Читать онлайн Идеальная пара, автора - Корда Майкл, Раздел - Сцена пятая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Идеальная пара - Корда Майкл бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Идеальная пара - Корда Майкл - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Идеальная пара - Корда Майкл - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Корда Майкл

Идеальная пара

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Сцена пятая

– Смотри, как ей весело. Чего тебе еще надо!
Роберт Вейн пожал плечами. Он хотел, чтобы Фелисии было весело, и ей несомненно действительно было весело, но его не покидала мысль, не слишком ли она веселилась? Он не мог не заметить, что всякий раз, когда официант проносил мимо нее поднос с шампанским, она брала себе полный бокал.
Фелисия очень старалась, чтобы вечер удался, и Вейн отчаянно хотел, чтобы все получилось, как она задумала. В городе, где было нормой выставлять все напоказ, ей удалось продемонстрировать редкий пример хорошего вкуса во всем, начиная с себя. Она была одета в длинное вечернее платье из черных кружев, оставлявшее открытыми ее красивые плечи, платье, которое сшил для нее в Париже перед войной сам Молинью; оно было столь элегантным в своей простоте, что все другие женщины рядом с Фелисией выглядели безвкусно и излишне разодетыми. Большинство голливудских приемов, какими бы шикарными они ни казались со страниц журнала «Лайф», были скучными – мужчины сразу же усаживались где-нибудь, чтобы поговорить о делах, а женщины собирались группками, чтобы посплетничать и пожаловаться на своих мужей. Фелисия решила нарушить эту традицию.
Силой своей энергии и очарования ей удалось заставить гостей не разбредаться – и даже заставить их танцевать, что было весьма непросто в городе, где умение танцевать было доходной профессией.
Она сама танцевала с Си Кригером, с Лео Стоуном, с Рэнди Бруксом и Аароном Даймондом. К удивлению Вейна, она даже протанцевала танго с доктором Фогелем. Большая палатка на лужайке, заполненная цветами, миниатюрными апельсиновыми деревьями и экзотическими кустарниками, выглядела как викторианская оранжерея. Рэнди нашел двух молодых людей, которые закрыли парусиновый потолок зелеными ветками, прикрепив к ним фрукты, цветы и искусственных птиц с ярким оперением, так что при свете свечей казалось, что находишься в волшебном лесу. Здесь был «весь Голливуд»: звезды, продюсеры, режиссеры, даже главы киностудий, частично по причине того, что своим отказом присутствовать на приеме в честь Рэнди Брукса они боялись обидеть Натали и ее отца, частично из любопытства, чтобы собственными глазами увидеть, что же все-таки происходит между Робби Вейном и Фелисией Лайл.
– Замечательный вечер, – заметил Брукс. – Все пришли. Все прекрасно проводят время. Вы получите самые хвалебные отзывы. Вот увидишь – завтра утром Фелисию завалят предложениями сниматься.
Вейн бросил взгляд на мелькавшую среди танцующих Фелисию.
– Я заметил, что Марти Куика здесь нет, – сказал он.
– Я же говорил тебе: Марти в Нью-Йорке. Если хочешь знать мое мнение, это даже к лучшему. Слушай, потанцуй с Лисией. Все ведь только этого и ждут.
Он прав, подумал Вейн, стараясь избавиться от терзавшего его беспокойства. Нельзя было сказать, что он не любил вечеринок – он их любил, – но здесь все казалось ему фальшивым. Здесь не было его друзей, да и сам он хотел бы находиться в другом месте. В Англии его заклеймили бы позором за организацию такого роскошного приема в то время, когда его соотечественники готовились к вторжению немцев, которого ожидали в любой момент.
Английские газеты уже публиковали обличительные статьи о нем, замечая, что он наслаждается жизнью кинозвезды в Калифорнии, когда его коллеги «вносят свой вклад» в оборону страны. «Дейли экспресс» напечатала его фотографию в шезлонге возле бассейна рядом со снимком Тоби Идена в военной форме, с трубкой в зубах, прислонившегося к пропеллеру своего самолета. В «Дейли миррор» появилась карикатура на него в образе Нерона, взирающего на горящий Лондон, а рядом с ним – Фелисия, изображенная в образе Поппеи.
Голливудские корреспонденты английских газет постоянно посылали в свои редакции обличительные материалы о жизни «британской колонии» в Лос-Анджелесе, и имя Вейна, как и имя Фелисии, занимало в них не последнее место.
Если эта вечеринка и заставляла Вейна чувствовать вину перед своей страной, то в гораздо большей степени он чувствовал себя виноватым перед Фелисией. Несмотря на все его благие намерения проводить больше времени с ней, его жизнь определялась жестким графиком съемок. Каждый день ровно в шесть часов утра студийная машина увозила его, и он до позднего вечера не возвращался домой. А те немногие часы, когда он не работал на съемочной площадке, он проводил в небе над аэродромом Бербанк, делая над летным полем круг за кругом, отчаянно сжимая ручку управления. Полеты не доставляли ему никакого удовольствия. Он лишь постоянно ощущал тревогу, вроде той, что возникала на сцене, когда ему приходилось играть трудную роль, не зная твердо свои слова.
Каждый день он пытался выкроить время для Фелисии, и всякий раз у него ничего не получалось. По ночам он засыпал как убитый, расплачиваясь усталостью за сложный грим, который он выбрал для своей роли. Он никогда не нарушал своей привычки полностью менять свою внешность в каждой роли, и чем хуже была роль, тем старательнее он скрывался за накладными носами, париками, гримом, как будто не хотел, чтобы его узнали. Каждое утро он часами сидел перед зеркалом, превращая себя в своего героя, а каждый вечер ему приходилось слой за слоем снимать грим – эта процедура заставляла его задерживаться на студии, когда съемочная группа уже ушла.
Он попросил Рэнди, у которого пока не было съемок, присматривать за Фелисией, и Рэнди с удовольствием выполнял его просьбу. Причин для беспокойства нет, докладывал он Вейну каждый день: Фелисия занята делом, вполне счастлива, не скучает по нему.
– Успокойся. Она прекрасно проводит время, – говорил он Вейну.
Но даже если Фелисия и скучала, она старалась, чтобы Робби не узнал об этом. Она переживала оттого, что ее дни проходили бесцельно; она постоянно терзалась ревностью и подозревала Робби в связи с его партнершей, Вирджинией Глад (которая славилась умением доставлять удовольствие мужчинам постарше, за что и получила на студии прозвище «Гладкая ручка»); она обвиняла Робби в том, что он работает, а она – нет, почти так же, как она всегда обвиняла его в способности спать, когда она не могла заснуть. О, как ей хотелось, чтобы он любил ее, чтобы их жизнь не превращалась в скучную рутину! Но по крайней мере у них были минуты покоя и счастья, когда на людях их руки случайно соприкасались или когда они выходили куда-то вместе рука об руку, или когда Вейн просыпался среди ночи и чувствовал, как ее тело прижимается к нему. Впервые за два года, как они покинули Англию, их отношения, кажется, наладились.
Несомненно, Рэнди был прав. Вейн устремился к гостям, улыбался, пожимал руки, здоровался с теми, кого знал лично, а тех, кого не знал, приветствовал словами: «Счастлив, что ты пришел, старина», позволял по дороге обнимать себя, хлопать по спине, пока не оказался на площадке среди танцующих.
Фелисия, раскрасневшаяся, танцевала с Арни Бушером, бывшим режиссером Вейна. Бушер, несмотря на свою лягушечью внешность, имел репутацию ловеласа, и Вейн не мог не заметить, как крепко он прижимал Фелисию к своему толстому животу. Рука Бушера с короткими пальцами лежала у нее на спине, как раз там, где заканчивалось ее довольно смелое декольте. Еще дюймом ниже – и его рука ляжет ей на задницу, сердито подумал Вейн. Лицо Фелисии было довольным, как у сытой кошки, глаза полуприкрыты, она вся отдавалась танцу. На губах Бушера блуждала озадаченная улыбка человека, который не может поверить собственному счастью. Вейн похлопал его по плечу гораздо сильнее, чем требовалось.
– Не возражаешь, если я уведу твою партнершу? – спросил он.
– Нисколько. – Маленькие черные глазки Бушера уже подыскивали в зале другую даму. – Она в полном твоем распоряжении, – сказал он, будто отдавал ключи от машины.
– Между прочим, мог бы сначала спросить меня, Робби, – сказала Фелисия, вцепившись в руку Бушера.
Вейн почувствовал, что назревает скандал. Спокойно, приказал он себе. Никаких сцен. Он улыбнулся.
– Разрешите пригласить вас на танец? – спросил он.
– Арни был очень мил, танцуя со мной. Он собирается снимать «Анну Каренину», дорогой. Он считает, что я идеально подхожу для главной роли.
– Такой фильм уже снят, – напомнил Вейн. Бушер пожал плечами.
– Но не мной. И не с Лисией в роли Анны.
– Ты мог бы сыграть Каренина, дорогой. Было бы чудесно вновь работать вместе с тобой.
Вейн нахмурился.
– Вронского, ты хотела сказать? Роль Каренина мне совсем не подходит.
– Нет, дорогой, именно Каренина. – Она мило улыбнулась ему. – Холодного, равнодушного мужа, который позволяет своей очаровательной жене покинуть его ради Вронского.
Бушер явно занервничал и поспешил оставить их.
– Я видел здесь Си Кригера, – пробормотал он. – Извините, но мне необходимо поговорить с ним. Благодарю за танец… – Он поцеловал Фелисии руку и скрылся в толпе танцующих.
– Совсем как Принц-лягушка из сказки, – презрительно произнесла она. – Прыгнул назад в пруд при первых признаках грозы.
– Разве будет гроза?
– Будет, если ты сейчас же не станешь танцевать со мной, милый.
Вейн обнял ее за талию, и они присоединились к танцующим. Он не любил танцевать, хотя и прошел соответствующую подготовку. Актер должен уметь все, что требуется по роли, а в его ранних фильмах неизменно были сцены, где он танцевал с героиней. Однажды он даже заставил себя брать уроки балета, потому что почувствовал, что ему не хватает изящества движений. Все же танцы не доставляли ему удовольствия, и он так и не смог развить у себя музыкальный слух. Этот его недостаток был настолько общеизвестным, что Гай Дарлинг утверждал, будто единственная мелодия, которую способен узнать Робби Вейн, это «Боже, храни короля», и то только потому, что ее всегда исполняли, когда опускался занавес. Фелисия же, напротив, любила танцевать. Для нее было настоящим счастьем кружиться в танце в центре зала, чувствуя, что все взгляды прикованы к ней.
Сейчас она точно была в центре внимания, да это и неудивительно, учитывая те слухи об их отношениях с Вейном, которые распространились после несчастного случая в Сан-Франциско. Робби крепко держал ее, прижимаясь щекой к ее щеке, и направлял к центру площадки, который был лучше освещен.
– Давай покажем им кое-что, согласна? – спросил он.
– К черту их всех. Лучше покажи мне кое-что, дорогой.
Он заметил, что речь Фелисии стала чуть-чуть замедленной – опасный признак.
Он изобразил на лице веселую улыбку, а для себя решил, что чем скорее он уведет ее из зала и заставит выпить кофе, тем лучше. Он чувствовал тяжесть ее тела, как будто нес ее на руках; движения ее ног стали медленнее, так что ему приходилось быть осторожным, чтобы не наступить ей на туфли.
– Ты помнишь, дорогая, как мы ходили танцевать в «Кафе-де-Пари» после спектакля? – спросил он. – Хатч обычно играл для нас «Соловей поет на Беркли-сквер» – он еще говорил, что это «наша песня».
Глаза Фелисии были закрыты.
– Ну что ты, Робби, наша песня была «Весна в Майфер». Я думала, что хотя бы это ты можешь запомнить!
Он почувствовал холодок в груди. Память Фелисии на такие вещи, в пьяном ли, в трезвом состоянии, была безупречной. Дни рождения, любимые мелодии, сентиментальные мелочи он всегда запоминал с трудом. Фелисия же точно помнила, где они сидели, что ели, во что каждый из них был одет, когда они впервые обедали вместе (тогда они оба уже понимали, что на карту поставлено гораздо большее, чем вопрос, будет ли она играть Офелию в его «Гамлете» в Стратфорде), тогда как у него в памяти от этого дня осталось лишь воспоминание о том, что Фелисия напропалую флиртовала с ним.
Он покинул ресторан с твердым намерением дать ей роль… Какой была бы его жизнь, если бы он этого не сделал? Сейчас он не был бы здесь, это точно, потому что в Голливуд их привело прежде всего очень заманчивое предложение роли для Фелисии (и еще более заманчивого контракта), которое сделал Лео Стоун.
Они решили, что это будет своего рода развлечение, оплаченный отпуск («Чуть-чуть известности, много радости, старина, – одобрительно сказал тогда Тоби Иден. – Лисия непременно должна поехать!»), несколько месяцев на солнечных пляжах Беверли-Хиллз, а потом они вернутся домой в Лондон разбогатевшими и еще более знаменитыми. Но они допустили ошибку, оставаясь здесь слишком долго, будто доисторические животные, оказавшиеся на водопое у источника Ла-Бри.
– Ты совершенно права, дорогая, – согласился он с ней. – Я абсолютно безнадежен, когда дело касается музыки, ты же знаешь.
– Музыка – это еще не самое страшное. А тебе понравилось танцевать с роскошной мисс Глад?
– Мы еще не снимали сцену бала.
– Вот как? А Рэнди сказал мне, что видел, как вы танцевали – он считает, что вы прекрасно смотритесь вместе.
– Мы репетировали, сердце мое, вот и все. Проверяли костюмы. У режиссера было сомнение, сможет ли она танцевать в костюме, который для нее сшили.
– Рэнди так и сказал. «Ее сиськи вылезали из платья при каждом движении», сказал он мне. Бедный Робби! Тебе, наверное, приходилось помогать ей засовывать их назад.
Вейн с трудом сдерживался, чтобы не взорваться. Честно сказать, Вирджиния Глад согласилась бы переспать с ним, стоило ему заикнуться об этом. Он не отрицал, что испытал искушение при мысли об этой зрелой плоти («Это все равно, что кусать сочный персик, который кусает тебя в ответ!» – шепнул ему Эрол Флинн, уже успевший устроить мисс Глад «пробу», как он это называл), но Вейн не собирался жертвовать своей репутацией, связываясь с одной из самых доступных актрис Голливуда, поэтому он держался с ней с вежливой корректностью пожилого священника, исповедывающего молодую хорошенькую прихожанку.
В ответ на это мисс Глад начала твердить всем членам съемочной группы, что он «закоренелый английский гомик», и при любой возможности старалась осложнить ему жизнь. Поэтому подозрительность Фелисии больно задела его.
– Проблемы были с длиной и шириной ее юбки, – резко возразил он. – «Сиськи» мисс Глад, как ты выразилась, к делу отношения не имели.
– Длина и ширина! – прошептала Фелисия ему на ухо, мило улыбаясь. – Меня теперь на этом не проведешь.
Сейчас было не время спорить на виду у всех влиятельных людей Голливуда и ведущих репортеров отдела светских новостей.
– Лисия, дорогая, – сказал он, – между мной и мисс Глад ничего нет, кроме постоянных ссор из-за ее скверной игры.
– Ну что касается ее актерских способностей, то тут я могу поверить тебе. Я не думаю, что она когда-либо играла с настоящим актером, как ты, дорогой. Но меня удивляет, что ты сумел удержать ее на расстоянии.
– Мне не пришлось делать ничего подобного.
– Как печально. Ты единственный мужчина в городе, на котором Вирджиния Глад не попробовала свои чары. Бедный Робби! Если ты не будешь осмотрительнее, люди могут подумать, что тебе не нравится секс. Иногда мне тоже приходит в голову такая мысль.
– Ты же отлично знаешь, что это не так.
– Ну, я знаю, что раньше он тебе нравился. Во всяком случае, со мной. Конечно, сейчас я редко тебя вижу. Ты встаешь на рассвете и уезжаешь на студию – вероятно, чтобы показать мисс Глад секреты своего грима. Не сомневаюсь, что она очарована этим странным сценическим искусством. А домой ты возвращаешься за полночь, потому что ты либо на студии, либо летаешь на своем чертовом самолете – если ты действительно этим занимаешься.
– Тебе прекрасно известно, чем я занимаюсь. Она вздохнула.
– Да, надеюсь. В какой-то мере я бы скорее поняла тебя, дорогой, если бы ты занимался сексуальными полетами с мисс Глад. Я хочу сказать, тогда у тебя была бы веская причина избегать меня, верно? Так что я вижу единственное объяснение в том, что я тебе надоела.
– Это неправда.
– А я думаю иначе, Робби… Улыбнись и помаши рукой вон той старой грымзе в забавной шляпке, Луэлле или Гедде, никак не могу запомнить, кто из них кто… Замечательно!
Фелисия, смеясь, запрокинула голову, ее глаза засияли, как будто она веселилась от всей души, живое воплощение романтики, красоты, любви, в то время как Вейн приветливо помахал рукой той особе, на которую указала ему Фелисия; на его лице застыло выражение, которое, как он надеялся, должно было означать скрытую страсть. Свет фотовспышки ослепил их. Каждому репортеру было разрешено привести с собой одного фотографа, кроме того, здесь был фоторепортер из «Лайфа». Завтра весь мир увидит, как танцуют они, самая красивая пара в мире, демонстрируя свою любовь миллионам читателей, которых больше интересовали их отношения, чем война.
– Все наладится, как только мы вернемся домой, – сказал Вейн, хотя сам не очень-то верил в такую возможность. Это было всего лишь его желание, но оно вряд ли сбудется, даже если постучать по дереву.
– А там будет война. Или театр. Всегда будет что-то, что разлучит нас. А знаешь, почему, Робби? Потому что ты хочешь, чтобы было так. Ты не хочешь меня, больше не хочешь.
Она начала плакать – прямо посреди зала на собственной вечеринке.
– Поцелуй же меня, дурак несчастный! – приказала она так громко, что он испугался, как бы все присутствующие не услышали ее слова. – Поцелуй меня, как будто ты страстно меня любишь, черт побери!
Вейн наклонился и увидел в глубине ее глаз такую боль, что ему стало страшно. Прижав Фелисию к себе, он крепко, как только мог, поцеловал ее и в этот же момент почувствовал, как кто-то хлопает его по плечу.
– Вот это мне подходит, – прорычал знакомый голос. – Похоже, это именно то, что прописал доктор одному парню, которому пришлось провести двадцать четыре треклятых часа в самолете, чтобы попасть на вечеринку!
Фелисия рассмеялась.
– Мой милый Калибан! – воскликнула она, обнимая его. – Я думала, ты не придешь.
– Черт, как я мог пропустить такое событие. Слушай, Робби, дай мне потанцевать с Лисией. Когда я последний раз ее видел, ей промывали желудок, а вот сейчас она – настоящая царица своего собственного бала, будь он неладен! Держись меня, Лисия, я поставлю великолепное шоу с твоим участием. Великие любовные сцены из Шекспира для балета на льду! Мне уже нравится эта идея.
– Я не умею кататься на коньках, Марти.
– Нет в мире совершенства. Ладно, поговорим об этом потом. – Куик бросил свою сигару, будто она была боевой гранатой, уверенный, что один из его помощников поймает ее. Он всюду ездил в сопровождении широкоплечих, крепких молодых людей, которые были больше похожи на борцов-тяжеловесов, чем на ассистентов, и пары постоянно сменяющихся блондинок, которых он называл своими секретаршами. Как слаженная спортивная команда, они были обучены ловить то, что Марти бросал – входя в помещение, он не глядя бросал в сторону шляпу и пальто, а его свита должна была подхватить эти вещи, чтобы они не упали на пол.
У него было любимым развлечением – где-нибудь в бедном квартале бросать монеты из окна своего лимузина и наблюдать, как дети дерутся из-за них.
Куик любил состязания. Многие годы он хвалился в прессе, что планирует возродить римский цирк, с играми гладиаторов, со схватками людей с дикими животными, и было немало людей, которые верили, что он не шутит.
– К черту эту медленную чушь, – сказал он. – Сыграйте-ка нам что-нибудь, чтобы мы могли потанцевать, – крикнул он оркестру. О том, чтобы музыканты ему не подчинились, не могло быть и речи; он не только был другом Винни Петтрилло, председателя профсоюза музыкантов, но и сам постоянно нанимал джазовые группы и оркестры для своих шоу. Если бы он велел им играть, стоя на голове, они сыграли бы, чтобы угодить ему.
Оркестр заиграл любимую мелодию Куика «Когда Вероника играет на гармонике на пирсе в Санта-Монике» – песню, которую он заказал специально для своей водной феерии к Всемирной выставке 1939 года. Тогда ее исполняла любимица всей Америки олимпийская чемпионка по плаванию, а рядом с ней два дрессированных морских котика играли на губных гармошках. У Куика, который одно время был женат на своей чемпионке по плаванию, песня вызывала сентиментальные воспоминания, насколько он был способен это чувствовать.
В танце он был таким же, как во всем – переполненным дикой энергией. Он держал Фелисию так, будто ему было наплевать, касаются ее ноги пола или нет.
– Как у тебя дела, детка? – прокричал он ей сквозь грохот музыки. Он был единственным, кто называл ее «детка», и это всегда приводило ее в восторг.
– Прекрасно, Марти.
– Серьезно? – усмехнулся Куик.
У него была знаменитая усмешка. Все знали, что Уолт Дисней рисовал с него своего Большого Злого Волка
type="note" l:href="#n_30">[30]
после непродолжительного и печального опыта общения с Куиком в качестве одного из его инвесторов. Даже если бы Фелисия не знала эту историю – которую Куик сам с гордостью рассказывал, – она увидела бы сходство: волчья усмешка, крупные, сверкающую зубы, черные глаза, которые, казалось, радостно сияли, когда он замышлял какое-нибудь злодейство. Чтобы завершить портрет, думала она, надо лишь добавить острые уши и попросить его «разбушеваться и сдуть домик».
У него были черные как смоль волосы, так гладко прилизанные, что казались нарисованными на его плоском черепе, и хотя он брился по крайней мере дважды в день, его подбородок и щеки были всегда темными. Даже его походка была угрожающей, агрессивной – большая голова выставлена вперед, руки отведены назад для большей скорости движения, грудь выпячена, будто в погоне за своей жертвой он собирался пробить ближайшую стену. Руки у него были волосатые, как лапы волка, но с безукоризненно ухоженными ногтями.
Куик был маленького роста, но это не бросалось в глаза. Глядя на него, Фелисии часто казалось, что природа словно задумала создать высокого мужчину и дала ему крупные голову, грудь и плечи, но он так спешил появиться на свет, что не захотел ждать, пока ему дадут высокий рост.
Ей нравился Куик, который умел получать радость от жизни – даже если это происходило за счет других людей: он оставлял за собой череду банкротств, самоубийств, насилия и слухов об убийстве.
– Я слышал, Робби снимается в каком-то дерьмовом фильме у Си Кригера, – проворчал он. – Почему не с тобой?
Фелисия с трудом перевела дух. Танцевать с Куиком было все равно что заниматься гимнастикой.
– Я пока осталась без работы. Из-за того что случилось в Сан-Франциско. Этот вечер и был устроен, чтобы показать, что я полностью поправилась.
– Я это понял, детка, как только узнал о нем. Хорошая идея. Твоя или друга Робби?
– Моя.
– Я так и думал. Это может сработать, если ты продержишься до конца вечера. Будь добра, не пей больше шампанского. – Он сжал ее руку. – Прости меня за то, что мне пришлось тебя ударить там, в Сан-Франциско. Робби меня простил?
– За пощечину?
– Нет. К черту пощечину. Он должен был сам это сделать, Лисия, детка, когда у тебя началась истерика. За то, что я вышел из игры.
– Он все еще на тебя в обиде. Не без основания.
Марти засмеялся.
– Бизнес есть бизнес. Когда шоу летит в тартарары, я не задерживаюсь, чтобы вести беседы с инвесторами. Я быстро исчезаю из города. Он должен был сделать то же самое, как я ему советовал.
– Робби не мог бросить труппу в беде. Это не в его характере.
– Черт возьми, я однажды бросил на произвол судьбы целый цирк. Если билеты плохо покупают, собирай свои манатки и удирай со всех ног, таково мое правило. Если ты начнешь переживать за актеров, ты пропал. Слушай, мне надо поговорить с ним. А ты иди потанцуй с Лео Стоуном. Он собирается опять снимать одну из своих классных картин, по какому-то английскому роману, ну ты знаешь – из времен французской революции, там еще герою отрубают голову в конце…
– «Повесть о двух городах»?
– Кажется, – неуверенно произнес он. Фелисия знала, что он был весьма начитанным человеком, но любил скрывать этот факт из боязни, что люди сочтут это его слабостью, если узнают, что он читает книги. Однажды она застала его за чтением «Холодного дома» в то время, как одна из его «секретарш» делала ему педикюр, и это был единственный раз, когда она видела, как Марти краснеет.
– Как ты узнал про Стоуна? – Она не могла поверить, что Лео Стоун, известный своей скрытностью, мог рассказать о своих планах Марти Куику, которого он презирал, как все в Голливуде. Куик многие годы пытался прибрать к рукам какую-нибудь киностудию, а когда это ему не удалось, он решил лишить места одного из ее директоров.
– Пусть убирается назад на Кони-Айленд
type="note" l:href="#n_31">[31]
и ставит там свои дурацкие шоу. Здесь ему не место, – сказал однажды Лео Стоун, и никто не решился возразить ему.
– Я знаю все, что хочу знать, – ответил Куик – и это было действительно так. Он неустанно собирал информацию; большинство журналистов, освещавших сферу развлечений, и репортеров светской хроники были у него на содержании. – Иди поговори с Лео, – грубовато приказал он, а так как ему всегда было недостаточно просто сказать человеку, что нужно сделать, он повел Фелисию через заполненный людьми зал к тому месту, где Лео Стоун неловко топтался на месте со своей женой, обескураженный внезапной сменой музыкального ритма. – Вот, Лео, наша хозяйка хочет потанцевать с тобой, – и исчез в толпе танцующих, уводя миссис Стоун, которая нисколько не расстроилась от такой замены. Ведущие продюсеры и директора студий могли сколько угодно ненавидеть Куика, но для их жен он был необыкновенно привлекательной личностью, частично благодаря многочисленным историям о его сексуальных способностях, которые он сам же и распространял. О величине его члена ходили легенды: говорили, что у женщин начинали от страха дрожать колени, когда Марти раздевался перед ними, а мужчины, видевшие его обнаженным в сауне Хиллсайд-Кантри-клуба, испытывали благоговейный ужас. Рэнди Брукс, главный распространитель историй о Марти Куике – кое-кто считал, что Куик сам поставлял ему эти истории, – говорил, что Кларенс, банщик-негр из клуба, якобы сказал, что никогда не видел у белого мужчины такого богатства, как у него самого, пока не увидел в душевой Куика.
Фелисию вовсе не занимали эти слухи, хотя после того, как он ударил ее в Сан-Франциско, она не могла избавиться от мыслей о нем. И позднее, когда она беспокойно спала от лекарств и от боли, почти не осознавая, как ее перевозили в Лос-Анджелес на самолете, ее мучили эротические кошмары, в большинстве из которых ей снилось, что она была привязана к кровати в отеле «Сан-Френсис», а Марти Куик приближался к ней сзади, и его знаменитый пенис точно соответствовал рассказам о нем. В некоторых снах присутствовал Робби, одетый как Ромео, с одобрением взирающий на происходящее и подающий Куику полезные советы. Фелисия приписывала эти сны действию лекарств, которые дали ей врачи, и старательно избегала говорить о них с доктором Фогелем, хотя чувствовала, что именно это он хотел от нее услышать.
– Я ненавижу этого сукина сына Куика, – произнес Стоун, возвращая ее к реальности. Как многие пожилые мужчины в Голливуде, он не пожалел денег, чтобы сделать себе фарфоровые зубы, и теперь они – неестественно белые и крупные – придавали его улыбке жуткий вид оскалившегося черепа. Его лицо было покрыто густым загаром, и если присмотреться повнимательнее, то можно было увидеть то место, где накладные волосы переходили в остатки его собственных волос.
Его парик прославился по всему Голливуду, когда Леона Лэндон, устав бегать от Стоуна по его кабинету, сорвала с его головы парик и выбросила в окно прямо на автостоянку. Лео поклялся, что она больше никогда не будет сниматься в Голливуде, и она не снималась. Стоун был не тем человеком, которому можно было возражать, но Фелисия не предавала людей, которые ей нравились.
– А я всегда нахожу Марти забавным, Лео, – сказала она.
– Забавным? Не понимаю я вас, англичан. Он украл деньги у вас с Робби, насколько я слышал. Что, черт возьми, в этом «забавного»?
– Он украл их изящно, – решительно сказала она. Взяв бокал шампанского у проходившего мимо официанта, она залпом осушила его, теснее прижалась к Стоуну, не обращая внимания на его потные руки у себя на спине, заглянула ему в глаза, насколько могла их рассмотреть за толстыми затемненными стеклами, и произнесла голосом маленькой капризной девочки:
– Лео, дорогой, ты знаешь, что Диккенс один из моих любимых писателей? Взять, например, «Повесть о двух городах»…
– Возьми «Повесть о двух городах», Марти, это прекрасный материал для нас обоих. Я в самом деле мог бы сыграть Сиднея Картона. Эта роль лучше, гораздо лучше того, что я играю сейчас… – Вейн задумчиво провел пальцем по своему носу, будто уже пытался решить, какую форму он ему придаст в новой роли.
– Сразу видно, что ты ни черта не смыслишь в кино, Робби. Правило первое: кинозвезда никогда не умирает на экране. Публика этого не любит. Звезды могут быть ранены, но не убиты. Несколько лет назад в фильме убили Гарри Купера, и во многих странах люди не пошли смотреть его следующую картину, потому что решили, что парень на экране – привидение или что-то в этом роде. Пришлось послать Гарри в турне по Южной Америке, чтобы доказать, что он жив, бедняга!
Вейн засмеялся.
– А как же Шекспир?
Куик достал сигару.
– Шекспир давал зрителям своего времени то, что они хотели, верно? Если бы он работал сегодня на Лео Стоуна, ему пришлось бы писать счастливые концы. Это суровый мир, Робби. Люди хотят верить, что для кого-то все обернется хорошо, понимаешь? Если им нужен пессимизм, им достаточно остаться дома и послушать радио или задуматься о своей собственной убогой жизни. Если Лео думает, что они захотят два часа следить за событиями французской революции, а потом еще наблюдать, как главному герою отрубают голову, то значит он окончательно рехнулся.
Куик сел за стол в углу палатки, как можно ближе к выходу, спиной к парусиновой перегородке. Он так и не избавился от некоторых привычек своей юности: всегда садился спиной к стене и рядом с дверью, чтобы видеть, кто к нему приближается, и иметь возможность быстро скрыться.
Он сидел, поставив локти на стол; перед ним стояла бутылка шампанского, которой он распоряжался, а Рэнди Брукс и Робби Вейн сидели по обе стороны от него. Куик сам везде пробивал себе дорогу. Много лет назад в Нью-Йорке он нахально пристроился за столик к артистам в ресторане «Линди», а после того, как предложил разделить с ними расходы, они нехотя согласились, чтобы он стал завсегдатаем. Через несколько месяцев это уже был «его» столик, и уже он сам решал, кого из артистов посадить за него, а кого – нет. Это привело к тому, что в соседнем ресторане появился второй артистический столик, хотя те, кто обедал за ним, были затем исключены из шоу Куика.
– Ты все еще злишься на меня? – спросил он. Вейн пожал плечами. В том, что произошло, он винил себя, а не Куика, который определенно жил по другим правилам. Вейн считал, что надо платить долги, а Куик – нет.
– Марти, – сказал он, – у меня нет времени, чтобы злиться. Я должен четыреста тысяч долларов. Я собираюсь быстро сделать пару фильмов, и было бы неплохо, если бы и Фелисия сделала хотя бы один. Как только я расплачусь с долгами, я вернусь домой и заберу ее с собой. И больше никогда не приеду сюда.
– Это все планы, – задумчиво произнес Куик. – Планы, конечно, всегда полезно строить. Беда лишь в том, по моему мнению, что они не осуществляются.
– У тебя есть другое предложение?
– Возможно. – Куик оглянулся и, понизив голос до таинственного шепота, произнес: – «Дон Кихот».
– Я его не читал, – признался Вейн.
– Черт возьми, а кто читал? Но все знают сюжет. В этом есть смысл.
– Какой смысл, Марти?
– Чтобы снять по нему фильм. Это классика, всемирно известная книга. И в ней счастливый конец.
Вейн напряг память.
– Я что-то сомневаюсь, – неуверенно сказал он.
– Ну, мы можем его дописать. По крайней мере, там никому не отрубают голову, верно?
– Верно, – сказал Рэнди, кивая головой. Странно, подумал Вейн, но Рэнди всегда становился на сторону Куика, когда они бывали вместе. Казалось, что по какой-то причине Рэнди боится его, хотя по отношению к нему Куик вел себя не более жестоко, чем по отношению ко всем остальным. – Это великолепная идея, Марти, но ты думаешь, что ты сможешь получить под нее студию?
Куик свирепо взглянул на него.
– Рэнди, не будь идиотом. Кому нужна студия? Разве мне нужна студия, чтобы сделать шоу на Бродвее? Нет. Так зачем мне студия, чтобы снять фильм? Мне нужна идея – она у меня есть. Мне нужен сценарий – его для меня напишут. Мне нужны деньги – я их найду. И мне нужны звезды, потому что я не смогу найти деньги до тех пор, пока я не скажу инвесторам, что Дон Кихота у меня будет играть знаменитый Роберт Вейн; любимый комик Америки, мой старый друг Рэнди Брукс сыграет Санчо Пансу… – он сделал театральную паузу, – а прекрасная Фелисия Лайл выступит в роли Дульсинеи! С такими именами, друзья мои, я легко получу четыре, пять миллионов не здесь, а в Нью-Йорке, ведь только там у людей есть деньги и мозги. Тогда нам останется только снять фильм такого качества, чтобы мы могли продать его прокатчикам, минуя эти чертовы студии.
На лице Брукса появилось недоверчивое выражение.
– Они никогда не пойдут на это, – сказал он. – Прокатчики не решатся пойти на конфликт со студиями.
Куик бросил на него холодный взгляд. Все знали, что многие годы он сражался с руководством киностудий не на жизнь, а на смерть. Бунгало номер один в отеле «Беверли-Хиллз», которое Куик превратил в свою штаб-квартиру на Западном побережье, вызывало страх и ненависть у тех, кто принадлежал к киноиндустрии, настолько, что многие объезжали его дальней дорогой из боязни, что кто-нибудь может их увидеть у бунгало Куика и решить, что они встречались с ним.
Многие годы Куик носился с идеей снять такой значительный, такой кассовый и такой интересный для зрителей фильм, что лидеры киноиндустрии будут вынуждены принять его в свои ряды. Этот план, который он периодически пытался претворить в жизнь, каждый раз проваливался, потому что главы киностудий, которых Куик хотел уничтожить, контролировали прокат и были достаточно осторожны, чтобы не давать Куику в руки нож, которым он мог перерезать им горло. Теперь он, кажется, выработал план, как обойти их и представить свой фильм непосредственно публике, если ему когда-либо удастся его снять.
Брукс помрачнел и не без причины. Как близкий друг Куика он не мог отказаться работать с ним; как зять Лео Стоуна, получавший большую выгоду от существования киностудий, он приходил в ужас от тех последствий, к которым это могло привести, начиная с того, что скажет Натали.
Что касалось Вейна, то он был актером и иностранцем – власть и сложная политика киностудий его не интересовали. Нельзя было сказать, что он несерьезно относился к игровому кино – ни один актер не мог такого себе позволить – но все же он считал его второстепенным приложением своему таланту.
Здесь он овладел многими приемами, но фокус заключался в том, чтобы применить эти навыки к чему-то стоящему, как он говорил Марти – снять фильм по Шекспиру или другому великому театральному классику. Директора киностудий не хотели даже говорить об этом, но Куик был в какой-то мере более сложной личностью и в глубине души жаждал «качества». Именно это заставило его поддержать Вейна, когда он предложил повезти «Ромео и Джульетту» на гастроли по всей стране, чтобы показать классику американскому народу. Вейн знал, что Куик любит рисковать, мечтает о славе. Он был убежден, что талант Куика в организации шоу-бизнеса привлек бы и Шекспира, который сам жил в эпоху, когда травля быков собаками и паноптикум существовали бок о бок с театром.
Вейн угрюмо смотрел на шумящую вокруг него вечеринку, которая прибавит еще двадцать пять тысяч к его долгу. Площадка была заполнена танцующими. Люди, казалось, веселились от души, что редко бывало в Голливуде. Создавалось впечатление, что жизненная энергия Фелисии и ее красота побуждали гостей проводить время в свое удовольствие. Она умела заставить даже самого скучного из гостей почувствовать себя остроумным и очаровательным. Когда Фелисия выступала в роли хозяйки, самые заурядные дамы расцветали как настоящие красавицы, уродливые мужчины становились привлекательнее, люди, которые никогда не улыбались, начинали рассказывать забавные истории.
Фелисия расходовала свою энергию, будто обладала неисчерпаемым ее запасом, бездумно тратила ее на посторонних людей, на слуг, на разные мероприятия, тогда как Вейн давно научился беречь свою и тратить ее только на работу. Снова и снова он объяснял ей, что любой актер или актриса обладают ограниченным запасом энергии – или лучше сказать, чувства – и весь процесс актерской игры заключается в том, чтобы направить эту энергию непосредственно на персонаж, который ты играешь. Великие актеры – а их рождается один-два на целое поколение – расходовали свою энергию рационально, как атлеты, экономя ее для наиболее важных моментов. Для атлета это был прыжок в высоту или рывок перед финишем; для актера – монолог Гамлета, обращение Лира к стихиям природы, звериный крик Эдипа, когда он понял, слишком поздно, что боги сделали с ним.
Вейн следил за Фелисией, как она переходила от одного партнера к другому, смеялась, улыбалась, посылала воздушные поцелуи и танцевала все быстрее и быстрее, как будто не могла остановиться и отдохнуть… Единственный способ укротить эту энергию, подумал Вейн, как можно скорее вернуть ее к работе, к такой, которую они могли бы делать вместе, чтобы она находилась у него под присмотром. Вновь ввязываться в авантюрный проект Марти Куика было бы ошибкой, решил он.
– Боюсь, это не для нас, Марти, – сказал он. – Извини.
Сопротивление, даже самое вежливое, всегда возмущало Куика.
– О чем ты говоришь, черт побери? – рявкнул он.
– Фелисии нужна роль, которую она могла бы сделать без лишнего напряжения. Простой, тщательно продуманный фильм вроде «Повести о двух городах» с серьезным режиссером и строгим графиком съемок.
– Ты рехнулся, Робби. Я говорю о фильме, который прославится больше, чем «Унесенные ветром», больше, чем «Рождение нации».
type="note" l:href="#n_32">[32]
Я уже договорился с Дали
type="note" l:href="#n_33">[33]
о создании костюмов. Стравинский
type="note" l:href="#n_34">[34]
напишет музыку. Я подумываю о том, чтобы заказать Т. С. Элиоту
type="note" l:href="#n_35">[35]
сценарий, по крайней мере, какую-то его часть…
Лицо Куика загорелось воодушевлением. Его планы всегда предусматривали участие самых выдающихся людей в области культуры; от одних он добивался согласия силой своего характера, от других – ловко используя их жадность. Большинство уступали, только чтобы избавиться от Куика, считая, что в конце концов из его затеи ничего не выйдет, что обычно и случалось.
– Дали – это было бы великолепно, – восторженно сказал Рэнди Брукс.
– Еще бы, – раздраженно бросил Куик. – Могу вам прямо сказать: эскизы костюмов он сделает. – Он мрачно посмотрел на Брукса.
– Дело в том, – продолжал Брукс, уловив ход мыслей Куика, – что ты тоже будешь великолепен, Робби. Дон Кихот и Санчо Панса – Боже, мы могли бы вместе сделать нечто грандиозное! Это было бы как в Бристоле, когда Тоби Иден играл Фальстафа, а ты – судью Шеллоу…
type="note" l:href="#n_36">[36]
Вейн удивленно поднял бровь. Рэнди, оказывается, знал о его карьере больше, чем он сам. Тогда в Бристоле он чувствовал, как бывало не раз, что Тоби затмил всех других исполнителей – и не удивительно, ведь Фальстаф был более выигрышной ролью. И вообще Тоби всегда легко находил ключ к сердцам зрителей, тогда как Вейну приходилось за них бороться.
Сейчас он должен был признать, что идея сыграть вместе с Рэнди Бруксом была заманчивой. Мысленно он представил себе картину: он сам верхом на худой кляче, с бородой, длинным носом и густыми бровями, в пыльных доспехах, а рядом Рэнди на осле – преданный слуга, который на деле умнее своего хозяина и тверже стоит на земле, для него плоть важнее духа.
В жизни, как и в искусстве, подумал Вейн, настоящую мудрость воплощает шут, потому что шут всегда видит истину вещей: что власть – только притворство; любовь – самообман, попытка представить похоть более тонким, благородным чувством; честолюбие – просто череда ступеней, которые ведут к неизбежному падению.
Вейн всегда мечтал играть комедийные роли, но когда он попробовал Фальстафа, то остался недоволен собой.
– Недостаточно просто привязать себе толстый живот, старина, – сказал ему тогда Тоби. – Важно, чтобы этот живот был у тебя в мыслях.
Сейчас несмотря на искушение, Вейн стоял на своем.
– Тогда в Бристоле Тоби превзошел меня, – сказал он. – Сейчас все иначе. Ни я, ни Фелисия не можем участвовать в сложном долгосрочном проекте, каким бы интересным и заманчивым он ни был. Мы должны поработать на студии, недолго, заработать денег, чтобы расплатиться с долгами и потом вернуться домой. Я польщен твоим предложением, Марти, но сейчас неподходящий момент.
– Ты поступаешь недальновидно, Робби. Это твоя ошибка. Послушай моего совета…
Вейн резко оттолкнул бокал с шампанским.
– Я уже послушал твоего совета, – взорвался он. – В результате мы с Фелисией имеем долгов на четыреста тысяч долларов.
Куик усмехнулся.
– Враки! Я советовал прекратить турне еще в Чикаго. Слушай, я понимаю, что ты плевать на меня хотел, ладно. А как тебе такой вариант? Тебе нужны четыреста тысяч долларов? Ты их получишь. Более того, я заплачу вам по четыреста тысяч каждому, если ты подпишешь со мной договор. Авансом, друг мой, без обмана.
Брукс присвистнул.
– Этого же огромные деньги, – воскликнул он, вытаращив глаза, будто Вейн мог этого не понять.
– Да. И ты получишь столько же, Рэнди. Я сделаю еще лучше. Я дам вам каждому процент от проката. Это больше, чем может предложить Лео Стоун. Подумайте об этом!
Вейн задумался. Это действительно была огромная сумма – более чем в три раза превышающая то, что каждый из них мог заработать на обычном фильме. Все равно у него не было желания подписываться под тем, что могло растянуться на долгие годы работы, в течение которых Куик будет управлять его жизнью.
– Спасибо, Марти, – сказал он, – но я уже все решил.
Куик докурил сигару, достал другую, откусил кончик и выплюнул его. Тут же из тени вынырнул один из его приспешников с коробком спичек «Суон Веста».
Марти Куик всегда выискивал какие-то мелкие детали, которые могли бы прибавить ему значимости. Он, без сомнения, узнал о спичках «Суон Веста» в Англии, догадался Вейн, так же как о ботинках от Лобба и портных с Савил-Роу, в Париже – о галстуках Шарве, шелковом нижнем белье и шампанском «Редрар Кристал». Кто кроме Куика мог набраться нахальства, чтобы в ресторане подойти к герцогу Виндзорскому и спросить, где он заказывает свои рубашки? Кто еще мог узнать у Уинстона Черчилля, где изготовлены его сигары, и потом купить долю на этой плантации?
Когда Джон Гамильтон Три, самый величественный и высокородный из нью-йоркских финансистов, отказался дать согласие на брак своей дочери с Куиком, Марти предложил купить у него семейные портреты прямо в гостиной особняка Три на Пятой авеню, под картиной, на которой был изображен Мейкпис Три, подписывающий Декларацию о независимости. Подход Куика к жизни был таким же, как у Вейна к актерской профессии, и именно это заставляло его терпеть Куика, хотя он сознавал, что иметь Куика в числе друзей, все равно что иметь собаку, которая кусается.
Куик похлопал его по плечу.
– Эй, раз ты уже принял решение, не переживай, – сказал он, безуспешно стараясь скрыть за беспечностью тона свое раздражение. – Забудь об этом.
Раздался барабанный бой, и Вейн заметил, что Фелисия посматривает в его сторону. Вечер был устроен в честь Рэнди Брукса, так что по местной традиции он не мог закончиться без приветствий почетному гостю.
– Эй, пришло время для нашего дорогого гостя! – воскликнул Куик и, схватив Рэнди за руку, потащил его в центр зала, будто это он был хозяином. Вейн с натянутой улыбкой последовал за ними.
Он обнял Фелисию за плечи, сразу заметив, какой она была разгоряченной. Ее лицо пылало, глаза были неестественно расширены. Ясно, что она переутомилась. Может быть, им удастся скрыться в Палм-Спрингз и побыть там в загородном доме Бруксов вдвоем…
Он откашлялся, понизил голос на октаву, как он научился это делать для шекспировских ролей, требующих низкого голоса, Отелло, например, или Лира, и, взяв бокал с шампанским у проходившего мимо официанта, поднял его и сказал, просто и с достоинством:
– Я хочу предложить тост за нашего дорогого друга Рэнди Брукса.
Ему не пришлось напрягаться, чтобы гости услышали его сквозь гул разговоров. Его голос наполнял собой театральный зал без всякого труда – или усилителя. Его дикция была такой точной, такой безупречной, что невольно наводила на мысль об великом музыканте, играющем простую мелодию. Даже эта пестрая публика, которая все на свете видела и слышала, замолчала. В Англии, где хороший английский ценили гораздо больше, многие считали, что у Филипа Чагрина голос лучше, чем у Вейна (и это мнение разделял сам Вейн), но Вейн долгие годы упорно работал, чтобы сравняться со своим соперником, и наконец приобрел глубину звука, какой не было у Чагрина. Голос Чаргина был подобен изысканной гравюре, но голос Вейна был богатым, полным красок. Публика слушала его так же, как смотрела бы на танец Павловой или слушала бы пение Карузо.
– Мы с Фелисией, – Вейн прижал ее к себе и улыбнулся ей, – здесь приезжие. – Он помедлил. – Но не чужие, – добавил он. – Потому что вы дали нам возможность почувствовать себя как дома.
Он посмотрел прямо на Лео Стоуна. Это был старый театральный прием: всегда выбирать в зале одно лицо и обращаться к этому человеку, будто он или она и есть вся публика.
– Это действительно так. У нас общий язык, общая система ценностей, общая культура. – Он улыбнулся. – Культура Шекспира. И Диккенса. – Его «Повесть о двух городах», например, подумал Вейн. Интересно, пойдет ли Стоун на то, чтобы заплатить им хотя бы по сто пятьдесят тысяч на каждого? – И никто здесь не был добрее и дружелюбнее к нам, чем Рэнди и Натали Брукс, наши соседи и друзья. – Он высоко поднял бокал и ощутил, как по телу Фелисии пробежала легкая дрожь. На мгновение ему показалось, что сейчас она начнет хихикать, но потом решил, что она, вероятно, просто дрожит от холода.
Он прервал свою речь, чтобы посмотреть ей в лицо, и со страхом увидел ее рассеянный взгляд. Он крепче прижал ее к себе и нежно улыбнулся ей.
– Радость и любовь друзей – вот то, что надо стремиться заслужить, – сказал он.
Рэнди Брукс, дурачившийся, будто был готов отразить град шуток в свой адрес, оказался застигнутым врасплох глубоким чувством слов Вейна и даже немного смущен. На мгновение он почувствовал себя неловко, стоя в свете прожектора рядом с Куиком с одной стороны и Натали – с другой.
– …Любовь друзей, – продолжал Вейн, чувствуя, как Фелисия начинает потихоньку слабеть в его руках. Он помолчал, внезапно с удивлением осознав, настолько искренне он чувствовал то, о чем говорит, и услышал рядом с собой, как Фелисия начала тихонько хихикать, а затем разразилась громким смехом, который зазвенел в тишине. Он был резким и каким-то дьявольским.
Если бы пришлось описывать его, подумал он, чувствуя, как внутри него все холодеет, то его можно было бы назвать «язвительным» или «горьким». Он был высоким по тону, как звук разбившегося стекла, и мгновенно породил мертвую тишину. Вейн почувствовал, что весь покрылся холодным потом, как тогда в Сан-Франциско, когда он висел на перилах балкона. Он ощущал со всех сторон устремленные на него испуганные глаза, будто он забыл свою реплику.
– Любовь, – медленно произнесла Фелисия, продолжая смеяться. – Да, расскажи им о любви, Робби.
У Вейна свело челюсти, но он заставил себя улыбнуться.
– Любовь, – как автомат повторил он. – Конечно. Дружба и любовь…
Но пока он отчаянно искал слова, которые он мог бы сказать о дружбе и любви, он увидел, как губы Фелисии, изящные и прекрасные как всегда, зашевелились, и услышал ее голос, настолько громкий, что он долетал до каждого угла просторной палатки.
– Робби, дорогой, – своим мелодичным голосом произнесла она, подняв на него сияющие глаза. – Скажи мне – почему ты больше не хочешь трахаться со мной?




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Идеальная пара - Корда Майкл


Комментарии к роману "Идеальная пара - Корда Майкл" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100