разговор, выходящий за рамки формальных отношений ученика и тренера. Как-то раз Байере заметил, что Шеннон сильно прихрамывает в своих новых сапогах, приобретенных у «М. Дж. Ноуд Инк.», солидной фирмы, снабдившей его также великолепной одеждой для верховой езды.
— Какие-то проблемы с сапогами, мистер Шеннон? — не без злорадства заметил Байере.
— Стер лодыжки до крови, — равнодушно ответил Шеннон, говоря об этом, как о чем-то несущественном. — Полагаю, что так бывает всегда, когда разнашиваешь новые сапоги.
— Совсем необязательно, но далеко не все переносят это так стойко, как вы.
— Какой размер обуви носите вы, мистер Байере?
— Двенадцатый.
— Это мой размер. Не продадите ли мне свои сапоги?
— Что? Нет, мистер Шеннон, вряд ли вам понравятся мои сапоги.
— И все же они мне понравились. Это как раз то, что мне надо. Прекрасная кожа и хорошо разношены. У нас с вами один размер, а у вас наверняка есть еще несколько пар.
— Разумеется.
— Я заплачу столько, сколько вы скажете, Байере, но я хочу купить ваши сапоги. Готов заплатить за них вдвое дороже, чем заплатили вы при покупке, нет, черт побери, втрое.
— Вы в этом абсолютно уверены, мистер Шеннон? — спросил Байере, не подавая виду, насколько он оскорблен.
— Господи, ведь это просто сапоги, а не какая-либо святыня! — воскликнул Патрик, не замечая собственной наглости. Все три последних часа он испытывал страшную боль, но ни за что на свете не признался бы в этом.
— Они — ваши, — отрывисто бросил Байере. — Отдаю даром.
Он многим занимался в своей жизни, но никогда не торговал поношенной обувью.
— Спасибо, Байере, — ответил Шеннон, — я высоко ценю вашу щедрость.
Он считал, что Байере поступил так, как обязан был поступить мужчина в подобной ситуации, как бы он ни пожалел затем об упущенной выгоде. Бизнес есть бизнес. Шеннон не имел ни малейшего представления о том культе вещей и о трепетном отношении ко всем кожаным штуковинам, который царит в мире лошадников.
Скряга ты, Пэт Шеннон, что бы ты там ни воображал о себе, мать твою, думал Байере, вручая ему свои поношенные сапоги.
Многие люди, бывшие рядом с Шенноном в разные периоды его жизни, не очень лестно думали о нем, и все они рано или поздно убеждались в том, что самые худшие их предположения на его счет оказывались верными. Мало кто из них любил Шеннона, но, если бы даже тот узнал об этом, вряд ли он сильно удивился. Его это мало заботило, тем более что, карабкаясь все выше, он даже не вспоминал имен этих людей. Он был авантюристом чистой воды и всего, чего он достиг, добился сам, следуя только им самим намеченным планам и ни у кого не прося советов.
Мало кого в деловом мире Шеннон считал себе равным. По крайней мере, ни один, кто унаследовал свое состояние от родителей, как бы велико оно ни было, не мог быть причислен в его глазах к этой избранной группе. Они должны были сделать себя сами. Бог видит, он же сумел!
Еще находясь в сиротском приюте, Шеннон удостоился стипендии для продолжения образования в частной католической школе для мальчиков имени Святого Антония. Эту стипендию для мальчиков-сирот, обнаруживших отличные способности в учебе и спорте, учредил бывший воспитанник школы, пожилой бездетный миллионер. Очутившись в школе Святого Антония, Шеннон впервые попал в совершенно новый мир, который ему предстояло завоевать. Ему были незнакомы те мальчики-из высшего среднего класса Восточного побережья, среди которых он оказался; все, что те считали само собой разумеющимся, было для него непознанной страной. Первые два года он наблюдал, прислушивался, изучал, чувствуя себя гораздо уютнее в компании взрослых преподавателей и воспитателей, чем среди своих сверстников. Благодаря няням из приюта, обучавшим его, он всегда говорил правильно; к тому же, на его счастье, в школе считалось обязательным ношение формы, и все мальчики были одеты одинаково. Он привык к тому, что его черные волосы должны быть коротко подстрижены, что его агрессивность на футбольном поле и способности к бейсболу только приветствуются, и к тому, что, как бы ни изнурял он учебой свой мозг, предпочтительнее демонстрировать знания и интеллект во время экзаменов или в контрольных работах, а не в классной комнате.
С юных лет он готовил себя к тому, чтобы прорваться наверх. Пэт Шеннон очень тщательно выбирал среди товарищей тех мальчиков, с которыми хотел бы подружиться, и наметил для себя одноклассников, выделявшихся среди остальных не столько выдающимися способностями, сколько наличием характера. К моменту окончания школы у Пэта было шестеро друзей, с которыми он не расставался. Верность друзьям была его религией. Если бы кто-то из друзей попросил его без объяснения причин, скажем, послезавтра днем встретиться, например, в Сингапуре, Пэт обязательно был бы там к назначенному сроку. И его друзья отвечали ему тем же. Лишенный в детстве семьи, он создал ее для себя из своих друзей. Этот жестокий человек имел любящую душу, но предпочитал, чтобы его любили немногие, и в этом была его сила.
В детстве Шеннон был высоким, крепко скроенным мальчиком, быстрым и резким, как леопард. Его внешность не оставляла сомнений в его происхождении. Он являл собой классический тип брюнета-ирландца с иссиня-черными волосами, широко расставленными темно-синими глазами, тяжелыми густыми бровями, высоким лбом и белой, легко красневшей от прилива крови кожей, а его улыбка была столь открытой и обезоруживающей, что могла легко заставить собеседника позабыть о его остром уме, хотя это было отнюдь не безопасно.
В старших классах он стал старостой, капитаном футбольной команды и первым учеником по всем предметам. Он сумел добиться максимальной стипендии для поступления в Тьюлейн и окончил его в три года за счет напряженных занятий, оставаясь в школе каждое лето и резко сократив занятия спортом, ограничившись только футболом. К двадцати трем годам Патрик Шеннон, выпускник Гарвардской школы бизнеса, был готов завоевать мир.
За неделю до окончания Гарварда его заметил и нанял на работу Нэт Темпл, человек несколько десятилетий назад основавший корпорацию «Супракорп». Шеннон отвел себе десять лет, чтобы достичь положения, близкого к самому верху в структуре корпорации. Первые три года он был обречен на совершенно нещадную, изнурительную работу. Навещая своих друзей, Пэт Шеннон убедился в том, что для хорошей жизни требуются время и деньги, но, по его расчетам, у него до тридцати лет не должно было появиться ни того, ни другого. Хотя его манили удовольствия жизни, врожденная самодисциплина и вошедшая в плоть и кровь целеустремленность вынуждали его не отступать от намеченного плана. Он никогда не рассчитывал жениться на деньгах, хотя среди сестер его друзей и одноклассников было немало таких, кто бы мог предоставить ему подобную возможность, но в браке такого рода его ничто не привлекало. Он должен был сам всего добиться. Потребность в самоутверждении проявлялась в нем сильнее всех остальных чувств, и каждая новая победа, одержанная им, заключала в себе новый вызов, на который он обязан был ответить. На жизненном пути Шеннона словно никогда и не было ни одного плато, ровного места, на котором он мог бы отдохнуть и, оглянувшись назад, прийти к выводу, что все победы уже одержаны, игра сделана и он достиг всего, к чему стремился.
Теперь, к своим тридцати восьми, он был на гребне успеха. Нэт Темпл, который первым разглядел потенциальные возможности Шеннона, три года назад оставил место президента корпорации, сохранив за собой должность председателя правления, предоставив Пэту возможность самому руководить компанией дальше. С момента назначения Шеннона на этот пост корпорация начала бурно расти. Стоимость акций компании за это время выросла вдвое.
Многие влиятельные держатели акций «Супракорп» до сих пор не целиком доверяли Шеннону. У него были враги. Были люди, которым стали ненавистны его молодость и достигнутые им успехи, ибо такие люди не любили никакого риска. До поры до времени его недруги помалкивали, но следили за ним и ждали удобного момента, чтобы спихнуть Шеннона, как только он предоставит им такую возможность.
Шеннон обладал теперь всеми материальными доказательствами своих достижений: ему принадлежали апартаменты на верхних этажах небоскреба Юнайтед-Нейшнс-Плаза. Теперь Пэт был членом трех клубов: «Сенчюри», «Ривер» и университетского; он владел собственным домом в Ист-Хэмптоне, где у него почти никогда не было времени бывать. А еще ему предстоял неизбежный развод с женщиной, которую ему следовало бы узнать лучше до того, как жениться на ней, красивой и общительной.
Хорошо, что у них не было детей. В противном случае их развод скорее всего не состоялся бы, поскольку Шеннон, не будучи религиозным человеком, тем не менее хорошо помнил и никогда не мог забыть одиночества сироты, оставленного родителями. Когда его короткий брак распался, он позволил себе несколько романов, завоевывал очередную избранницу с откровенным физическим желанием и таким напором, с каким пожирает сухую осеннюю траву пламя от случайно оброненной спички. Он решительно запрещал себе влюбляться вновь, опасаясь новых страданий. Любовь — слишком большой риск даже для него, решил Шеннон.
Его детищем была «Супракорп» и сотканная ею паутина из различных дочерних компаний, производивших косметику, парфюмерию, продукты питания, а также сеть магазинов, телевизионных станций, фирм по продаже недвижимости. Еще его «детьми» были мальчики из Полицейской атлетической лиги, с которыми он втайне от всех проводил почти все свободные уик-энды. Он учил их житейской сметке, щедро делился с ними всем, что знал и умел, будь то удары по мячу, запуск воздушного змея или правила деления больших чисел.
Годы не изменили его улыбку. Она по-прежнему оставалась такой же открытой и неотразимо обаятельной, а его синие глаза светились прежним блеском. Но теперь две глубокие вертикальные складки залегли по краям губ, а широкий лоб, на который постоянно падали непослушные черные волосы, бороздили морщины.
Занимаясь с детьми, Патрик Шеннон не пытался обратить время вспять, он просто заново переживал свои юные годы, которых по-настоящему у него никогда не было. У него никогда не находилось времени для свободного, беззаботного существования. Зато, уверял он себя, у тебя было достаточно времени, чтобы обрести успех, влиятельность, богатство, познания и немного настоящих друзей, пусть даже ценой теперешней ностальгии по юношескому веселью и играм.
* * *
Когда Хэмильтон Шорт, умелый и удачливый торговец недвижимостью, заработал свои первые три миллиона долларов, он вложил их в долгосрочные казначейские облигации и забыл о них. В сорок два года, став обладателем небольшого брюшка и лысины, он уже имел за спиной десяток миллионов, с помощью которых ему не составило большого труда убедить Топси Маллинс, робкую, с пышными формами восемнадцатилетнюю девушку, происходившую из старинной, но обедневшей семьи из Виргинии, выйти за него замуж. В течение последующих восьми лет, пока интересы бизнеса вынуждали семейство Шорт переезжать из Далласа в Майами, а затем в Чикаго, Топси произвела на свет троих детей — все девочки, — а Хэм заработал еще несколько миллионов. По его подсчетам, личное состояние теперь приближалось к двадцати пяти миллионам, а его бизнес расцвел как никогда.
В свое время Топси на остатки семейных денег прошла обучение в знаменитой школе верховой езды, где познакомилась со многими девушками из богатых, известных в обществе семейств из Нью-Йорка и Лонг-Айленда. Она продолжала следить за карьерой своих подружек по модным журналам и колонкам светских новостей в прессе, испытывая безумную зависть и злобу. Она вышла замуж ради денег, но единственное, что дало ей замужество, — это три беременности и три переезда из одного, по ее мнению, провинциального города в другой, а потом и в третий.
Для Топси, страстно стремившейся попасть в высшее общество, принимая во внимание ее ограниченный кругозор, возможность быть вхожей в высший свет Нью-Йорка означала принадлежность к этому обществу. Но ей хватило здравого смысла, чтобы понять, насколько провинциалке сложно проникнуть в высший свет, тем более такой провинциалке, как она, опирающейся на поддержку нескольких полузабытых подружек и имевшей мужа, вряд ли способного украсить собой какой-либо прием. Поэтому она решила завоевать Нью-Йорк со своей территории, из Виргинии, где ее семья пользовалась известностью и уважением. По ее мнению, собственное имение в самом сердце огромной территории в Северной Виргинии, известной под названием Охотничья страна, помогло бы снять с нее клеймо обладательницы «новых» денег.
Когда Топси заявила Хэму, что наступило самое время приобрести имение в крошечном Мидлбурге, традиционно распадавшемся на две неравные части — миллионеры и их прислуга, ему в разговоре безжалостно было дано понять, что он может рассчитывать на свою привычную, удобную и хорошо организованную семейную жизнь только при условии, если у них будет приличное, очень приличное владение в Мидлбурге.
К двадцати пяти годам многообещающая в юности красота Топси расцвела во всем блеске. В течение семи лет замужества она, лишь ненадолго отвлекаемая рождением детей, занималась исключительно собой, оттачивая свою привлекательность. Ее каштановые волосы, кроткие глаза, пышная грудь, широкие бедра и тонкая талия оставались столь же неотразимы, как и в те времена, когда впервые покорили воображение Хэма Шорта. Хотя теперь Хэм нечасто наслаждался прелестями супруги, но тем не менее он не желал семейных проблем. Он не был слишком чувственным человеком. Одно быстрое занятие любовью в неделю или две — вот все, на что он претендовал, но он настаивал на том, чтобы у него в доме царили мир и покой, пока он зарабатывает свои очередные миллионы. Ему было все равно, Мидлбург или Майами, лишь бы Топси прекратила свое нытье по поводу отсутствия вокруг нее светского общества.
К счастью, Хэм Шорт продолжал успешно наживать свои миллионы и в последующие два года, поскольку расходы на содержание плантации «Фэрфакс» высасывали из него деньги, словно кит, пожирающий планктон.
Голова Хэма Шорта, владельца всего этого великолепия, в последнее время была занята куда более серьезными вещами. Предложение, полученное им от «Супракорп», было очень интересным. Если он согласится присоединить свою компанию по торговле недвижимостью к «Супракорп», ворочающей двумя миллиардами долларов, то пакет акций, который он получит, увеличит его состояние до такой отметки, что, вместо того чтобы думать, как ему заработать тридцатый миллион, он сможет оперировать цифрой в шестьдесят миллионов. Помимо того, это позволит ему избавиться от ежедневной рутины, от той работы, которую он выполняет практически в одиночку. Его дети — девочки, и ему некого вводить в семейный бизнес, поэтому присоединение к «Супракорп» позволит ему начать вести ту жизнь джентльмена, которую Топси постоянно стремится ему навязать. Но, с другой стороны, разве он желает утратить контроль над своим делом? Что может быть привлекательнее, чем ощущать себя владельцем собственной компании и обладать свободой в принимаемых решениях, как это происходит сейчас? Стоит ли превращаться в филиал «Супракорп» и быть одним из руководителей отделения под руководством Патрика Шеннона? Так ли уж он сам хочет жить как джентльмен, ограничив свои интересы этим Мидлбургом и этими проклятыми лошадьми? Может быть, приближающийся уик-энд, благодаря которому у него есть шанс пообщаться с Шенноном в качестве своего гостя, позволит ему найти ответы хотя бы на часть мучивших его вопросов, порождавших сомнения насчет того, продавать ли ему компанию. Именно по этой причине он попросил Топси до минимума сократить число приглашенных на этот уик-энд.
— Кто приедет к нам на уик-энд? — спросил он жену.
— Хэммингсы и Стентоны из Шарлотсвиля, Демпси из Кинленда и княжна Дэзи Валенская, которая сделает наброски для портрета Синди. Конечно, твой Шеннон и… еще кое-кто из Нью-Йорка.
Хэм Шорт хорошо знал первые три пары, все они были заядлыми лошадниками.
— А что это за леди из Нью-Йорка? — небрежно поинтересовался он.
— Робин и Ванесса Валериан, — ответила Топси, и ее глаза широко распахнулись от волнения и радостного предвкушения.
— Портной? За каким чертом они тебе понадобились? — не ожидая ответа, спросил Хэм, не заметив при этом взволнованного состояния жены.
— О, Хэм, прямо не знаю, как я тебя выношу, — запричитала Топси. — Ты просто позоришь меня. Валерианы — ах, я даже не знаю, как тебе это объяснить, чтобы ты понял, — одни из самых шикарных людей в Нью-Йорке. Они бывают абсолютно всюду и знают абсолютно всех! Мы с Ванессой немного знакомы по школе, она училась на три класса младше меня. В мой прошлый приезд в Нью-Йорк за покупками мы случайно встретились и зашли посидеть в ресторан, но я совершенно не была уверена, что они примут мое приглашение и приедут к нам.
— Почему? Мы что, недостаточно хороши для портного и его жены? — возмутился Хэм.
— Мы не из тех, кого можно считать шикарными, Хэм. Мы просто богатые люди, причем не так, как принято, то есть мы не те, какими должны быть истинно богатые люди, — ответила Топси, и в ее голосе проскользнула обвинительная нотка. — Можешь не фыркать! Для того чтобы считаться по-настоящему богатым, наше состояние должно оцениваться не меньше чем в двести миллионов. Я сама не раз читала списки самых богатых людей, и ты не хуже меня понимаешь, что мы просто мелочь по сравнению… впрочем, неважно с кем!
Топси вскочила с кресла и, подбежав к китайской вазе, которую она по настоянию своего декоратора и украдкой от мужа купила за 2800 долларов, принялась водить по ней пальцем.
— Недостаточно шикарны? А кто, черт побери, сказал, что мы обязаны быть «шикарными»? Кто, черт возьми, это решает? И вообще, что все это значит, кто уполномочивал Валерианов, черт их возьми, решать, шикарны мы или нет?
Хэм почувствовал себя глубоко оскорбленным. Он гордился своими деньгами и терпеть не мог, когда ему напоминали о том, что он при всем своем богатстве все еще не компания по-настоящему большим людям.
— О, Хэм, честное слово, это просто означает, что они, черт побери, вхожи туда, куда мы никогда не попадем. Их приглашают на все крупные приемы, они не сходят со страниц «Вог». Без Валерианов любой прием не имеет знака качества!
— Знак качества? Господи, Топси, ты совершенно одурела, вот и все. Вначале ты заставила меня купить этот «музей» и столько лошадей, что их хватило бы для бригады легкой кавалерии. Теперь ты в наилучших отношениях со всеми соседями, но тебе все равно нужны какие-то еще знаки от портного! Я не в силах больше понимать тебя!
Если бы Хэм Шорт не был настолько раздражен и раздосадован, то наверняка заметил бы некоторую наигранность в демонстративном восхищении Топси, в том, как она настаивала на особом шике Валерианов.
— Робин Валериан — один из самых известных в стране дизайнеров по костюмам, — гордо заявила Топси, — а что касается Ванессы, то она считается самой элегантной женщиной в Нью-Йорке.
— Мне достаточно было взглянуть на его фотографию, чтобы понять, что он собой представляет. Он выглядит законченным гомиком.
— Не говори глупостей, Хэм! Они с Ванессой женаты почти столько же, сколько мы с тобой. Мужчины вроде тебя непременно считают других мужчин, имеющих несчастье заниматься не просто деланием денег, геями.
— А, так теперь их называют геями? Полагаю, что можно пользоваться только этим названием и никаким иным?
— Да, это на самом деле так, — огрызнулась Топси тоном, не терпящим возражений. Последнее замечание мужа окончательно вывело ее из себя.
* * *
Пока Хэм остывал, Топси в тысячный раз прокручивала в голове ту встречу, что состоялась у них с Ванессой в Нью-Йорке несколько недель назад. Ванесса проводила ее в библиотеку, налила бокал «Дюбонне» и забросала Топси вопросами.
— Расскажи мне, как ты живешь, — с неподдельным интересом расспрашивала она. — Каково это, жить круглый год в Мидлбурге, божественно или тоскливо?
— Если бы я не ездила раз в неделю в Нью-Йорк, то не уверена, что смогла бы это выдержать, — призналась Топси. — Хотя я родилась в Виргинии, но мне кажется, что душой я принадлежу Нью-Йорку. Там просто слишком тихо, но Хэму нравится.
— А Хэм получает все, что ему нравится?
— Более или менее.
Ванесса встала и прикрыла дверь библиотеки.
— Мне кажется преступлением держать такую восхитительную красотку, как ты, в заточении в этой лошадиной стране, — сказала она Топси, подходя и устраиваясь с ней рядом на сдвоенном диванчике.
Топси вспыхнула от волнения и удивления. В школе Ванесса была признанным лидером, и в нее была влюблена половина девочек из класса. Ее еще тогда, в школьные годы, считали искушенной во всем и даже развращенной.
— Благодарю, — пролепетала Топси, отпив глоток «Дюбонне».
— Это чистая правда. Представляешь, я еще в школе обратила на тебя внимание. Я хорошо помню восхитительные рыжевато-каштановые волосы — они стали теперь чуточку темнее, — и даже эта ужасная школьная форма, которую нас заставляли носить, не могла скрыть того, что твоя фигура обещала стать превосходной. Я тебе завидую, ведь я сама такая тощая. Я бы многое отдала за такие округлости, как у тебя. Ты когда-нибудь замечала, что я наблюдала за тобой в юные годы, Топси?
Топси смогла только отрицательно покачать головой.
— Впрочем, у тебя тогда мысли были заняты совсем другим. Я исподтишка наблюдала за тобой во время завтраков.
Ванесса рассмеялась и как бы невзначай взяла руку Топси в свою и принялась внимательно, словно гадалка, рассматривать ее ладонь. Неожиданно она склонилась над ее рукой и поцеловала ладонь Топси своими теплыми раскрывшимися губами, рассмеялась и отпустила руку подруги, будто ничего не случилось. Больше ничего между ними не произошло, но с того дня Топси постоянно возвращалась мыслями к этой сцене, стараясь отгадать, что могло бы случиться дальше, и убеждая себя в том, что ничего дальше, вероятно, и не могло произойти. Просто ты глупышка, уговаривала она себя.
— Хэм, — сказала Топси, возвращаясь мыслями к настоящему, — давай не будем ссориться, пожалуйста. Я и так нервничаю сегодня из-за этого уик-энда.
— О'кей, дорогуша, может быть, я чего-то не понимаю, но если тебе это доставляет удовольствие, то прекрасно. Однако, коли хочешь знать мое мнение, на этих Валерианов гораздо большее впечатление произведут Хэммингсы, Стентоны, Демпси, Патрик Шеннон и эта, забыл как ее зовут, княжна. Так что кончай бредить и, Христа ради, оставь в покое эту вазу, пока ты ее не разбила. Конечно, она застрахована, но я ужас как не люблю собирать осколки.
Поздним субботним утром все гости Топси Шорт, ночевавшие в ее доме, собрались в конюшне. Топси руководила распределением лошадей, наделяя каждого всадника, и только многолетний опыт наездницы помог ей справиться с этой задачей так, чтобы не показать, насколько она взволнована. Она была охвачена эмоциями, которые не решалась даже проанализировать, ей было не по себе, она была наэлектризована нетерпеливыми ожиданиями, чего не испытывала уже много лет. Ей предстояло остаться дома, чтобы составить компанию Ванессе Валериан, поскольку та еще за завтраком с очаровательной усмешкой объявила, что всегда, со школьных лет, испытывает ужас перед лошадьми. Она сообщила об этом с таким видом, будто поведала о своем несомненном достоинстве.
Патрик Шеннон крепко сидел в седле на крупном вороном мерине, но был слишком поглощен непривычными ощущениями, чтобы замечать веселое деловое оживление, царившее вокруг. Ведь он впервые по-настоящему сел на лошадь в присутствии других всадников, а не только одного тренера.
Юная Синди Шорт восседала на прелестном пони, а Дэзи досталась рослая гнедая кобыла, приобретенная Шортами два года назад на всемирно известном июльском аукционе лошадей-однолеток в Кинленде за кругленькую сумму п сорок тысяч долларов. Позавтракав вместе с Синди рано утром и проведя с девочкой утренние часы в конюшне, Дэзи успела стать ее закадычной подружкой. Собираясь кататься верхом, Дэзи оделась со строгой элегантностью. Она собрала волосы в узел на затылке и заправила под обтянутый сверху черным бархатом защитный шлем, являвшийся столь же неотъемлемой частью костюма наездника, как каска у строительных рабочих. Концы своих туго заплетенных кос она связала лентой, чтобы выбивавшиеся пряди не цеплялись за ветви деревьев.
— Синди, — крикнул Хэм Шорт, которому не терпелось похвастаться перед гостями успехами своей дочери в верховой езде, — ты поезжай первой, а мы — за тобой.
Привыкшая к своей роли образцово-показательного ребенка, Синди тронула рысью, а потом перевела пони в галоп. Дэзи, которой хотелось понаблюдать за своей будущей моделью во время езды верхом, подождала, пока Синди успеет покрасоваться перед восхищенными зрителями, а потом последовала за пухленькой фигуркой девочки. В это свежее виргинское утро Дэзи сидела на лошади со столь благородным и непринужденным изяществом, что могла бы являть собой необыкновенно величественное и грациозное видение, если бы не Тезей, трусивший у самых копыт лошади своей характерной, раскачивающейся, словно у полупьяного, побежкой.
Патрик Шеннон, глядя вслед удалявшейся по некрутому подъему Дэзи, внезапно понял, что такое настоящая верховая езда. «Кем бы она ни была, — подумал он, — но дело свое знает». Шеннон, всю свою жизнь проведший в борьбе за место под солнцем, имел наметанный взгляд и сразу отличал людей, без видимых усилий выполнявших заведомо трудную для остальных работу. Глядя вслед удалявшейся Дэзи, он видел стройную, прямую спину, абсолютную неподвижность ее рук и плеч, легкую, уверенную посадку ее головки и переполнялся восхищением и горечью. Он остро завидовал ее рассчитанным движениям, над которыми сам, обливаясь потом, бился последний месяц. Для того чтобы так управлять лошадью едва заметными движениями рук, коленей и лодыжек, заставляя треклятое животное ровно идти вперед, причем ни шагом, ни рысью, ни легким галопом, а вот так, быстрым галопом, не прикладывая при этом ни малейших усилий, надо просто родиться в седле, думал Шеннон. Это — врожденное, данное от бога, в отличие от всех остальных людей, обычных, вроде меня, которым всему этому надо прилежно учиться.
В тот момент, когда он убеждал себя расслабиться, Хэм Шорт направил свою лошадь к нему.
— Как вы смотрите на то, чтобы нам отстать от остальных? — осведомился Шорт. — Я предпочитаю седла западного типа, в них удобно, как в кресле-качалке. Простите, но у меня было мало времени, чтобы освоить английское.
— Как пожелаете, — ответил Шеннон, а Хэм Шорт удивился про себя, почему гость выглядит столь ошеломленным.
* * *
Ванесса Валериан и Топси возвращались домой почти в полном молчании, изредка нарушаемом любезными замечаниями приехавшей относительно погоды, великолепия особняка и красоты окружающей местности. Но все ее реплики с трудом доходили до сознания Топси. Когда они вышли на подъездную дорожку к дому, Ванесса обняла Топси одной рукой за талию.
— Покажите мне дом, — приказала она своим низким, страстным голосом, придававшим ей большую долю очарования. Она была гибкой, как тростинка, такой тонкой и стройной, что платья, смоделированные ее супругом, всегда сидели на ней лучше, чем на любой из профессиональных манекенщиц. Она тщательно следила за своей внешностью, главную особенность которой составляла абсолютно белая кожа, резко контрастировавшая с черными, подстриженными под мальчика волосами и свисавшей на глаза челкой. Эта немодная уже прическа «Принц Валиант» считалась ее «фирменным знаком», как писали модные журналы, и наряду с другими отличительными особенностями Ванессы придавала ей облик, благодаря которому эту женщину невозможно было спутать ни с кем. У нее была несколько тяжеловатая, почти прямоугольная нижняя челюсть, густо обведенные тушью почти восточного типа глаза, ярко-красная помада на полных губах, смелая, широкая улыбка, не сходившая с ее лица и запечатленная на всех когда-либо публиковавшихся в прессе ее фотографиях. Руки ее были удивительно хороши: длинные, изящные, но одновременно округлые и сильные — руки скульптора или пианистки. Ногти она всегда подстригала коротко и не надевала никаких колец. Ванесса никогда не пыталась хоть как-то усовершенствовать и изменить свою внешность и несла свой длинный нос с такой гордостью, будто он был знаком ее принадлежности к королевскому роду. В это теплое виргинское утро Ванесса выбрала тонкое платье из черного кашемира, огромные золотые серьги и восемь браслетов работы Дэвида Вебба, нимало не позаботившись о том, подходит ли ее туалет к данному моменту или обстановке.
Трепещущая Топси провела гостью по анфиладе роскошных комнат.
— Все это восхитительно, — проговорила Ванесса, — и этот дом очень тебе идет. По сравнению с ним все в Нью-Йорке кажется таким грубым. А теперь, малышка Топси, не находишь ли ты, что настало время показать мне верхние помещения? Очень любопытно взглянуть на твою спальню. Парадные комнаты никогда так не раскрывают сущность человека, как личные апартаменты, ты не находишь? Или я слишком любопытна? Это потому, что я уже насмотрелась у тебя стольких замечательных вещей, что просто заболеваю от зависти. Когда ты в следующий раз заглянешь к нам в гости, будучи в городе, — а я надеюсь, что это будет скоро, — ты сама поймешь почему.
У Топси от радости дух перехватило, когда она услышала эти волшебные, столь многообещающие слова.
В спальне Ванесса присела на край широкой кровати под балдахином, который Топси сумела отстоять, споря с упрямым декоратором, и соорудила из почти двухсот семидесяти пяти метров отличного шелка персикового цвета.
— Это и есть супружеское ложе? — спросила Ванесса, указав вялым взмахом руки на кровать с четырьмя колонками, поддерживавшими балдахин по углам.
— Ложе? Ах да… Нет, Хэм спит в своей комнате. Он любит работать допоздна, а рано утром начинает звонить по телефону.
— И он приходит навестить свою женушку сюда, в ее постель, или она ходит к нему? — с невозмутимым видом поинтересовалась Ванесса.
— Зачем? Ах…
— Ох, Топси, до чего же ты мила. Ты снова покраснела, как тогда в Нью-Йорке. Я прекрасно знаю, что стоит покрасневшему человеку сказать об этом, так он тут же покраснеет еще сильнее, но я не могу удержаться… Иди, сядь рядом, я не могу разговаривать, когда ты чуть ли не в километре от меня.
Ванесса похлопала рукой по покрывалу рядом с собой, и Топси, сама того не желая, подчинилась, покорно присев на кровать. Ванесса взяла ее руки в свои и кругообразным движением провела одним из своих тонких пальцев по ладони Топси.
— Мне было интересно, пригласишь ли ты нас… после того, что случилось в Нью-Йорке, я боялась, что напугала тебя. Нет? Я рада, я так этому рада. Я каждый день вспоминала тебя, думала о том, что мы легко могли бы стать близкими, очень близкими друзьями. Тебе не хотелось бы этого, милая Топси?
С этими словами Ванесса облизнула подушечку указательного пальца и быстрым движением коснулась еще влажным кончиком пальца середины раскрытой ладони Топси. Убедившись в том, что Топси осознала столь недвусмысленное приглашение к действиям, но не отпрянула прочь, Ванесса поднесла ее руку к своим губам и вобрала один из пальцев Топси в рот, а затем принялась обсасывать его, начиная с основания до самого ногтя. Топси застонала.
— Тебе это нравится? Помнишь, когда я первый раз поцеловала тебе руку, вспомни, как ты удивилась тогда. А ты помнишь, что я тебе тогда сказала? Я сказала, что много лет назад положила на тебя глаз?
Топси молча кивнула.
Сильная и быстрая Ванесса обвила Топси одной рукой за талию, покрывая быстрыми поцелуями ее шею прямо над ключицей.
— Дорогая, я не сделаю тебе ничего, что тебе не понравилось бы. Не бойся меня. Ведь ты не боишься, правда? Ну и хорошо.
Неслышно ступая по полу в одних чулках, Ванесса подошла к двери и заперла ее. Она поспешила назад к кровати, на которой полулежала-полусидела Топси, глядевшая на нее широко раскрытыми глазами, выдававшими отчаянную борьбу их хозяйки с подступившим искушением.
— Как ты прелестна! Как?! У тебя еще туфли на ногах? — Ванесса издала хриплый смешок. — Позволь же мне снять их наконец…
Она нагнулась и сняла с Топси туфли.
— Закрой глаза, — шепнула Ванесса, — и позволь мне быть хорошей с тобой, тебе же необходим кто-то, кто был бы с тобою нежен, не правда ли, крошка… Кто-то, кто дал бы тебе почувствовать то, о чем ты всегда мечтала, но никогда не испытывала в жизни. О да, я думаю, что сумею. Стоило мне только взглянуть на тебя, как я поняла, что ты создана для меня.
Говоря так, Ванесса ловко расстегнула пуговицы на блузке Топси и застежку ее бюстгальтера, обнажив роскошные, круглые, мягкие груди с выпуклыми коричневыми сосками, казавшимися удивительно темными на фоне белого тела.
— О, да ты просто красавица! Ты великолепна, я всегда это знала, — шептала Ванесса, легонько касаясь полураскрытых губ Топси кончиком пальца с покрытым темно-красным лаком ногтем. Она склонилась над своей добычей, не желая вспугнуть ее каким-либо резким движением. Своими теплыми проворными пальцами она пробежала по телу Топси от самой шеи и круговыми движениями, едва касаясь, погладила ее груди, не дотрагиваясь пока до сосков, ставших, как она заметила, твердыми и напряженными. Утонченно сластолюбивая, она готова была выжидать и не спешила получить удовольствие немедленно. Сейчас ее заботило только одно: надо было как следует завести эту женщину, которая — Ванесса была уверена — никогда в жизни не испытывала того мучительного удовольствия, которое она собиралась ей доставить.
— Топси, это все ради тебя, я сама ничего не хочу. Тебе не стоит шевелиться, просто ляг на спину и позволь мне полюбоваться тобой.
Она расстегнула юбку Топси и осторожным движением стянула ее, одновременно продолжая обсасывать пальцы Топси, попарно беря их в рот и облизывая быстрыми касаниями своего искусного языка. Топси дрожала всем телом, будучи не в силах поверить, что пришла в такое возбуждение лишь от легких прикосновений к ее груди и манипуляций с ее пальцами. Когда Ванесса сказала, что от нее ничего не требуется, Топси расслабилась, поскольку не знала, что ей надо делать самой. Теперь Ванесса, сложив щепоткой пальцы обеих рук, ухватила и нежно сжала соски Топси. Она все делала умело и ласково. Только когда Топси начала громко вздыхать, не в состоянии больше сдерживаться, она накрыла губами один из ее сосков и кончиком языка коснулась его горячей твердой выпуклости, а потом то же самое проделала с другим. Еще несколько томительно долгих минут Ванесса не оставляла этих крупных коричневых сосков, попеременно покусывая и облизывая их языком, пока они не сделались почти болезненно твердыми. Только тогда она опустила руки и освободила Топси от еще остававшегося на ней белья.
Глаза ее подруги оставались плотно зажмуренными. Ванесса отметила это про себя, пока торопливо сбрасывала с себя одежду. Тем лучше, так даже проще, для первого раза. Она подхватила одной рукой голову Топси, заведя ладонь ей под затылок и нежно баюкая, а пальцами свободной руки легко, почти неощутимо, но от того еще более возбуждающе пробежала вниз по телу Топси вплоть до треугольника каштановых волос на лобке. Топси не сделала никакого протестующего движения, и тогда Ванесса со свойственной ей грацией оседлала тело лежавшей женщины, опершись на колени по обе стороны пышных бедер Топси. Она осмелилась пронести пальцами по восхитительно белым бедрам и ногам Топси сверху вниз до розовых ступней, а потом снова потянулась вверх, избегая касаться кудрявившихся на лобке волос. Она заметила, что руки Топси ожили и пришли в движение. Вот одна из них схватила руку Ванессы и потянула ее вниз. Ванесса высвободила руку и прошептала: «Нет-нет, не спеши…» Она принялась ласкать нежную кожу Топси на внутренних поверхностях ее бедер, постепенно продвигая все выше и выше. Топси застонала и раскинула ноги. Ванесса увидела блеск увлажнившегося лона Топси. Сама Ванесса с трудом сдерживала себя, чтобы немедленно не приникнуть к подруге. Вместо того она низко склонилась и нежно подула на густые волосы, росшие на лобке Топси, чтобы обнажить набухший клитор. Выждав немного, она припала к нему губами, попеременно целуя его долгими всасывающими поцелуями и лаская легкими прикосновениями свернутого в трубочку языка.
— Трахни меня, ради бога, трахни, — прохрипела Топси, не в состоянии терпеть дольше.
* * *
Прошло много времени, прежде чем Топси, потерявшая ему счет, с кружившейся головой поднялась и села на кровати.
— Через десять минут они все будут здесь, и Хэм, должно быть, уже меня ищет. На что я, должно быть, похожа?
— Ты выглядишь восхитительно, — ответила Ванесса, торопливо натягивая одежду. — У тебя есть поблизости пояс с чулками?
— Да, я когда-то покупала их, чтобы соблазнять Хэма, но они не произвели на него впечатления. А что?
— Не могла бы ты надеть их сейчас, для меня? И ходить без трусиков весь сегодняшний день, вечером и завтра? Я могла бы тогда, взглянув на тебя, мечтать о том, что ласкаю тебя там, под платьем, а ты, посмотрев на меня, видела бы, что я об этом думаю.
—Ох!
— Ты сделаешь это?
— Конечно, господи, конечно!
Пока гости Шортов собирались к аперитиву перед ленчем, Робин Валериан присоединился к жене и, подойдя, обнял ее за плечи.
— Ты хорошо покатался, мой ангел? — спросила Ванесса, подняв к нему лицо с крупным носом и широко распахнутыми восточными глазами.
— Чудесно. Как жаль, что ты вдруг стала бояться лошадей, моя бедная крошка. Прежде ты прекрасно ездила верхом. А как ты поохотилась?
— Прекрасно. Просто великолепно.
— Я в этом не сомневался. Порой я ненавижу тебя.
* * *
Дэзи позавтракала вместе с Синди и ее младшими сестрами в комнате для игр, а потом довольно долго рисовала, делая наброски с восседавшей на своем пони старшей дочери хозяев. Младшие девочки, одна семи, а вторая пяти лет, тоже сидя верхом, внимательно и с неподдельным интересом наблюдали за происходящим. Проработав до тех пор, пока Синди не устала позировать, Дэзи смогла наконец позволить себе насладиться главным удовольствием от своих уик-эндов в домах лошадников: она поехала кататься в одиночестве. Эти часы, когда она скакала на лошади одна, свободная, как ветер, переполненная бездумной радостью, были той роскошью, которую она больше нигде не могла себе позволить, и Дэзи при первой же возможности старалась не упустить верховую прогулку, но, разумеется, не в ущерб работе. С наступлением сумерек она нехотя, шагом подъехала к конюшне, чтобы поставить лошадь и, вернувшись к себе в комнату, принять ванну перед тем, как переодеться к ужину.
Начинается самое противное во всех уик-эндах, подумала Дэзи, снимая и тщательно складывая костюм для верховой езды. Этот обязательный ужин с приглашенными, эти обязательные светские беседы, необходимость разыгрывать роль, входя в обязательный образ княжны, которого ждет от нее хозяйка… да просто требует от нее. Кики часто удивлялась, почему Дэзи так не любит свой титул и пользуется им лишь для того, чтобы ее работы лучше продавались. Мне страшно понравилось бы быть княжной, часто говорила она, с суровым видом кивая в сторону Дэзи, которая никому, даже Кики, не сумела бы объяснить, почему она не в состоянии пересилить себя и признаться, что чувствует себя самозванкой под именем княжны Дэзи Валенской, а сама не имеет никаких прав на этот титул. Несомненно, любые титулы — вещь давно устаревшая в современном мире, если не считать нескольких стран, где еще сохранились монархии, но тем не менее очень многие люди в разных странах без смущения продолжают носить их, не испытывая никаких неудобств подобных тем, от которых страдала Дэзи.
Погрузившись в горячую ванну, Дэзи ощутила знакомый приступ беспричинной грусти, время от времени накатывавшей на нее. В прошлом она безуспешно пыталась сопротивляться ему, не понимая до конца причин своей печали. Бывали у нее и приступы депрессии, приближение которых она всегда угадывала. Когда подобное состояние настигало ее дома, Дэзи натягивала на ноги грубые шерстяные носки, забиралась под ворох одеял, собранных по всему дому, и часами лежала, дрожа всем телом и пытаясь разобраться, почему будущее представляется ей в таком мрачном свете, ища хоть какую-нибудь зацепку, некое событие, ситуацию или местечко, которые помогли бы ей справиться с собой и обрести чувство реальности.
Сколько бы раз Дэзи ни пыталась проанализировать причину этих отчаянных приступов грусти, она неизбежно сталкивалась с уймой неприятных вопросов, на которые никто не был в состоянии дать ей ответы. Например, что было бы с ней, будь у нее, как у большинства людей, живы оба родителя? Как бы сложилась ее жизнь, если бы все они жили вместе? Многие вопросы Дэзи так и остались без ответа — ведь, кроме матери и отца, никто не мог раскрыть ей их тайны.
Дэзи вышла из ванной комнаты и начала одеваться. Расчесывая волосы, она обратила внимание на лежавшие на туалетном столике поддельные изумруды, одолженные ею у Кики. Ожерелье и браслеты прекрасно подойдут к зеленому твидовому жакету с блестками на лацканах, но серьги надо бы замаскировать волосами. Сегодня вечером она решила оставить волосы распущенными. Целый день они были заплетены в косы, а сейчас струились роскошным серебряным водопадом. В зеленом брючном костюме она была похожа на юного Робин Гуда. Покончив с одеванием, Дэзи взглянула на себя в зеркало тем придирчивым взором, которым обычно смотрела на норовистую лошадь, и громко приказала себе: Дэзи Вален-ская, какой смысл думать о том, что могло бы быть, если… как есть, так тому и быть.
По тому, как Дэзи держит голову, Патрик Шеннон сразу узнал в ней ту девушку, которую видел сегодня утром. Он понял, что это та самая прекрасная наездница, как только она вошла в гостиную. Иначе он счел бы ее вновь прибывшей гостьей, поскольку не встречался с нею ни за завтраком, ни за ленчем. Когда Дэзи появилась в комнате, где уже собрались остальные гости, всем показалось, что время на секунду остановилось, — разговоры на какое-то мгновение стихли, а затем зазвучали с новой силой.
Дэзи ни с кем не была знакома, и Топси обошла вместе с ней гостиную, представив девушку собравшимся. Когда они приблизились к Патрику, тот как раз подумал, что мог бы и сам догадаться, кто она такая. Он не имел обыкновения тратить время на светские сплетни, но тем не менее, как и все, слышал о существовании княжны Валенской. Он живо припомнил детскую фотографию Дэзи, виденную им когда-то на обложке журнала «Лайф».
Они пожали друг другу руки, обменявшись небрежными улыбками. Дэзи была поглощена запоминанием новых имен, ведь эти люди могли бы стать ее заказчиками, а Шеннон попытался найти для нее место в своей классификации, поскольку был тем человеком, который любил немедленно определить нового знакомого на надлежащее место, чтобы знать впоследствии, как к нему относиться. Он уже вычеркнул лошадников как совершенно никчемных людей, не отвечавших его шкале достоинств, нацепил на Ванессу и Робина Валерианов ярлык типов, с которыми он ни в коем случае не станет вести никаких дел, и пришел к убеждению, что Хэм Шорт — тот человек, с которым можно выгодно и приятно поработать, ибо ему понравился стиль поведения Хэма. Когда Дэзи повернулась, чтобы быть представленной семейству Демпси, Шеннон подумал о ней как о поверхностной, изнеженной, избалованной, думающей только об удовольствиях пустой особе. Урок, преподанный ему бывшей женой, был хорошо усвоен, и он прекрасно знал подобный тип женщин.
Во время ужина его первоначальное мнение о Дэзи лишь упрочилось, особенно после того, как он услышал разговор сидевшей справа княжны с Дейвом Хеммингом и Чарли Демпси.
— Я никогда не забуду вашего отца, игравшего на большом турнире в Монтре в тридцатых годах, — сказал Чарли Демпси, обращаясь к Дэзи. — По-моему, никогда больше не удавалось собрать более сильную команду, чем та.
— Вздор, Чарли, — заявил сидевший через стол Дейв Хемминг, вмешиваясь в разговор. — При всем моем уважении к Стаху, самой сильной командой были Гест, Сесил Смит и Педли с Хичкоком на третьем номере.
— Думаю, что вы оба правы, — улыбнулась Дэзи, — ибо никто, даже Сесил Смит, не умел ездить на лошади лучше моего отца.
Дэзи уже привыкла к подобным разговорам за последние несколько лет. Почти каждый лошадник старше пятидесяти лет имел собственные воспоминания о ее отце, и ей нравилось их слушать. Благодаря этим разговорам отец оживал на короткое время, даже несмотря на то, что все воспоминания говоривших относились к очень далекому времени, то есть еще до ее рождения. Пока собеседники обменивались репликами, она обернулась к Шеннону.
— Вы увлекаетесь поло, мистер Шеннон? — вежливо поинтересовалась она.
— Не имею о нем представления, — ответил тот.
— Это нечто новенькое.
Ему показалось, что Дэзи насмехается над ним.
— А чем занимаетесь вы, княжна Валенская, когда не играете роль арбитра в дискуссиях об играх, состоявшихся сорок пять лет назад?
— Всем понемногу. В этот уик-энд я рисовала эскизы к портрету юной Синди верхом на ее пони.
— Развлечения ради?
— Более или менее.
Дэзи считала необходимым скрывать истинную коммерческую подоплеку своих появлений на подобных приемах. Маска дилетантки, под которой она имела обыкновение скрываться, как нельзя лучше позволяла завуалировать тот факт, что она находится здесь, чтобы заработать так необходимые деньги, и что весь вечер она, как правило, осторожно, но целенаправленно подыскивает среди гостей тех, у кого есть дети и кто может представлять для нее интерес как возможный клиент. Она не желала показать, что занимается не чем иным, как охотой за заказчиками.
— Вы охотитесь здесь по соседству, мистер Шеннон?
— Охочусь? Здесь? Нет.
«Господи, — подумал Шеннон, — разве можно ожидать от меня, что всего после месяца занятий в школе верховой езды я начну скакать через изгороди?»
— В таком случае, где же вы охотитесь? — продолжала свои расспросы Дэзи.
— Я вообще не охочусь, — коротко ответил Патрик.
— Ну конечно, разумеется, вы этим не занимаетесь. Тогда зачем же вы их нацепили?
Шеннон заглянул ей в глаза, но в черной бархатистой глубине ее зрачков он не увидел ничего, кроме отблеска свечей. Пламя свечей, букеты хризантем, блеск тяжелого серебра и сверкание ирландского хрусталя — все это лишь оттеняло красоту девушки, перед которой меркло все яркое убранство столовой. Но он ясно различил насмешливые нотки в ее настойчивых расспросах.
— Я уверяю вас, что не охочусь, никогда не охотился прежде и не имею ни малейшего желания заниматься этим в будущем, — ответил он с ледяной вежливостью.
— Но… ваши сапоги… — смущенно пробормотала Дэзи.
— А что с ними такое? — встрепенулся Патрик.
— Ничего, — поспешила ретироваться она.
— Нет, я настаиваю. Что там насчет моих сапог? — Теперь он был просто уверен в том, что Дэзи насмехается над ним.
— Ну, разве… Нет, это и в самом деле не имеет никакого значения. Просто глупо с моей стороны, что я обратила на это внимание, — промямлила Дэзи, стараясь не встречаться с ним взглядом.
— Так что там с сапогами? — непримиримым тоном продолжал настаивать Шеннон.
Теперь уже Дэзи рассердилась. Если этот человек собирается допрашивать ее, словно свидетеля на уголовном процессе, то она с радостью его отбреет.
— Мистер Шеннон, у вас черные сапоги с коричневыми голенищами. Такие сапоги носят люди из свиты охотника, например загонщики, или хозяин гончих, или сам хозяин охоты. Только они имеют право носить их. Если же вы не охотник, то должны носить одноцветные сапоги.
— Вот дьявол!
— Кто-нибудь должен был вам подсказать, — поспешила добавить Дэзи.
— Вы хотите сказать, что, как предполагается, каждый обязан знать об этом?
— Это действительно не так уж важно, — как можно холоднее ответила Дэзи.
— А вы не считаете, что это сделано намеренно? — спросил Шеннон, распаляясь при воспоминании о Чаке Байерсе, отдавшем ему сапоги, ничего не объяснив.
— Это просто недоразумение, — начиная раздражаться, сказала Дэзи.
— Тогда почему никто ничего мне не сказал? Я скакал в этих сапогах весь день, — суровым тоном упрекнул он всех.
— Полагаю, они все сочли, что вы охотник. Это самое простое предположение.
— Я не так уж здорово езжу верхом, и любой нормальный человек не может заподозрить во мне охотника, — злобно заметил он.
— Тогда, возможно, они все оказались достаточно тактичны и, полагая, что вы расстроитесь, не захотели огорчать вас. Однако почему вы сердитесь на меня, мистер Шеннон, ведь не я продала вам эти сапоги?
Дэзи повернулась к Чарли Демпси и продолжила разговор о поло, а Патрик Шеннон остался сидеть уязвленный, с трудом сдерживая гнев при мысли о том, что все, с кем он катался сегодня верхом, наверняка удивились его сапогам и, будучи слишком вежливыми, чтобы расспрашивать его, без сомнения, покатывались со смеху у него за спиной. Шеннона отнюдь не радовала мысль о том, что он выглядел перед ними полным идиотом.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Серебряная богиня - Крэнц Джудит

Разделы:
12345678910111213141516171819202122232425

Ваши комментарии
к роману Серебряная богиня - Крэнц Джудит



Книга сложная, после неё осадок остается и на душе както неприятно
Серебряная богиня - Крэнц ДжудитАлёна
8.10.2012, 14.27





Интересный роман.Люблю перечитывать книги этого автора.Подкупает обстоятельность повествования, раскрытие характеров.
Серебряная богиня - Крэнц ДжудитРузалия
26.02.2015, 18.48





Очень мощное по эмоциональному накалу произведение, реалистичное, потому и не слащавое., но замечательно кончается: каждому по заслугам!rnЧитайте!
Серебряная богиня - Крэнц ДжудитЕлена
12.04.2015, 17.13








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100